Жанр: Драма
Рой
...ося
железа, сквозь
хрипловатое бормотанье мотора любовно расшитые чехлы, рюшечки-оборки вокруг
стекол, клубки,
спицы в начатой вязке казались попыткой хозяйки скрыть какую-то неустойчивость в
жизни, ее
неестественность. Чем любовнее и краше была сделана эта маскировка, тем сильнее
она выдавала
ощущение неустроенности и обыкновенной бабьей беспомощности. Заварзин оттянул
край чехла и
увидел, что водительское сиденье прикручено к полозкам проволокой, причем
неумело, кое-как. Это
напомнило ему узловатые веревочные гужи на лесосеке в сорок втором году. В
глубоком снегу лошадь
то и дело выпрягалась, гужи либо рвались, либо съезжали с оглобель, и бабы
маялись, вязали на морозе
новые узлы, прикручивали какими-то веревочками, поясками дуги к оглоблям. Но
тогда была война!..
И вдруг стало понятно, почему отказала печка; хитрость была настолько
изобретательной с
женской точки зрения и настолько наивной с мужской, что он ощутил горячую волну
жалости и стыда
одновременно. Надо же было рвать провод, ехать из Запани в холодной кабине,
чтобы на несколько
минут почувствовать себя слабой... Что же такая дорогая цена-то стала бабьей
слабости?!
Василий Тимофеевич вспомнил, как она в начале лета ездила разбираться в
Яранку с
мальчишками-поджигателями. Ведь после ее визита учитель привел. своих архаровцев
просить
прощения, сами-то и не догадались бы прийти или не пожелали. Должно быть, жалкий
он был тогда и,
верно, слабый, если Катерина поехала за него заступаться. Привыкли считать, что
Катя Белошвейка -
девка оторви и брось, коль сама на машине гоняет и замуж не выходит. А это все
тоже чехол с
аппликацией; отверни его - там веревочные гужи, там такая нужда...
Он сходил в гараж, принес ящик с инструментами и железной мелочью, подобрал
детали и
наладил сиденье. Потом заглянул под капот, проверил масло, аккумулятор, подтянул
гайки, и, когда
вернулся в избу, Катерина уже домывала пол в прихожей. На кухне что-то жарилось,
парилось на всех
четырех конфорках.
- Ну и грязь же развели, - ворчливо сказала она. - За неделю не вывезти...
Ты, Василий
Тимофеич, когда баню топишь?
- По субботам, - Заварзин заглянул к старцу в комнату: тот сидел за столом
и, согнувшись над
своими письмами, пытался читать.
- Я приду постираю, - решительно бросила Катерина. - А то скоро и надеть
нечего будет...
Она вдруг выпрямилась, откинула с лица волосы.
- Я смотрю, Василий Тимофеич, ты всех приблудших к себе собираешь. Может, и
меня
возьмешь, я тоже одинокая.
Заварзин поймал ее взгляд и отвернулся.
- Замуж тебе надо, одинокая... Здоровая, красивая девка - чего ты ждешь?
Хоть бы родила, что
ли. Все бы успокоилась... Рожают же сейчас без мужиков?.. Гляди, дождешься.
- А я за миллионера замуж хочу, - засмеялась Катерина. - В моем возрасте
только по расчету
замуж выходят. Хоть за старика, но чтоб миллионер. Возьми меня замуж, Василий
Тимофеич? Если так
не хочешь - замуж возьми.
- Я еще не миллионер и не старик, - пробурчал Заварзин.
- Так я подожду! - хохотала она. - Какие мои годы? Господи! Лет через десять
ты заработаешь
миллион, а я как раз созрею! Всего-то будет сорок семь - баба ягодка совсем.
- Ладно, хватит, - оборвал Заварзин. - Печку я наладил, езжай... И в другой
раз провода не
рви. Там и без этого хватает...
- Какой ты догадливый, - сказала она и, убрав ведро с тряпкой, стала мыть
руки. - От тебя
ничего не скроешь, на три метра под землю... А что рядом творится - ни сном ни
духом. В лепешку
перед ним расшибись - не заметит!
- Все я вижу, Катя, - проронил Заварзин и притворил дверь кухни. - Только не
пойму.
- Что? Почему я возле тебя колочусь?.. Дура потому что...
- Я ведь старше тебя на двадцать лет. Старый уже, старик...
