Жанр: Драма

Рой

сторінка №16

подняли и ходят, смотрят. А орут - мать ты моя! Одному кажется - криво,
другому - прямо.
Чуть за грудки друг дружку не берут. И ведь все правы были! Все, как один. Токо
беда-то в том, что с
разных сторон смотрели. Я потом ходил вокруг церквы, глядел. И так и эдак
глядел. Мои-то еще
заподозрили, мол, не к попам ли я подался. Все правы были. С одной стороны
смотришь - прямо, с
другой - криво. Это кто где стоит и кто откуда смотрит. А крест-то прямо стоит!
- Хороший ты мужик, Мефодий, да тоже слепошарый, - сказал старец. - Всю
жизнь по тайге
жил да молился. И свету белого так и не посмотрел. Религия - дурман, разве не
слыхал? Бога-то нету!
- Так-так, - заведенно бормотал кержак. - Хорошо пожили, хорошо помолились.
Теперь вот
где так помолишься? Все керосином залили, все пожгли, потоптали. А молиться надо
в чистом месте,
чтобы дурману не было... Так-так...
С горем пополам удалось-таки сговорить Алешку ехать в Стремянку. Он позволил
усадить себя в
машину и довезти до магазина, возле которого толпился народ, - ждали открытия.
- А мне ведь в магазин надо! - заявил старец. - Люди-то стоят.
- Пускай стоят, мы домой поедем, - Заварзин тронул машину, но Алешка начал
дергать дверцу,
намереваясь выскочить на ходу.
- С народом хочу говорить! - кричал он. - Пустите меня, пустите!
Василий Тимофеевич едва успел защелкнуть фиксатор замка и прибавил скорости.
- К народу пустите! - не унимался Алешка. - К народу!
Сергей приехал к бывшему учителю под вечер. Сергей Петрович водил его по
пасеке, что-то
показывал и говорил сам. И снова увлекался, рисовал перспективы стремянских
гарей, если на них
образовать не один - несколько пчеловодческих совхозов.
И теперь Сергей был благодарен ему, может, пронесет, как в школе, - зазвенит
звонок, и его не
успеют спросить. Он слушал Вежина и думал о своем походе в российскую Стремянку.
Как в полном
одиночестве прожил ночь на красной, вспаханной земле, как бродил по безликому,
замшелому
кладбищу и бегал за призрачной мельницей.
- Ну, а ты-то, ты что нажил? - вдруг спохватившись, спросил бывший учитель.
- Хвастайся!
- Что нажил - все почти бросил, - неожиданно для себя признался Сергей. -
Хочу назад, в
Стремянку хочу.
- Вот как? - удивился Вежин и почему-то обрадовался. - Значит, захотел... А
что? В этом есть
смысл. Даже, скажу, великий смысл.
- В чем?
- Да в твоем возвращении! - Он приобнял Сергея. - Могу растолковать.
Любопытный
момент!.. Понимаешь, люди издревле занимались бортничеством, почитали пчелу и
жили рядом с ней.
И многое переняли для себя из жизни пчелиной семьи. Есть у пчел замечательный
инстинкт -
возвращение на старое место. Куда бы пчелу ни занесло, она обязательно прилетит
к своему улью. И
если снять его с места и отнести куда-нибудь в сторону или спрятать, то
возвратившиеся пчелы
привьются к колышкам, на которых стоял улей, и будут сидеть там сутками. У
человека есть точно
такой же инстинкт, потому что его всегда тянет к месту, где он родился или
долгое время жил в
детстве. Для человека неестественно бродяжничество. Стремянка прижилась в Сибири
не потому, что
здесь нашла достаток. Потому что приехала сюда роем, семьей, и продержалась
здесь до сегодняшнего
дня только по этой причине. Отрываться от своей семьи - гибель. Но человек
научился наступать на
горло себе и своему инстинкту ради каких-то высших интересов. И, живя этими
интересами на
чужбине, он выхолащивает свою жизнь. Человек не может быть цельной личностью,
если потерял эту
великую тягу к старому месту.
- Но меня не тянет сюда, - сказал Сергей. - Просто некуда деваться... А
здесь отец.

