Жанр: Драма

Рой

сторінка №3

и встал возле девочки.
- Что мы делаем, ребята? - неожиданно спросил из толпы чей-то голос. - Нам
же самим влетит
за них! Мы же их били... Их дом сожгли! Надо отпустить! Слышишь, командир?
Отпустить надо...
- Я сказал, до утра запереть в баню! - прикрикнул рыжий. - Что встали?
Непонятно?
Ребята окружили кедры, стали отвязывать пленников, путаясь в веревках.
Заварзин пытался
поймать хотя бы один взгляд и не мог. Лица парнишек были одинаково красными от
пожара и слегка
испуганными. На какой-то миг Заварзин оказался свободным - веревка спала с плеч,
- и можно
было, отбросив с пути грузного парня, бежать в темноту, но в четырех шагах от
него был Артюша. Он
упирался и не хотел идти, махал связанными впереди руками.
- Батя! - звал он. - Батя! Нас в огонь ведут? В огонь?
- Не бойся, Артемий! - Заварзин не сопротивлялся. - В огонь не поведут! Ты
не противься,
иди, а то снова бить будут.
Их повели по заросшему бурьяном огороду к бане Ивана Малышева. Открыли
дверь, подтолкнули
в черный, пахнувший банной гнилью низкий проем. Слышно было, как дверь чем-то
приперли и ушли.
Заварзин нащупал в темноте скамейку, усадил Артюшу и развязал ему руки.
Дождавшись, когда возле
бани все стихнет, он потрогал дверь, налег на нее плечом - запор не поддавался.
- Советую не дергаться, - вдруг раздался голос рыжего. - Посидите и
подумайте, за что вас
ребята судить хотели.
Заварзин с силой пнул дверь.
- Погоди, змееныш! Отрыгнется тебе эта изба!
Рыжий не ответил, обошел баню кругом и, похоже, удалился к огню. Заварзин
выглянул в низкое
оконце - темнота, и лишь отблески пожара на молодых кедрачах за огородом. Тогда
он залез на полок
и ощупал стену: где-то должна быть отдушина, обязательная для бани по-черному.
Нашарил
ссохшийся ком тряпья, выдернул его и сразу увидел пылающий дом Ивана Малышева.
Ребята
колобродили возле пожара, и теперь их лица можно было бы рассмотреть, если бы не
ломило
заплывающий глаз. Один из парней, подобрав Артюшину лопату, швырял в огонь
землю, не обращая
внимания на шум вокруг. Но тушить уже было бесполезно, да и нечего. Черная печь,
словно
увеличившись в размерах, стояла среди огня единственно целой и никак не
пострадавшей. Из трубы,
венчанной старым ведром без дна, вырывался дым с языками пламени.
И вдруг ожили динамики, в мгновение всколыхнув толпу.
Через минуту вновь начались танцы. Над Яранкой гремела музыка, и все будто
забыли, что
произошло здесь недавно, и про пленников забыли. Догорающая изба выплескивала
яростные вихри
огня, искрила, рушилась, и танцы были такими же яростными. В отблесках пламени,
сверкали потные
лица ребят, вскинутые руки, мокрые рубашонки на худых спинах. Музыка тоже
походила на пожар -
что-то гремело, звенело, рассыпалось, будто горох по полу, и гул ее свивался с
огнем. Артюша ничего
этого не слышал и не видел. Через несколько минут после того, как их заперли в
бане, он растянулся на
лавке и уснул. Потом даже захрапел разбитым носом. "Поспит - легче будет", -
подумал Василий
Тимофеевич.
Около часа парни прыгали под музыку и треск огня. Заварзин слышал еще какието
нерусские
песни, которые пел хриплый и ревущий голос Только в одной он разобрал слова,
вернее, странный
какой-то припев. "Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, а он
горит!" - говорилось в нем, и
это было потому еще понятно, что парни словно бежали на месте, а изба Малышева
горела. Можно
было, пока они плясали там, поискать какую-нибудь дыру, вышибить скамейкой дверь
и уйти, но весь
этот ор и пожар до какого-то навязчивого оцепенения притягивали внимание.

Заварзин думал обо всем
и одновременно, кажется, ни о чем.
Вдруг он снова начал жалеть улетевший рой, думал о том, кто поставил улей на
чужой земле. А то
вспоминал вырубленный сосняк и тут же бросался к низкому окошку, вглядываясь в
темень ночи.