- Так сразу и старик? - она сверкнула глазами, скомкав полотенце, бросила
его на шкаф. -
Ладно, я больше навяливаться не буду, успокойся... А поэтому все тебе скажу!
Разговоров, пересудов
испугался? Как же - депутат, бывший председатель, вся жизнь на людях. Скажут,
сына на Белошвейке
женить хотел, а сам женился! Отбил у сына родного, можно сказать, на снохе
женился. Так?
- Вот этого я как раз и не боюсь, - глядя в пол, сказал Заварзин. -
Поговорили бы да забыли,
привыкли... А мы бы с тобой в Запани поселились. Там вид красивый, сразу две
реки видно и три
горизонта... Замечала? Особенно по утрам, когда туман поднимается, в три пелены.
И эхо там тройное.
Ночью коростели на лугах кричат, так и сосчитаешь, сколько. А когда кони на той
стороне пасутся,
слышно, как траву щиплют... Всю жизнь хотел в таком месте жить.
Катя слушала, опустив голову, и перебирала руками край скатерти. Где-то за
дверью слышался
ходульный стук: старец Алешка отчего-то беспокоился и расхаживал по коридору.
- Да ведь я прожил одну жизнь, в другом месте прожил, - помолчав, продолжал
Василий
Тимофеевич. - Пчелы вот мудро делают: старая матка берет половину семьи и уходит
из дома. И
будто другая жизнь начинается, другая семья. На что уж пчела дорогу к своему
улью помнит, а тут
забывает, если с роем ушла. Из памяти вон... Не могу же я отроиться от своего
дома и уйти. Это
значит, новую жизнь начинать надо, Катя. А куда же старую? В старой-то сыновья у
меня, внуки. Да и
прожито так - никогда не забудешь. В старости-то можно, как вот дед Ощепкин. Да
только это не
новая жизнь, так... Остатки прошлой доживают. Ощепкин свою, старуха его -
свою... Не возьму же я
тебя в мачехи своим детям?
- Думаешь, сыновья твои оценят это? - хрипловато спросила Катя и
распрямилась. - Думаешь,
нуждаются в тебе?.. Нуждались бы, так приезжали. Хоть бы письма писали...
- Сегодня только получил, от Сергея, - сказал Заварзин.
- В кои-то веки...
- Нуждаются, Катя... Они и сами не знают, как нуждаются. У тебя детей нет,
тебе трудно понять,
- он придвинул табурет и сел напротив нее. - Плохо они живут - это другое дело.
Чувствую,
стыдятся меня, говорить стесняются, а может, и боятся... Если я их брошу, одних
оставлю - им еще
хуже будет. Как совсем прижмет - и прийти-то не к кому. А не едут, значит, не
прижало еще как
следует, значит, еще сами барахтаются... Мне ведь, Катя, и писем не надо, я так
знаю, как им живется.
Душой чую.
- Мне такого не понять, - с каким-то вызовом бросила она. - Детей нет!.. И
не будет. Я, как
дед Алешка, проживу в одиночестве, зато лет до ста!
- Не обижайся, Катя, - он погладил ее руку - рука сжалась в кулак. - Я давно
хотел так с
тобой поговорить... Сам все оттягивал. Думаю, как скажу, так сразу и все,
отрежу... Я к тебе несколько
раз приезжал, на лодке. Подъеду, чтоб ты не видела, поднимусь на берег и сижу на
ступеньках.
Коростели кричат, туман поднимается... А вернусь в дом - снова один, пусто. Не
люблю его, в старой
избе лучше.
- Поэтому и людей к себе берешь?
- Я одиноких беру, пускай живут. Места хватит...
- Василий, погоди, - прервала Катя и потупилась. - Я хочу сказать... Никогда
бы не сказала...
Знаешь, я ведь твоей жене завидовала. Я молодая совсем была, а ей завидовала...
А потом, когда она
заболела, смерти ей желала...
- Перестань, - выдохнул Заварзин и встал. - Замолчи... И больше не вспоминай
никогда.
Не поднимая глаз, она торопливо вышла в коридор, схватила пальто и бросилась
к двери.
Застигнутый врасплох старец стоял посредине коридора и удивленно шевелил
мохнатыми бровями.