Вежин рассмеялся и потянул Сергея к калитке:
- Поехали! Я тебе одного тут покажу... Тоже не тянуло, а теперь от Стремянки
не оторвешь!
От пасеки Сергея Петровича была еще одна дорога, не наезженная как следует,
в ухабах, петлях и
объездах. Часа полтора Сергей ехал за бывшим учителем, и ему казалось, что они
беспорядочно
кружатся в пространстве гарей и шелкопрядников. Наконец они выехали к пасеке,
обнесенной
двойным рядом колючей проволоки. Сергей с опаской глянул на заходящее солнце, но
Вежин, угадав
его мысли, показал на заросшие травой колеи проселка, который вел прямо в
Стремянку.
Изба Виктора Ревякина, - а скорее, не изба - эдакий старинный русский
теремок с резными
наличниками, с гульбищем под окнами, с высоким, на две стороны, крыльцом, -
напоминала
сказочный домик. И если бы не колючая проволока, то можно было подумать, что все
это снится либо
живет здесь какой-нибудь старичок, досужий на выдумку и чудачество. Похоже,
строительство еще
продолжалось. Деревянная резьба не успела потемнеть на солнце, и лишь кое-где
вытопилась смола,
кругом лежали щепки, обрезки бревен и досок. Однако вместо старичка вышел
молодой парень в
рубахе под старинным пояском, и когда Вежнн торжественно представил хозяина,
назвав Виктором
Васильевичем, а затем, сославшись на дела, откланялся, тот радушно пригласил
Сергея в избу,
разговаривал, как со старым знакомым, без церемоний и натянутости. Пока гость
оглядывал стены,
тоже украшенные барельефно вырезанными досками, богатырями на конях,
всевозможными масками
бородачей, Виктор Васильевич выставил на стол деревянное блюдо с хлебом, вареную
картошку и
горшок со сбитнем. Сергей заметил в углу, на полке, искусно вырезанную из
цельного куска дерева
пятиглавую церковь. Стены, все пристройки, приделы, купола с крестами и даже
оконные решетки -
все было без явных стыков. Он потрогал искусственно состаренную древесину.
- Удивительно, - не сдержался Сергей. - Сколько работы... Неужели без
единого шва?
- Пол вставлен, ты посмотри, - бросил хозяин. - Месяц сидел зимой. Летом
некогда
заниматься, пасека... И медведь тут меня тревожит... Давно хотел познакомиться с
тобой, Вежин
рассказывал...
- Ювелирная работа...
- Да, ничего вышла церковка, - проронил он. - Самому не верится... Но это же
копия! Хорошо
сделанная копия... Наш век - век копиистов. Подражатели мы, обезьяны...
Виктор Васильевич расхаживал, босым по чистым, отскобленным половицам.
Ступни ног его
были узкие, длинные и сухие - верный признак человека, выросшего в квартирнодачных
условиях.
Не бегал, он босым по лесам, по камням и пашням...
- Кстати, ты когда собрался переезжать в Стремянку? - вдруг спросил он и, не
дав ответить,
добавил: - Когда переберешься, я тебе еще кое-что покажу... Но все это - увы -
не искусство! Мы
же растеряли, растрясли свое искусство, на чужое бросились... А вот мастер,
который в натуре эту
церковку поставил, с одним топором, - вот он творил искусство. Нам не дано, мы
нынче -
беспросветная серость.
- Я бы не сказал, - улыбнулся Сергей. - Сделать такую копию...
- Ты погоди, не перебивай, - Виктор Васильевич пригласил к столу. - Слушай и
не проводи
никаких параллелей... Появляется на свете гений - не важно, с топором, с кистью
или пером, -
творит чудо, создает целую школу, тянет за собой несколько поколений. Но кому он
нужен, гений,
кроме своих учеников? Никому. Потому что рядом расцветает буйная серость. И как
только она не
реанимирует свою мертвечину! Какое только искусственное дыхание ей не делает - и
в рот, и в нос,
и... И процветает! И гений ей не нужен!.. У меня есть одна знакомая, между
прочим, писательница.