Где-то на окраине Яранки должен стоять дом старика Ощепкина.
Значит, не вернулся старик. И куда только мог пропасть? Пасеку свою бросил,
скотину... Если б
не пропал, так уж точно пришел бы. Чего-чего, а любопытства у него, как у худой
бабы, за что и
настрадался старик по уши. В двадцатом году, рассказывали, когда банда Олиферова
отступала в
Монголию, то путь ее лег через Яранку. Здесь олиферовцы поменяли часть своих
коней, набрали
продуктов и, перед тем как уйти, на прощание устроили экзекуцию - стали сечь
активистов и
мужиков, которые не дали им фуража.
Ощепкин трех своих коней "выменял" на загнанных кляч, овес дочиста выгреб и
решил после
этого, что заслужил быть в первых рядах - смотреть, как драть будут
неподчинившихся мужиков.
Протолкался сквозь толпу, выставился перед скамьями, на которых бесштанные
мужики лежали.
Молодой был, умишка не хватало. Офицер увидел его, спрашивает: мол, чего
выставился?
- Да вот поглядеть хочу, как дерут, - простодушно бухнул он.
Офицер махнул рукой, казаки схватили Ощепкина, содрали штаны и, разложив на
лавке, высекли
розгами. Да мало того, взвалили на него станину от пулемета и заставили тащить.
Восемь дней
Ощепкин пер станину по тайге и "отступал" вместе с бандой. На девятую ночь
завязалась какая-то
перестрелка, и он под шумок сбежал. Пришел домой - два месяца отлеживался. И
олиферовские
лошади отлеживались. Все хозяйство едва к весне на ноги встало.
А в тридцатых, когда в Стремянке и Яранке организовали колхозы и все
население до единого
двора вошло в новую жизнь, Ощепкин присоединиться не пожелал.
- Я погожу, - сказал. - У меня хозяйство самое крепкое, и так проживу. Я на
вашу коммуну
насмотрелся, в колхоз не тянет.
А в хозяйстве у него была корова да две клячи, тех самых, олиферовских,
доживающих свой век.
Одним словом, такая же голь, что и колхозники. Но у последних-то на дворе одни
куры остались, а у
этого - какая ни есть, а скотина. Тут как раз началась классовая борьба на селе,
слышно, в одном, в
другом месте раскулачивают. Приехал и в Яранку уполномоченный с кулаками
бороться, колхозников
поднимать. Собрались, судили-рядили, кого бы раскулачить, и вышло, что некого.
Ни одного
кулацкого хозяйства на две деревни. Ощепкин дома сидел, а как народ собрался -
не вытерпел, не
сдержался, пришел глянуть, кого раскулачивать да ссылать будут. Встал в задних
рядах и слушает.
Здесь-то его и заметил Артюшин дед, старик Голощапов. Тогда он активистом был,
приехал из
Стремянки на собрание.
- Робяты! Ощепкин-то! Ощепкин-то!
И сразу о нем все вспомнили и припомнили все. Даже то, что он будто в
олиферовской банде
служил. Ощепкин рубаху закатал, уполномоченному спину показывает, тыча в нее
пальцем: какой же я
бандит? Какой же я кулак? А старик Голощапов все одно орет и народ баламутит.
"Ведь на скамейкахто
рядом лежали, - кричал Ощепкин, - и порол один казак!"
Короче, раскалили кержака, он и полез в драку на активиста стремянского.
Легонько-то и сунул
ему в нос, а у того юшка ручьем. Ощепкина связали и отправили в кутузку,
хозяйство - коней и
корову - свели на колхозный двор. Ощепкин из кутузки поехал в ссылку - на голый
берег реки, куда
свозили местных кулаков...
... Да напрасно на сей раз Заварзин ждал его и даже окликал тихонько,
выдавив стекло в банном
окошке. На миг почудилось, что на другом конце деревни, как раз там, где жил
старик, забрезжил
смутный огонек. Но то был отблеск пожара... Разбудить бы Артюшу - у него глаз
острый, да жаль
тревожить.