Заварзин смотрел в окно, раскинув на обе стороны тяжелые шторы. Он видел, как
Катя резкой
походкой подошла к машине, села в кабину, но почему-то долго не запускала
мотора. Ее лица
рассмотреть было невозможно: оттаявшие стекла машины плакали...
Он не услышал, как сзади подошел старец и опасливо выглянул в окно. В этот
момент на улице
взвыл мотор, Катя заложила лихой вираж возле палисадника и умчалась, пыля сухим,
жестким снегом.
- Василий, а Василий, - вкрадчиво позвал Алешка. - Ты меня к себе как взял?
Насовсем? Раз
теперь-то Стремянки нет, дак, поди, спровадишь меня назад...
- Насовсем, - твердо сказал Заварзин. - Изба большая, живи.
- Тогда послушай моего совета. Я старше тебя, все на моих глазах и было, -
зашептал старец. -
Меченая она, весь их род меченый, лихой. Ее дед, Егорко-то, знаешь, как
богатство свое нажил?
Мельницу-то поставил? Человека убил, когда на прииски ходили. Человек тот много
денег заработал,
домой шел, а Егорко стукнул из ружья. Вот и разбогател. А как переворот-то
вышел, лихие люди всех
Сенниковых побили, вместе с работниками ихними. Отец-то Катерины токо и спасся,
мальчонкой
был... Ты слушай, слушай! И батя ее за богатством погнался, у новой власти все
чины хлопотал. Кто
знает, сколь он народу погубил? Я ведь из-за него восемь лет баланду-то хлебал.
Мы в войну лебеду
ели, а он-то с наганом ездил, на паре, и лютовал-то как, помнишь, поди? Он ведь
до смерти думал,
будто наши, стремянские, всю его родню на мельнице порешили. Мол, из зависти...
- Перестань, - отмахнулся Заварзин. - Нашел, что поминать.
- Ты не махайся, не махайся! - пристрожился Алешка. - Молодой, дак и не
знаешь. А я
девяносто восьмой годок живу и все наскрозь теперь вижу... Не пускай ты Катерину
в дом, чтоб ноги
ее не было. Добра-то от нее не будет, зло токо, потому что как греховная мета на
ней, - он снова
зашептал: - Слыхал я, что вы тут говорили. Ей, Катерине-то, богатство надо,
чужое богатство...
- Семью ей надо, а не богатство, - сказал Василий Тимофеевич. - Худо ей
одной-то, вот и
мается... Ладно, обедать давай, что ли.
Старец насупился и, хватаясь за стену, пошел к себе в комнату.
- Я из ее рук-от не буду есть. И тебе не советую.
- Чем же тебя кормить? - растерялся Заварзин. - Вот беда...
- Кусок хлеба да кружку воды, - отозвался старец. - Я и сыт.
... А ночью вместе с бессонницей пришла тоска. Он бродил по дому, заглядывал
в пустые
комнаты, трогал слежавшиеся, отдающие затхлостью постели, на которых никто не
спал, раздвинув
шторы, замирал у окна, выглядывая на белую от снега улицу. Несколько раз он
останавливался у двери
старца, прислушивался: казалось, Алешка спит. Заделья в доме уже не было - печи
прогорели, трубы
закрыты, на кухне все убрано, и, чтобы не болтаться просто так, он пошел в
старую избу. Включил
свет. Изба давно была превращена в столярку. На полатях сушились заготовки для
ульев и рамок, там,
где раньше стоял длинный стол, теперь был верстак, а в красном углу висели
инструменты и шаблоны.
Горница же служила кладовой, куда стаскивалось все, что мешало в новом доме, но
что еще жалко
было выбросить, - старая мебель, узлы с каким-то тряпьем, ткацкий стан,
окованный, привезенный из
российской Стремянки, сундук, плетеные зыбки, кадки и корзины.
Заварзин набил стружкой печь, бросил туда несколько кедровых заготовок и
сунул спичку. Не
топленная с прошлой зимы печь задымила, пока не набрала жару и не пробила в
трубе застоявшийся
воздух. И сразу как-то хорошо стало. Он присел у шестка, настраиваясь на покой,
однако думалось
по-прежнему невесело.