Женщина уже в возрасте. Вот она так все объясняла: горы состоят из вершин,
хребтов и впадин. Гении
- это вершины, а мы - все остальное: взгорки, бугры, овраги и пропасти в том
числе. Поэтому мы
имеем полное право на существование, иначе не будет гор. Не могут же горы
состоять из одних пиков?
Абсурд!.. Не плохо, да? Главное, базу подвести под себя, и живи на здоровье. Она
так и делала:
выпускала свою серую продукцию, поддерживала всех серых и пальцем не шевельнула,
чтобы хоть на
склон забраться. Устраивали бугры в долине... Ладно, это не важно. Что дальше?
Гений уходит, и
тогда вся серость начинает кричать о нем на каждом углу. И сама вроде
приобщается к гениальному.
Опять неплохо... Но к концу века накапливается новая энергия гениальности.
Происходит взрыв! Он
рождает нового гения, и все повторяется сначала. Но в наше время обольщаться не
приходится, хотя
мы и живем в конце старого века. Так сказать, на пороге взрыва... Взрыва не
будет. Улавливаешь
мысль?
- Пока нет, - замялся Сергей. - Вернее, понимаю, но...
- Тогда слушай дальше, - прервал хозяин. - Объясню популярнее... Возьмем
пчелиную
семью. Пока цветут цветы, пока у пчел есть взяток - они не роятся. Природа
мудра. Они работают.
Они засеянную детку выбрасывают и ячейки забивают медом. Для них важнее труд,
пища. Но вот
отцвели в саду цветочки, взятка нет, и тут начинается роение. Бунт начинается в
семье, разделение!
Матку новую выкормили! Матку, понимаешь? Сами ее выкормили!
- Странно, а у моего отца пасека какая-то, - снова замялся Сергей. - Они в
любое время
роятся. Он уж замучился, жаловался...
- Это исключение, которое подтверждает правило, - заметил Виктор Васильевич.
- Так вот,
наш век на исходе, а мы роиться не собираемся. Взрыва не будет! Нам свою матку
не выкормить.
Молочка у нас нет, фермента! Растеряли мы его, на копии обменяли.
Он встал, озабоченно выглянул в окно и, извинившись, куда-то вышел. И скоро
под потолком
медленно раскалилась нить лампочки - на улице темнело.
- Да будет свет! - сказал Виктор Васильевич, вернувшись. - Кстати, у твоего
отца старец
живет...
- Знаю, знаю, - упредил Сергей. - Я уже подумал о нем.
- Интересный старец! Над ним смеются, считают, из ума выжил, но мне нравится
он...
Страдание за свой народ. А ну найди нынче такого чудака, который бы в монахи
пошел за народ?
- Да, - грустно усмехнулся Сергей. - Сегодня только к народу рвался... А
народ в очереди
стоял, в магазин. Правда, чужих много...
- Забыл добавить, - спохватился хозяин. - Ты подумал, что я ни во что не
верю... Знаешь, мне
люди в Стремянке нравятся. Буянистый народ, бесшабашный, энергию девать некуда.
Ну, еще и с жиру
бесятся... А надо дело делать. Мы много чего понимаем, но ничего не делаем...
Вот ты, к примеру. Что
ты сделал в своей жизни? Диссертацию защитил? А кому она нужна, кроме тебя?
Науку сдвинул?..
Ничего ты не сдвинул. А сам сдвинешься там, это точно.
- Вы меня хотите в чем-то убедить? - спросил Сергей.
- Да ты сам уже убедился. Теперь не тяни, переезжай в Стремянку. Возьмешь у
отца пчел на
развод и ставь пасеку. Я тебе место подыщу где-нибудь поближе. Будем жить на
природе, возле пчел.
- Я как-то возле людей больше привык, - засмеялся Сергей. - Да и с пчелами
никогда не
работал.
- Научишься! - бросил Виктор Васильевич. - Дело не хитрое. Будешь заниматься
своей наукой
и пчелами. Во-первых, у тебя будут деньги, а значит, и руки себе развяжешь.
Сергей молчал.
- Я тебя не тороплю, - сказал Виктор Васильевич. - Этого сразу не объять
умом. С этим нужно
сжиться, чтобы поверить.

- Вы никогда не занимались каратэ? - спросил Сергей. - Или йогой, дзэнбуддизмом?

Виктор Васильевич рассмеялся.