Изба Ивана Малышева почти догорела. Парни ушли спать в клуб, убрали музыку,
смотали
провода и заглушили движок, который стрекотал в траве недалеко от бани. Рыжий
остался с девчонкой
возле пылающих жаром головней. Они походили вокруг, вроде поругались, и девочка
убежала, а
рыжий направился к бане, включив карманный фонарик. Заварзин отпрянул от
отдушины и сел на
лавку. Парень посветил в баню через окошко, обшарил лучом стены, Заварзина и,
когда увидел
спящего Артюшу, спросил с детским испугом в голосе:
- А что он?
- Умер, вот что! - рявкнул Заварзин. - Убили вы его!
Рыжий секунду молчал. Лица его не было видно, свет фонаря резал глаза.
Артюша заворочался,
всхрапнул.
- Сидеть до утра, пока Вадим Николаевич не придет, - спокойно произнес
самозваный
тюремщик, погасив фонарь. И ушел.
Но едва затихли его шаги и пропало мельканье луча фонарика, как откуда-то
вынырнул парень в,
очках и та самая девочка. Они постояли возле пожарища, огляделись и пошли к
бане. Заварзин
услышал, как отлетел запор двери, похоже, бревно.
- Уходите, - сказал очкарик, открыв дверь. - Только не поднимайте шороха. Я
вас не видел.
Артюша мгновенно проснулся, сел.
- Быстро, быстро! - торопил парень, поблескивая очками. - Все, исчезли!
Он схватил девочку за руку, и они побежали к пылающим головням.
Заварзин подтолкнул Артюшу к двери...
Дом Ощепкина стоял в темноте черным кубом.
В окнах ни огонька. Заварзин подошел к добротным крытым воротам, поднял
руку, чтобы
толкнуть калитку, но та внезапно открылась сама. Заварзин отшатнулся.
За калиткой стоял дед Ощепкин - бородатый, по кержацкому обычаю, старик, так
что спутать его
было невозможно.
- Ну, заходите, чего ж, - сказал он, будто ждал давно и окна проглядел. - Не
на улице ж
ночевать.
Заварзин с Артюшей ступили во двор. Старик заложил калитку на засов,
свистнул и привязал
черного кобеля.
- Ну, дед, что с нами было-то, - начал Заварзин, присматриваясь к старику,
однако тот ворчливо
оборвал:
- Знаю я, что было... Нечего шастать ночами. Добрые люди спят.
Он смерил взглядом Артюшу. Тот почему-то засмеялся.
- Этот так с тобой и ходит?
- Со мной. Куда ж ему?
Старик повел их в избу. А в избе, оказалось, горит маленькая керосинка,
только окна занавешены
старыми солдатскими одеялами, которые лесхоз оставил Ощепкину на летнее
хранение. Заварзин
оглядел избу: все побелено, прибрано, на полу - домотканые дорожки, на столе -
новая скатерть.
Артюша сел на порог.
- Вот так и живем, - проронил дед Ощепкин, скидывая опорки пимов. - Коль
помыться, так
вон, - кивнул на занавеску. - А то больно красивые...
- Так разукрасили! - выругался Заварзин.
Артюша вытащил из угла двухстволку и просиял:
- Батя! Вот бы пуговицей-то зарядить да стрелить его!
- Не трогай! - обрезал старик. - Заряжено!
Артюша сунул ружье назад, съежился. В этот момент в горнице протяжно
заскрипела деревянная
кровать - Заварзин насторожился, замерев с вопросом на лице.
- Старуха моя, - понял и объяснил дед. - Не спит, мается...
- Так она же... - пролепетал Заварзин.
- Что - она же? Что?.. Я другую привел. Взял и привел, - старик поставил на
стол деревянную
чашку с хлебом, потянул из печи чугунок. - Мне что, в эдаком месте одному
жить?.. Кому оно, такое
житье?.. Раз бог смерти не дает... Старуха? - окликнул.
- Ой, - донеслось из горницы. - Выхожу я, выхожу...

- Встретил я их, покорми. Пришли - мать родная не узнает.
Из горницы вышла старушка лет за шестьдесят, проворно захлопотала у печи.
- Да не хочется ужинать-то, и поздно, - сказал Заварзин. - Нам бы до утра...
Что же делается,
а? Ведь дома жгут, хулиганничают.
- Каждый день по одной избе палят, - согласился старик. - Мы, говорят, все
по технике
безопасности, не бойся. Трудовой десант, сказывают. Работнички.