А что, если права Катерина и сыновья давно уже не нуждаются в нем? Давно уже
отпочковались,
отроились и дали свои корни; он же, Заварзин, тешит себя, обнадеживает,
обманывает... Ведь есть,
есть еще время плюнуть на все и успеть прожить еще одну жизнь. И может, в той,
новой жизни, все
будет так, как всегда хотелось. Чтобы дети рядом, чтобы гордость за них была,
чтобы так их
чувствовать, как будто идешь по улице, а за тобой - три сына, один одного крепче
и красивее. И
хочется крикнуть - смотрите! Это мои дети! Мой корень, моя кровь!..
Но тут же он и открестился от другой жизни. Нет, хватит и одной. Надо эту
жизнь еще дожить.
Надо дать возможность, чтобы дети докормили тебя, донянчились с тобой, если в
старости откажут
ноги, и чтобы последнюю кружку воды не кто-нибудь - дети подали. Надо, чтобы на
их глазах целая
человеческая жизнь прошла, от начала и до конца. А иначе где им, детям, увидеть
все это? Почему-то
стало принято оберегать детей от хлопот со старыми родителями, все чудится - в
тягость им будет, во
вред. Мол, пожить не успеют, порадоваться жизни: то с ребятишками маета, то со
стариками морока.
Но почему их лишать-то надо, избавлять от самой человеческой обязанности -
докармливать своих
стариков? Ведь во все времена дело это считалось почетным. И чем старше
становился родитель, чем
жил дольше - а случалось, и сын старел вместе с ним, входил в зрелые лета внук,
- тем святая эта
обязанность становилась значимее и семью уважали особо. Не старость
накапливалась в доме, не
едоки, от которых лишь обуза, - создавалось гнездо из нескольких поколений,
способное словно бы
накапливать плодородие, как накапливает его земля.
Что же могло случиться в. мире, в его бесконечном коловращении, если вдруг
лишними стали
родители? Если стало нестерпимо жить под одной крышей, одним гнездом? Только
дикое семя
может отлететь, куда унесет ветром, пасть на землю и дать росток либо погибнуть.
И гибнет его
больше, иначе бы давно все засеялось чертополохом. Человек же, считал Заварзин,
тем и отличается от
неразумных существ на земле, что сознательно сеет свое потомство. То есть
бросает зерно в заранее
выбранную и вспаханную почву, не одним поколением удобренную. Неужто пришли
такие времена,
когда посев можно доверить ветру и все равно, где зерну прорасти и какие соки
вытянуть? Но ведь
невозможно на худородной почве выметать крепкий стебель, дать буйный цвет и
зрелый плод! Самый
лучший сорт через год-два дичает, если вообще не гибнет. Только пчелы,
отроившись из родного улья,
могут уйти в дупло и жить, и даже процветать, давая потомство, поскольку и
"возделанные" человеком
они все равно остаются дикими. Человека же с пчелой не сравнишь... А почему нет?
Живут же "отроившиеся" его сыновья! Вроде все где-то приросли, дали
потомство, что-то
собирают и несут в свои "ульи", тянут из своего клочка земли соки. А смогут ли
они в одно поколение
оплодородить свой этот клочок, чтобы на нем и после них что-то доброе выросло?
Или в век химии все
возможно? И жизнь человеческую тоже можно подкормить каким-нибудь
суперфосфатом?..
Глядя под печной свод, заполненный тугим пламенем, он вспомнил слова Артюши.
Как-то
Артюша затопил печь и вдруг закричал: "Батя! Глянь-ко, глянь! Огонь-то, верно,
тоже оборотень... В
печи-то тепленький, смирный, а выпусти его на волю - и пойдет пластать".
Не потому ли он и бросился тушить дом Ивана Малышева в Яранке, что увидел
этот выпущенный
на волю огонь? Ведь кто-то выпустил его, у кого-то поднялась рука на чужой
дом?.. Кто они, эти
ребята? На какой земле выросли, от какого семени? Есть же у них родители,
которые наверняка не
учили их жечь избы, привязывать людей к деревьям. Не это ли и есть то одичавшее
зерно, самосевом
упавшее на худородную почву? А какими растут его, Заварзина, внуки?
Воспоминание о внуках отозвалось обидой на сыновей. Сколько нынче писал,
просил, чтобы
привезли ребят, если сами не могут приехать. Пускай бы пожили на пасеке,
побегали бы босыми по
лужам, меду бы поели, возле пчел покрутились. Так нет же, отказали, дескать, как
ты там с ними, когда
взяток начнется? Накормить-напоить, спать уложить, постирать, присмотреть - вон
какая обуза. Будто
пожалели отца... А на самом деле причина была другая, и Заварзин знал ее, по
прежним приездам.