- Это наши идеологические антиподы?
- Ваши?.. Значит, вас уже несколько или... много?
- Есть люди, которые разделяют эти идеи, - уклончиво ответил хозяин. - В
частности Сергей
Петрович Вежин, твой учитель... Ты оставайся у меня. Время - полночь, дорога
незнакомая. А я тебе
кое-что еще расскажу.
- Ладно, - пообещал Сергей и встал. - Я воздухом подышу.
- Только к проволоке не подходи, - вслед предупредил хозяин. - Я уже ток
пропустил...
Сергей прикрыл за собой дверь и долго стоял, осмысливая эту его последнюю
фразу. Потом
спустился с крыльца и тыльной стороной ладони тронул проволоку. Удар был
коротким и сильным, так
что отбило руку. Тогда он осторожно отворил калитку, придержал ее, чтобы не
хлопнула, и сел в
машину. Ему казалось, что стартер визжит очень громко, а свет фар и в Стремянке
видно. На какой-то
миг он совершенно серьезно ощутил, что чего-то боится, чего-то ждет - выстрела
сзади или окрика.
Он выключил фары и, оглянувшись, поехал по колеям незнакомой дороги. После
яркого света он
вообще ослеп в темноте, залетел в какую-то яму, наскочил на пень и, преодолев
этот детский страх,
все-таки зажег подфарники. В их бледноватом свете колючая проволока на
ограждении казалась
толщиной в канат, и тень от нее расчерчивала землю, как тетрадный лист...
15.
Перед защитой кандидатской, когда уже все было готово, Сергей вдруг не на
шутку засомневался.
Он перечитывал диссертацию, доклад и начинал бубнить, что его обязательно
зарубят, смахнут
головенку если не на защите, то в ВАКе. Рецензенты уверяли, что все будет в
порядке, даже кое-что
пойдет на "ура", приятели говорили, мол, дурак, давай быстрее на защиту, пока не
перешибли тему,
пока не разворовали и не выщипали козырные мысли и факты, но сомнения мучили еще
больше. Он
уже и вычитать только что отпечатанную диссертацию не мог, взгляд останавливался
на ее заглавии, на
строчках, которые шли после слова "тема".
А тема была интересная, острая и свежая - "Самореализация личности в
произведениях русской
классической литературы". Все было построено на грани, на стыке
литературоведения и философии, и
звучало очень современно, так как все науки в последнее время бросились искать
новое именно на этих
гранях и стыках. Взгляд натыкался на самую тему и дальше не шел, дальше все
казалось пустым и
никчемным, потому что, окажись сейчас на его месте Коля Гребнев, с которым их
когда-то столкнула
судьба, - возможно, все бы сделал иначе. Именно перед защитой Сергею чаще всего
вспоминался этот
бесшабашный парень Коля Гребнев, неожиданно появившийся и так же исчезнувший три
года назад.
После университета Сергей два года ждал аспирантуру. Уже была и тема - та
самая,
"самореализация личности...", был научный руководитель Иван Поликарпович,
профессор из бывших
шахтеров. То ли от прежней работы в забое, то ли под грузом кафедральных забот
ходил он всегда
сгорбленным, так что его мощные руки как бы болтались впереди туловища. К Ивану
Поликарповичу
относились уважительно, хотя многие недолюбливали его, считали грубым и
мужиковатым, однако
признавали за ним силу - он везде грудью защищал свою кафедру, мог обидеть сам,
но не давал в
обиду своих ни декану, ни ректору. С чьей-то нелегкой руки и студенты, и
преподаватели за глаза
называли его Девой - Иван Поликарпович в пятьдесят лет все еще ходил в
холостяках.
Очередь в аспирантуру устроена была примерно по тому же принципу, как и
магазинная или на
паромную переправу. Ее нужно было выжидать и попутно сдать кандидатский минимум.

Сергей
выстоял ее до конца, однако перед самым его зачислением Дева вдруг привел Колю
Гребнева. Он
закончил университет года четыре назад и, говорят, сидел где-то в деревне и учил
ребятишек в школе.
- Сначала Коля поучится, потом ты, Заварзин, - сказал Дева. - Ты еще год
поболтайся и
приходи.