- Так что делается-то? Почто избы жгут?
- У тебя бы надо спросить, - старик перекрестился. - Ты бывший председатель,
депутат...
Приехали пашню чистить, из города пригнали. Школьники, а мне сдается -
каторжные. Или еще
чище... - и вдруг закричал: - Говорил я, говорил! Верно в святых писаниях
сказано: отроки аки
диаволы станут! Отчий кров подожгут и плясать у огня будут! Вот оно - дожились!
Светопреставление начинается.
Старушка мелко-мелко перекрестилась в угол, прошептала молитву. Заварзин
заметил -
крестилась двоеперстием. Значит, снова дед Ощепкин ездил в кержацкие деревни и
высватал себе
единоверку. Первых двух после смерти жены он привозил оттуда же.
Артюша от его крика вздрогнул, покрутил головой и, откинувшись к косяку,
захрапел. Старик
бросил на пол тулуп, свернул под голову фуфайку, тронул Артюшу за плечо:
- Ступай, ложись вон...
Артюша перебрался на тулуп и, собравшись в комок, уснул. Дед Ощепкин постоял
над ним,
посмотрел на разбитое, заплывающее лицо.
- Дед-то его, покойничек, упек меня, - ворчал он. - Эх... Вот оно, божье
наказание. А ты с
меня спросил, почто жгут... Сходи да спроси сам... Им вроде приказано избы
сломать, говорят,
каменные ставить будут. А ломать - работа!.. Тут же спичку сунул, и...
Старик прошлепал босыми ногами по половицам, скрылся в горнице. Заварзин
взял кружку со
сбитнем, отхлебнул - аппетита не было. Старушка склонилась к нему, зашептала:
- Сердитый он, сердитый. Ты уж не трогай его, помолчи. Пускай отойдет. Шибко
он
разволновался, зубьями всю ноченьку скрипит. Видано ли - днем и ночью запершись
сидеть?..
Жуткое у вас место. Коль знала - не поехала бы...
Она отшатнулась, торопливо поправила скатерть, смахнула что-то; из горницы
вышел старик.
- А ведь из-за вас все, из-за вас, - сказал он и сел, скрючив босые ноги. -
Ваши стремянские
разбогатели, так наплевать стало: жгут - не жгут... А балбесы эти волю почуяли,
вот и творят.
Прижать бы их, да некому. Я старый, чтоб с ними воевать. Вы теперь - миллионеры,
вон каких
теремов наставили! Что вам изба...
Заварзин отставил кружку, потрогал разбитую переносицу. Миллионеров в
Стремянке, конечно,
не было, но кое-кто тысяч по восемьдесят - сто имел, если считать все движимое и
недвижимое.
Пчелы, можно сказать, носили в ульи живые деньги.
- Да ничего, недолго вам панствовать, - проговорил дед Ощепкин. - По моим
подсчетам,
тютелька осталась: год-другой.
- Я-то что? Я давно хлопотал, чтоб совхоз открыли, пчеловодческий, - сказал
Заварзин и
поймал себя на том, что оправдывается. - Хлопотал ведь, да никак... - И
оборвался на полуслове,
ощутив, как лицо растягивает та полуулыбка-полугримаса.
- Совхоз-колхоз... - бурчал Ощепкин. - А слыхал - гари распахивать будут?
Подчистую!
Землю подымать, целину?!
- Слыхал, - вздохнул Василий Тимофеевич. - Да, как говорят, курочка в
гнезде, а яичко...
Скоро ли будет?
- Будет, - протянул старик. - Вот-вот будет, - и добавил добрее: - Сыновьято
твои где?
Что-то не видать давно...
- Сыновья мои - ломти отрезанные, - вздохнул Заварзин. - Старшие в городе,
поскребыш
рыбнадзорит... А я с Артюшей вот...

Дед Ощепкин минуту глядел из-под лохматых бровей, гладил бороду заскорузлыми
руками.
- Ты б женился, что ли, - посоветовал он. - Молодой еще... Одному жить -
волком выть...
Тебе сколько нынче?
- Полста седьмой идет...
- Молодо-о-ой... - недовольно протянул Ощепкин. - Потому с ребятишками и
дерешься.
Заварзин усмехнулся, опустил голову. Старик терял интерес, разговор не
клеился.