Жены двух старших сыновей тряслись над своими чадами, как под конвоем держали:
шаг в сторону -
и грозный окрик. Оцарапался - беда, нос расшиб - горе, ну а уж если пчела
укусила - трагедия.
Ребенок терпит, молчит, а родители сначала в ругань, потом в слезы.
Сыновья после этого смирели и на отца посматривали так, будто он виноват. А
в чем вина-то его?
Однажды не выдержал и высказал то, что думал, глядя на затурканных ребятишек.
Мол, дайте им воли,
что вы детей-то на цепочках водите, что вы их мучаете. Вспомните, как сами
росли. Говорил сыновьям,
а попал в снох. Где уж теперь привезут внуков... У Тимофея другое дело, там все
старшие уже в
няньках у младших, там отдых суровый, всем сопли вытирать - рук не хватит.
Ладно, снохи -
городские барышни, на других хлебах вскормлены, а сыновья-то что? Другого хлеба
попробовали, так
свой уж забыли? Кто их оберегал от детства? Некому было нянчиться, друг друга
воспитывали и на
ноги поднимали. И ничего, от ребятишек не прятали, по-за углами с матерью не
шептались.
В начале пятидесятых, когда колхоз в Стремянке доживал последние дни, под
снег ушло двадцать
гектаров овса. Приехал Егор Егорович Сенников, постращал и дал неделю срока.
Убрать овес и думать
было нечего: снег упал ранний и глубокий, комбайн и трактор утонули на поле. И
тогда председатель
колхоза вместе с председателем сельсовета собрали котомки и стали ждать конца
срока, определенного
Сенниковым, и начала другого срока, который им должны были определить. Что
пережил Заварзин в
эту неделю, то же пережили и дети. В избе стояла мертвая тишина, никто не
засмеется, не заговорит
громко, а если и заплачет, то тихонько, в дальнем углу на полатях, чтобы никто
не слышал. Ни мать, ни
сам Заварзин детям и слова не сказали о грядущей беде. Лишь у дверей на гвозде
висела котомка со
сменой белья да на любой скрип сеночных дверей вздрагивала мать и белел отец. На
счастье, за два дня
до срока снег согнало с полей, мать взяла ребятишек - Тимка на руках, двое
старших за подол
держатся, - прошла по селу, поклонилась всем в ножки: спасайте, люди добрые,
гибнем ведь, гибнем!
И ребятишки кланялись, только молчали, глотали слезы. Вся Стремянка вышла на
овсы - с косами, с
серпами, по колено в грязи. За два дня скосили, сжали, соскобли в подолы эти
двадцать гектаров. У
Ионы с Сергеем коросты на пальцах едва к рождеству сошли...
Страданью в семье не учили. Его было слишком много, большого и маленького,
но на всех
поровну, как хлеба. И состраданью не учили, ибо, хлебнув первого, невозможно
было не изведать
второго. Попробуй-ка научи сострадать, если человек с детства не страдал, если
боится даже самой
малой боли, пустякового неудобства и если его всю жизнь предохраняли от
страданий. Что же им, на
пальцах объяснять, почем фунт лиха?.. Взять Сергея, его жизнь, еще до середины
не дожитую. Откуда
же в нем столько усталости? И мысли иной раз какие-то стариковские... И вообще,
отчего люди так
скоро уставать начали? Первое поколение живет без войны, без нужды. Но вот
приедет Тимофей -
смотреть на него жалко. Будто на нем целину подымали. Ну ладно, поскребыш, как
ни говори, в
разъездах, и работа у него нервная, опасная. Но Сергей-то что? Последний раз
был, так за двое суток
хоть бы раз улыбнулся, хоть бы веселое что рассказал. А то молчит, молчит и,
видно, страдает...
Уж их ли не учили страданию? Их ли оберегали?.. Понятно, образованному
человеку жить вовсе и
не легче. Наоборот, пожалуй, тяжелее. Но у кого жизнь легкая-то была? Вон какие
времена
переживали, а ничего, еще и веселиться успевали...