Сергей вернулся домой и рассказал Ирме, что ему еще год придется сидеть в
Обществе охраны
памятников, собирать взносы или попросту болтаться без дела. Ирма сначала даже
не поверила, потому
что еще вчера с зачислением в аспирантуру был полный порядок. А поверив,
умчалась куда-то,
пропадала до позднего вечера. Пришла она усталая и, кажется, расстроенная.
- Ирма, ты не бегай и не хлопочи, - сказал он. - К чему теперь шум? Коля
Гребнев уже
зачислен. А Дева на меня рассердится.
- Ты пойми, этот Дева своих тянет, - объяснила Ирма. - У него тактика такая:
подержит на
периферии, а потом тянет. По-твоему, это справедливо?
- Коля - хороший парень...
- Таких хороших, знаешь, сколько? Не бойся, никакого шума не будет. И Дева
даже не пикнет.
- Но как я с профессором потом разговаривать-то буду? - возразил Сергей. -
Если взял
Гребнева, значит, необходимость была... Как я в глаза-то ему посмотрю? А Коле?
Мы ведь живем под
одной крышей!
- Сережа, ты как мальчик, честное слово, - возмутилась она. - Тебя локтями
толкают, а ты...
- Что же, и мне толкаться?
- Пока я за тебя толкаюсь, - засмеялась Ирма, но глаза оставались усталыми.
- Мне
приходится стоять за тебя... Ты посмотри на этого Колю и поучись.
Через два дня Сергею передали, чтобы явился на кафедру к Деве. Иван
Поликарпович встретил
его, как всегда, разве что хмуроват был сильнее, чем обычно. Про Колю Гребнева
он ничего не
говорил, даже не помянул, словно его и не существовало и словно не существовало
прежнего их
разговора про год отсрочки. Дева сказал, что Сергей зачислен, что ему надо
готовить первый план
занятий, и лишь перед его уходом неожиданно проворчал:
- А ты силен, силен, Заварзин. В забой бы тебя... Ладно, поглядим, сколько
на-гора дашь.
Когда он прочитал последнюю редакцию диссертации, то для разговора
неожиданно пригласил к
себе домой - сослался на болезнь. Сергей бывал у него и раньше. Профессор жил в
деревянном
особняке, построенном когда-то своими руками на окраине города. Со всех сторон
на него уже
наступали многоэтажные коробки, и, похоже, дни деревенского пятистенка были
сочтены.
Дева был здоров, но чем-то обеспокоен. Он торопливо расстелил скатерть на
круглом старинном
столе, принес вазочки, чайник, чашки и в последнюю очередь диссертацию.
- Заварзин, а ты откуда родом будешь? - вдруг спросил он.
- Как сказать, - замялся Сергей! - Из нашей области...
- Значит, деревенский... А как деревня называется?
- Стремянка...
- Вон как, - засмеялся Дева. - Не слыхал... Стремянка... Почему так названа,
не знаешь?
Сергей с пятого на десятое рассказал ему о вятских переселенцах и о том, что
где-то в России есть
еще одна Стремянка, откуда и пришло название села.
- Так ты что же, вятский? По твоему говору я бы не сказал... У тебя говор
правильный,
московский какой-то. Неужели в деревне на диалекте не говорят?
- Говорят, - подтвердил Сергей. - И я говорю, когда дома... Автоматически.
- Значит, вятский. Значит, это ваши, вятские, корову на баню затаскивали?
- Ерунда, - смущаясь, сказал Сергей. - Вранье...
- Я тоже так думаю, - подхватил Дева. - Вятский - народ хватский, семеро
одного не боятся.
А один на один - все котомки отдадим.

- Тоже вранье, - бросил Сергей.
- Скорее всего, - неопределенно сказал профессор и хлопнул по диссертации. -
Так вот, вятич
ты мой. Опус ты сочинил дерьмовый. Все на месте, все правильно, а все равно
дерьмо. Другому бы я
посоветовал еще год-другой покряхтеть. Но ты защитишься. И ВАК пройдешь. Да...
Семеро одного не
боятся. А вот один на один... Нет в этом опусе чего-то такого... Вятского
диалекта, что ли.