- Ладно, - махнул Ощепкин рукой. - Ложись... Токо завтра рано разбужу.
Огородами пойдете,
чтоб незаметно... На суд подавать будешь? Эко вон морды-то порасквасили,
варнаки, к деревам
привязывали... Если подашь, я в свидетели не пойду. Хоть мы с тобой в друзьях
были - не пойду.
Мне тут жить со старухой. А им дадут по году с условием, поотпускают - они и
меня спалят. За то,
что доказал. В ранешное время на каторгу бы загнали. Нынче не загонят,
простят...
- Вечный ты, что ли, Мефодий? - неожиданно спросил Заварзин. - Или с того
света
являешься?
- Все еще на этом свете живу, - не сразу откликнулся Ощепкин. - Я чуть токо
моложе Алешки
Забелина. Двое мы с ним остались, старые-то такие. А твоего деда помню, Федора.
Крутой мужик
был...
Заварзин глянул на старика: живые, блестящие глаза смотрели прямо, сурово и
с болью.
- Не гляди так, - сказал Ощепкин. - Грех на душу приму - не пойду
доказывать. Ты уж не
обессудь...
- Батя! Рой идет! Рой! Туча! - закричал во сне Артюша, широко открывая
разбитый рот.

3.
Вятские - народ больно уж говорливый: станут сказывать, так и не
переслушаешь всего, слова,
будто ручеек, бегут, бегут мимо бережков и эдак напетляют, что забудешь, о чем и
речь-то зашла. Иной
мужичок, к примеру, про занозу в пальце начнет, да потом такого кругаля даст,
что и рот разинешь.
Однако к той занозе и придет, и на глазах у тебя послюнит языком, приловчится
зубами и выдернет.
Тут вроде и сказу конец, но только одному, а другому лишь начало. Заноз-то на
руках у вятского
мужика считать - не сосчитать...
И что ни слово, то лешак да лешак. Глядишь, и поизлешачился, пока сказывал.
Оно и понятно,
вятские-то все больше по лесам живут, по ельникам да березникам, а поля у них -
шапкой
перебросишь. Лешаков-то там, должно быть, под каждым деревом по паре. Они,
лешаки-то, тоже
послушать любят; уши развесят и слушают, как их поминают. Плохо ли, хорошо ли -
все одно
приятно. Как ни говори, душа-то живая...
Кто хаживал по вятским дорогам, тот знает, отчего в сказах человек-то
лешачится да петляет.
Самой торной дорогой пойди, так и то накружишься, намаешься по лесам и увалам,
помесишь грязи,
похлебаешь мурцовочки. Иной раз целый день вокруг одного места можно ходить,
будто и впрямь
леший водит. И поля-то здесь меж лесов и болот кружатся да маются, а про реки и
говорить нечего. Так
уж извертелись, так излукавились - ни начала, ни конца. Над всей этой суетой
одни только птицы
прямо летали. Поднимутся эдак высоко-высоко, встанут косяком - и подались в
места, где посытней и
земля потеплей. Летят и говорят, говорят меж собой без конца, будто говорливые
вятские мужики. Кто
знает, может, и лешачатся на своем языке: ведь что человеку по земле криво
ходить, то и птице по небу
прямо летать - одна морока.
Сказывают, когда-то вятские-то по Пижме сели, земля больно уж хорошо родила.

Сказывают,
такая черная была, что иной пахарь за сохой идет и на грачей лаптем ступает. И
будто у грачей вокруг
носа тогда и побелело, чтоб не топтали его на пашне. Посеют вятские лебеду -
рожь вырастет, а рожь
посеют - пшеничный хлебушек едят. Горох такой уродился, что бросишь горсть на
горшок, и
горошницы мужики поедят, потом бабы с ребятишками, а остатки-то по соседям
понесут дохлебывать,
у кого не варено. Много чего сказывали про старое время. Будто по лесам лешие
ходили так лешие -
дяди повыше елок, и речка-то Пижма прямехонько текла, от берега веселком ткни -
дна не достанешь.