Василий Тимофеевич наконец отогрелся, однако забросил в печь еще несколько
заготовок и
отошел к окну. Стояла глубокая ночь, совсем по-зимнему мерцал снег, расчерченный
длинными
голубыми тенями, и в этом неподвижном безмолвии где-то далеко-далеко скакал по
земле призрачный
огонек: то ли приблудившаяся машина, то ли носила кого-то нелегкая... Заварзин
хотел было вернуться
к печи - спину уже стягивал холод, но в следующую секунду обдало жаром. Огонекто
был рядом, на
огороде! И нес его человек в длинной одежине!
Заварзин выбежал на улицу, перепрыгнул через хрустнувшее прясло в огород.
Старец Забелин,
подсвечивая себе керосиновым фонарем и вытянув вперед руку, шел по снегу и тихо
звал кого-то.
Василий Тимофеевич схватил его в охапку, потянул к избе:
- Что ты, что ты, дед? Куда ты? Домой, пойдем домой.
- Василий, Василий, - одеревеневшими губами шептал старец. - Я ведь тебя
искать пошел...
Хватился - изба-ти пустая...
Заварзин принес его в старую избу, посадил возле жаркого печного зева,
стащил валенки.
- Ноги-то как лед, - ворчал Василий Тимофеевич. - Куда тебя понесло? Спал бы
да спал.
- Дак не спится, - слабо улыбался Алешка. - Закрою глаза и думаю, думаю...
Ты фонарь-то
мой куда дел? Ты его принеси-ка и рядом поставь. Мне мои лешаки-то говорят,
будто у меня какое-то
сумеречное состояние. А они-то сами, не в сумерках ли?
14.
Часов в восемь, когда откричали в Стремянке самые сонливые петухи, на
заварзинский забор
взлетела одинокая курица и, вздыбив перья на загривке, вдруг заорала попетушиному.
Настоящего
кукареканья не вышло: два колена еще вытянула кое как, на третьем же сорвалась,
захрипела и,
умолкнув с широко раскрытым клювом, покосилась в небо красным от натуги глазом.
Катя Белошвейка торопливо прошла в калитку и швырнула в курицу комом земли.
- Кыш! Кыш, тварь ты эдакая!
Курочка невозмутимо осталась на заборе, и над Стремянкой разнесся еще один
ее вопль.
- Поглядите на нее, а? - возмутилась Катя, подыскивая, чем бы кинуть еще. -
Есть кто живой?
Вы что, не слышите?
Тимофей натянул брюки, рубашку и, сонно щурясь, вышел на крыльцо. Утро было
теплое и
мягкое, как конские губы, берущие хлеб с ладони.
- Здравствуй, Катерина. Ты чего так рано кричишь?
- Вы что, спите до сих пор? Не слышите? Курица-то совеем излукавилась,
петухом орет!
- Пускай орет! - засмеялся Тимофей. - Ты к Ионе? Так он на пасеке остался...
- Господи! - возмутилась Катя. - Не к добру это, Тимофей! Говорят, в какую
сторону кричит,
оттуда и беды ждать, а то и вовсе покойника. Лови и руби ее!
Тимофей помотал головой, огляделся в поисках топора, но вместо него увидел
опорки резиновых
сапог, обулся и торопливо зашагал к сортиру. В этот самый момент курица выгнула
шею и сипло
прокукарекала.
- Чудеса природы! - восхищенно сказал Тимофей. - А ты еще не кукарекаешь,
Катерина?
Хотя, да...
- Руби, говорю! - оборвала она. - Ишь, на ваш дом кричит!
- Я вот ей покричу! - пригрозил Тимофей.
Катя спугнула-таки курицу с забора и, расставив руки, загнала в угол, крепко
взяла за крылья.
Курица, закатив глаза, поуркивала и не вырывалась. Тимофей принес топор, зарубил
последнюю в
хозяйстве курицу и бросил в ведро, поставленное Катей.
- Где отец? - спросила она. - Не приезжал?
Тимофей вытер руки о штаны, и веселость его разом спала.
- Он же Алешку ищет. Старец наш куда-то утопал...
- Да я все знаю! - прервала его Катя. - Отец ночью был у нас, к дяде Саше
Глазырину
приезжал, чтоб в милицию сообщить. Где он сейчас?
Тимофей пожал плечами и сел на ступеньку крыльца.
- Он и сюда ночью заезжал, когда мы с пасеки приехали с Серегой. Говорит,
сидите пока дома, я
проеду до реки, может, на пароме...