Московский он какой-то... Мой тебе совет: когда будешь сочинять докторскую, -
попробуй думать
по-вятски. Наплюй, что тебе говорят, и думай по-своему.
Он вдруг забеспокоился и вышел на улицу. Около получаса Сергей ходил возле
книжных полок,
машинально брал какие-то фолианты дореволюционного издания, листал и думал.
Оценка - дерьмо -
вовсе не смущала. У Девы их всего было две - дерьмо и уголек. Точно так же он
оценивал людей,
собак, книги и погоду. Беспокоило другое: профессор постоянно намекал ему на
связи, на чье-то
покровительство и заступничество. Видимо, не забыл и не мог простить ему Коли
Гребнева,
отчисленного из аспирантуры, как позже выяснилось, за пустяк - не сданный
экзамен кандидатского
минимума по иностранному. Обычно за это не отчисляли, а лишь обязывали досдать в
короткий срок.
Причина-то была известная - Коля залез без очереди, занял чужое место. Да,
Сергею вернули
незаконно отнятое, но ведь из-за этого кто-то пострадал! И теперь на кафедре,
пока жив Дева, будет
считаться, что пострадал-то Коля Гребнев. Будь Сергей прав сто раз, а помнить и
жалеть станут его.
Коля должен был появиться через год, но не появился и через два, и вот уже через
три... Что написал
Сергей, теперь известно всем, а что мог написать Коля Гребнев?
Профессор вернулся как ни в чем не бывало, сел к столу. Только синяя
угольная рябь на его лице
почему-то теперь бросалась в глаза.
- Но во всяком этом дерьме, - он снова похлопал переплет диссертации, - я
нашел один
уголек. Вот он и греет. И меня греет и диссертацию. Только он еще не вылежался,
буроватый еще, золы
от него много. Он у тебя здесь, как корова на бане. Ты понял?
- Понял, - сказал Сергей, хотя ничего не понял.
- Я сначала думал, ты его где-то украл, - продолжал Дева со знакомой
откровенностью. - Спер
под шумок или... подарили тебе его, что ли, за красивые глаза. Но если ты
вятский, да еще из деревни
Стремянки, то не похоже... На угольке этом такой диалект, такой блеск
чувствуется. Плохо, что ты до
настоящего не добрался... Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?
- Не понимаю, - признался Сергей.
- Это хорошо, - профессор выглянул в окно, однако тут же задернул штору. -
Значит, свой
уголек, не чужой... Самореализация личности через страдания. Это ты верно, это
наш, русский уголек.
Все мордой об лавку... Хоть в русской классике, хоть в русской жизни.
Сегодняшнюю имею в виду...
А у тебя самого как с самореализацией? Ну, ты защитишься, получишь доцента. А
как же твоя
концепция? Когда страдать-то? - И тут же замахал руками, снял все свои вопросы.
- Все-все, мне
некогда! Забирай опус и топай. Привет жене, детям, если есть. На защите моей
помощи не жди. У тебя
над каждым плечом по ангелу висит.
Сергей едва смолчал, стиснув зубы, опустил диссертацию в портфель и пошел к
порогу.
- Нет, погоди! - Дева поймал его за рукав. - Погоди, вятский, парень
хватский... Хочешь,
щенка подарю? Тебе можно собаку доверить? Щенок породистый, чистокровный дог.
Правда, слепой
еще, из соски кормить надо...
- Хочу! - засмеялся Сергей, но ощутил, как веселость на лице каменеет и
превращается в маску.
Заломило в скулах...

Татуированное углем лицо Девы перекашивала какая-то невидимая судорога, один
угол грубо
слепленных губ опустился книзу, мелко дергалось синеватое веко.
- Собака у меня ощенилась, - тихо проговорил он. - Неделю как... А двадцать
минут назад
пропала. Четыре уголька... Но куда я с ними? Возьми! Вырастишь, и будет тебе
верный друг.
Щенок выбрал его сам. Он выполз из гнезда, ткнулся Сергею в ноги, запищал,
ощущая рядом
сильное и взрослое существо. В придачу Дева дал бутылочку с соской и наставление
по воспитанию
собаки.