Вятские хорошо жили, нужды не ведали и вольные были, поскольку до царя-батюшки
далеко и о его
указах тут слыхом не слыхивали. А потом лешие-то поизмельчали, речка обмелела,
иссуетилась, земля
родить перестала, и вятские мужики на ней тоже иссуетились. Уж как ее ни пахали,
как ни боронили,
какой околотью ни сеяли - все одно не родит. Никогда крепости не ведали, а хуже
крепостных возле
нее стали. Земля-то и так и эдак тужилась, все думала прокормить мужиков, и от
натуги-то аж краснеть
начала. И долго маялась она, пока совсем не ослабла и не исхудала вконец. Но
мужики-то все
ковыряют ее и сеют, ковыряют и сеют, так что земля от стыда совсем покраснела. А
речка Пижма до
того стремнистая стала, что вброд не перейдешь. К тому же деревню со всех сторон
окружила и давай
берега подмывать. В половодье совсем беда - вода поднимется и льет по улицам.
Мужики коров на
бани подымут, сами с бабами да ребятишками на избы залезут и сидят, пока река не
схлынет. Из-за
стремнины даже в гости друг к другу не сходить. Сказывают, тогда и назвали
вятские свою деревню
Стремянкой. Старое же имечко выпахалось из памяти; хотя иные старики говаривали,
мол, по речке
деревня звалась, цветочное имя было...
Ну так вот. Погоревали, погоревали вятские и наладились на заработки ходить.
Коли по лесам-то
жили, топор в руках умели держать. Помолотят хлебушек, какой народился, на
мельницу свезут, а
потом сартелятся - и подались. В Вятку хаживали, в Нижний Новгород и даже в саму
Москву.
Теремов да церквей наставили - не считано. Нынче люди-то ходят, глядят и
удивляются, мол, экие
мастера были, топором да долотом такую красоту поднимали. Должно быть, каким-то
особым секретом
владели. А то невдомек, что мастерили-то лапотные вятские мужики с худородных
земель, и весь
секрет в том, что человеку обязательно надо к чему-то руку приложить, чтобы
красота была. Землю ли
обиходить, избу ли срубить да украсить... Коли у вятских земля не родила, вот
они и ставили красоту
по людям да по чужим городам.
Так бы и жили вятские на Пижме, да новая суета случилась, какой и не
видывали. Вышел
столыпинский указ и всю жизнь-то поперепутал. Пока общество голову ломало,
дошлые мужики
хутора себе взяли и отошли от Стремянки. Землю-то свою пряслами огородили, куда
ни сунься -
везде хуторские. То скотину будто бы за потраву загонят, то за дровами в лес не
пускают. И эдак
озлились на своих же стремянских. Оно и понятно: когда люди-то поодиночке в
лесах живут, сами
будто лешими делаются. С той поры и пошло: хуторяне богатеют, а общество все
больше задницами
сверкает.
Лугов на Пижме и так не хватало, скотину, бывало, ржаной соломой кормили, а
тут хуторские
чуть не все покосы меж собой разобрали и тоже огородили. Глядя на такое
неслыханное дело, мужики
сломали прясла и косить приступили, потому и распря вышла великая. Обществом-то
хуторян одолели,
конечно, согнали с лугов и свои стога поставили. Да хуторские после этого будто
озверились. Алешку
Забелина где-то поймали и едва только насмерть бичами не засекли. Алешка-то ни в
чем не виноват, он
в то время в городе учился и в Стремянку разве что гостевать к родителям
наезжал. Задумчивый он
был, Алешка-то, по лесам ходил, цветы нюхал да птиц слушал. Его и бить-то грешно
было, как у
хуторских рука поднялась? Видно, когда человек в одиночку-то живет, рука у него
только на зло
подымается, на красоту-то ее не хватает, коротка.

Пока Алешка отлеживался, один хутор ночью загорелся. Хуторянин-то сам тушилтушил,
да и
заорал благим матом, а стремянские огонь-то видели, но не побежали тушить.
Алешка, когда одыбался,
и говорит, мол, все погорим, коли зло на зло творить станем, всем только худо
будет. Надо бы уходить
отсюда, на новые вольные земли ехать, в Сибирь. Мол, переселенцам и ссуду дают,
и по чугунке за
казенный счет везут. Мужики сошлись и давай про Сибирь толковать. Вроде и боязно
от Пижмы-то
отрываться, избу бросать, землю какую ни на есть, но Алешка дело сказывает: раз
уж стенка на стенку
с хуторскими пошли, нечего добра ждать. К тому же дозналось начальство, будто
Алешкин родитель
хуторского-то спалил. Забили родителя в кандалы и погнали не куда-нибудь - в
Сибирь. Решило
общество послать старика Вежина с Алешкой, чтобы они в Сибири-то хоть место
посмотрели да какой
там народ разведали. Про Сибирь тогда всяко говорили, будто и лета там не
бывает, и солнышко
больно уж тусклое, а народ живет - не приведи господь: каторжные со всей России
да дикие черные
люди.