- Ну и бестолочи же вы! Вся семейка такая: - Ванька дома - Гришки нет. Дядя
Саша уже
нашел вашего старца!
- Где? - удивился Тимофей.
- В Яранке! - Катерина подобрала складчатый подол и села рядом с Тимофеем. -
У
Ощепкина... Под утро уже пришел! А теперь Василий Тимофеич куда-то пропал. Я всю
Стремянку
объехала, на пароме была...
- Ладно, хоть старец нашелся, - сказал Тимофей. - А батя поездит да
вернется.
- Нет, мужики, так не пойдет! - отрезала Катерина. - Если отца на пасеке
нет, поезжайте с
Серегой за реку, до поста ГАИ. Узнаете, проезжал - нет. Что-то на душе
неспокойно, предчувствие
какое-то...
Тимофей засмеялся, приобнял Катю.
- Ну и сношка у меня будет! Ты же нас в одном доме затуркаешь! Я же
переезжать надумал!
- Кто? Сношка? - переспросила она с вызовом. - Сейчас, разбежалась!
Спотыкаюсь прямо...
- Если большак возьмется - не уйдешь, - серьезно сказал Тимофей. - Вчера
посмотрел на
него... За горло возьмет.
- А вы тоже сидели, заступиться не могли! Пока собака не разняла... Обидели
вы отца. И
Алешку... Сыночки приехали, называется, разогнали всех, раззoрили...
- Скоро все тут соберемся, и все уладится, - Тимофей встал. - Поеду домой,
Валентину
обрадую. Понимаешь, боюсь... Вдруг передумаю? Пока еду по реке - заболит сердце,
и останусь.
Если решил, надо сразу... А Вале скажу - не отступишь, она баба такая...
Тимофей нацепил кобуру, вышел на улицу и остановился у колодца. Он опустил
бадью, достал
воды и стал пить.
Зубы ломило от холода, а сверху уже крепко припекало солнце. День
разгуливался ведренный,
глубоко чистый и прозрачный, как вода в бадье, и ничто не предвещало ненастья...
Сергей нашел отца где-то на середине пути между Стремянкой и городом.
"Волга" стояла на
обочине, открытые нараспашку дверцы выглядели, как подбитые крылья. Сам отец
сидел на гравийной
бровке с ведром и шлангом. Кончился бензин...
Они вернулись в Стремянку, однако отец, не заезжая домой, погнал в сторону
Яранки. Весть, что
старец нашелся, словно не обрадовала его. Точнее сказать, лишь один камень
свалила с души.
- Он ведь ко мне теперь не вернется, - сказал отец. - Куда ему? В дом
престарелых?
И словно в воду смотрел. Когда приехали в Яранку, старец с кержаком
Ощепкиным сидели на
скамейке возле калитки, между ними стоял зажженный фонарь.
- Сыскная приехала, - сказал старец, указывая на машины клюкой. - Всем
гнездом ищут
теперь, лешаки! Верно, думают, я вернусь и жить у них буду. А я к ним не пойду.
Они сами в своем
гнезде разобраться не могут, что я буду в ногах путаться! И к внукам не пойду.
Все это он говорил в присутствии Заварзиных, но так, будто их рядом не
существовало. Ощепкин
кивал головой и теребил бороду, мудрый и спокойный, как сфинкс.
- Ведь о чем говорят-то? О чем спорят? - продолжал старец. - В ранешное
время со стыда
сгореть можно! А отчего все? Отчего эдак колобродят да тычутся, ровно слепые
котята? Темнеет в
Стремянке! Станешь говорить, дак не верят, думают, из ума выжил. В потемках где
ж разобраться? Где
ж им найти друг дружку ощупью-то? Кого ни схватишь - все чужой.
- Так-так, - степенно кивал Ощепкин. - Если ранешное время вспомнить, так и
тогда
тыкались. Как ни придешь - спорятся...
- Ты, Мефодий, не путай! Не путай! Коммуна была, дак не тыкались. Народ
сообща жил, одним
духом. Вон как тайгу-то корчевали! И подумать страшно... Нынче что не корчевать
- техники-то
полно... Сообща жили, сообща. Золотое времечко, коммуна-то!
- Так-так, - опять кивал кержак. - Всю жизнь в суете прожили. Помню, церквуто
поставили,
крест
...Поділитися у соцмережах