Дома Сергей сделал гнездо в углу коридора, дня два терпеливо возился с ним,
однако щенок не
грел душу. Дева сказал верно: из этого живого комочка еще следовало вырастить
друга. А душе его
нужно было что-то сейчас, немедленно. Ирма глядела на мужа как на капризного
ребенка, которому
трудно угодить, да и неизвестно, возможно ли вообще. Похоже, она решила, что
Сергей переработал и
у него началась неврастения. Она сказала, что сейчас необходимо просто
хорошенько встряхнуть
организм - лучшее средство от сомнений и комплексов.
- Я тебя за месяц на ноги поставлю! - заявила она.
- Ты уже сделала все, что могла, - сказал он. - Теперь я сам. Хватит. А то у
меня такое
чувство, будто за ручку ведут, будто и в самом деле над каждым плечом по ангелу.
- Твой ангел - это я, - засмеялась Ирма, превращая разговор в игру, однако
он не поддержал.
- Скажи мне, ангел, как тебе удалось тогда вернуть место в аспирантуре? Ведь
за Колю Гребнева
был сам Дева.
- Пусть тебя это не волнует, - веселилась она. - Я добилась справедливости,
только и всего.
- Но как? Кто смог надавить на Деву?
- Твой Дева, допустим, не пуп земли. Нечего ему своих тянуть...
- Пока не скажешь - не отстану, - упрямо заявил он, чувствуя, что в любую
минуту может
взорваться. - И защищаться не пойду. Понимаешь, мне стыдно Деве в глаза
смотреть. Не могу... Он
все время подозревает в чем-то меня, недоговаривает. А иногда, кажется,
боится...
- И хорошо, что боится, - угадывая настроение мужа, серьезно сказала Ирма. -
Его надо
держать в напряжении. Все очень, просто, Сережа. Я пошла на переговорный пункт и
дозвонилась до
отца, а он помог... Что же ты думаешь, если мы тебя в семью взяли, так бросим на
произвол судьбы?
В то время Сергею еще было приятно, когда она говорила - мы тебя в семью
взяли. Она
частенько повторяла эту фразу, и он не слышал в ней ничего для себя зазорного
или унизительного.
Наоборот, напоминание о семье означало тогда его причастность к знаниям, к науке
и настоящей
культуре: казалось, именно это олицетворяет профессорская семья Ирмы, именно
этот дух жил в доме
ее родителей.
Он дал слово жене, что перестанет "комплексовать", и стал готовиться к
защите. Сомнения,
конечно, не рассеялись, однако после заседания кафедры появилась уверенность.
Диссертацию
оценили очень высоко, говорили о свежести темы, о глубоко научном подходе и
значительности
материала. А потом и вовсе по университету пошли слухи, что ожидается очень
интересная защита, что
диссертация тянет на докторскую; Сергея поздравляли знакомые с других
факультетов, дескать,
слыхали, ты какую-то жилу откопал на стыке двух наук, теперь давай жми, пока на
волне.
Где-то в глубине души, по коренной крестьянской натуре, он никак не мог
принять на веру все
услышанное. Казалось, говорили не о нем, а о каком-то постороннем человеке,
которому много чего
дается, у которого светлый ум и крепкая рука. Сам же он, испугавшись этих
разговоров, зажимал рот и
втягивал голову в плечи, словно ожидая удара. При этом хотелось крикнуть -
дураки! Вы что хвалитето?

Я там такого нагородил, такого!.. А если что и вышло, так случайно, я этого
и не хотел. Однако
дома, когда он заново перечитывал диссертацию, действительно находил много
интересных мыслей,
даже еще не оцененных как следует, не замеченных и не понятых рецензентами. И
про себя начинал
спорить с Девой, который вообще увидел только одну толковую мысль о
самореализации личности
через страдания.
Защищался он в зале, битком набитом людьми с разных факультетов, среди
которых были даже
преподаватели и аспиранты педагогического института. Все-таки он внутренне
готовился к борьбе,
хотя бы с оппонентами - как ни говори, защита, - но все прошло замечательно,
если не считать
одного выступления. Доцент с кафедры философии неожиданно заявил, что
диссертация еще сырая,
что в ней много погрешностей с точки зрения идеологии, много спорных моментов в
основной части и

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.