Долго ездил Алешка и назад-то один вернулся. Старик Вежин по дороге помер,
остался лежать в
сибирской земле. Алёшка с собой пшеничный каравай привез, отогрел у себя на
животе да пустил по
рукам. Вятские хлебушек ломают и диву даются. Мягонький он, белый, сроду такого
не едали. Алешка
же про Сибирь толкует, мол, другого там и не едят, лаптей не знают, а заместо
подсолнуха кедровые
орехи лузгают. И земля там черная, и места хорошие, и народ все больше русский,
православный.
Которые раньше-то из других губерний переселились, теперь так зажили - рукой не
достанешь. Ну,
вятские и засобирались. Дворов сорок продали скотину, побросали избы и на
казенных подводах в
Котельнич поехали, на чугунку. Посадили их там в поезд, батюшка молебен отслужил
и отослал с
богом.
Чугунка-то, она хоть и прямая дорога, а суеты-то на ней уж поглядели так
поглядели. Народ на
ней всякий, и куда только не едет. Больше в Сибирь тогда подавались, на какой
станции ни спросишь,
кроме вятских-то, и черниговские, и воронежские, и псковские.
Выгрузили вятских на сибирской станции, посадили на казенные подводы и
повезли. В какой
деревне ночевать ни остановятся, мужики скорей к старожилам, про земли
спрашивать, про хлеб.
Старожилы в Сибири - народ молчаливый, хмурый какой-то, толком сроду не скажут.
А жили они
крепко, пахали помногу, одних только лошадей по пяти на хозяйство держали. Ходят
эдак чинно,
сапогами скрипят, на вятских лапотников вроде и смотреть не желают, мол,
говорливые больно,
несерьезные да и говорят чудно - окают, цокают и все слова нараспев, так что без
привычки-то не
поймешь. Пока на место ехали, кое-кто уж и коней купил, коров. Земский чиновник
привел вятских на
берег реки, указал кнутовищем на другой берег, дескать, вон земля ваша, лешаки,
пашите, сколько
влезет. А весна была, вода дурная, и берег все валится, валится - страшное место
показалось,
страшней, чем в России. Чиновник-то назад уехал, и остались вятские на голом
берегу. Переехать бы
надо, а лодок нет, и ни одной деревни близко. Развели цыганские костры, ночевать
стали. А ночью-то
медведь пришел и давай скотину пугать. Бродит вокруг, орет - до утра-ти и не
уснули. Бабы уж
голосить было начали, мол, в эдакое страшное место привезли и бросили, пропадем
ведь, пропадем. И
уж вольной земле не рады. Назад пути нет, деньги потрачены. Мужики тоже
загоревали, пыл-то
прошел. Тут и вспомнили Алешку Забелина - он виноват! В эдакую тайгу завел!
Хотели уж в оборот
взять, но утром приплыл на обласке парнишка-кержак, стрелил медведя и посулил
мужиков с лодками
прислать. Приплыли кержаки на больших лодках - молчаливые, бородатые - лешаки,
да и только.

Поглядели на вятских, головами покачали. А самый старый и спрашивает:
- Кто же вас гонит, люди?
- Да не гонят нас, - отвечают вятские. - Сами едем, на вольные земли, из
самой России.
Перевезли их кержаки через реку, вятские лопаты похватали, разбежались землю
смотреть. Там
копнут, там ковырнут - вроде хорошая земля, хоть и не совсем черная. Да и
корчевать-то почти не
надо, снимай дерн да паши. Обрадовались мужики, собрали кое-какие деньги, чтоб
за перевоз
рассчитать, но кержаки денег не берут.
- От анчихриста они, деньги, - говорят. - Не примем.
- Дак чем возьмете-то? - опешили вятские. - Может, солью?
- Грех брать с гонимых да несчастных, - закряхтели кержаки. - Вы, люди, на
свою беду сюда
приехали. Ждете от земли хлеба, а

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.