Жанр: Драма
Рой
... и встал возле девочки.
- Что мы делаем, ребята? - неожиданно спросил из толпы чей-то голос. - Нам
же самим влетит
за них! Мы же их били... Их дом сожгли! Надо отпустить! Слышишь, командир?
Отпустить надо...
- Я сказал, до утра запереть в баню! - прикрикнул рыжий. - Что встали?
Непонятно?
Ребята окружили кедры, стали отвязывать пленников, путаясь в веревках.
Заварзин пытался
поймать хотя бы один взгляд и не мог. Лица парнишек были одинаково красными от
пожара и слегка
испуганными. На какой-то миг Заварзин оказался свободным - веревка спала с плеч,
- и можно
было, отбросив с пути грузного парня, бежать в темноту, но в четырех шагах от
него был Артюша. Он
упирался и не хотел идти, махал связанными впереди руками.
- Батя! - звал он. - Батя! Нас в огонь ведут? В огонь?
- Не бойся, Артемий! - Заварзин не сопротивлялся. - В огонь не поведут! Ты
не противься,
иди, а то снова бить будут.
Их повели по заросшему бурьяном огороду к бане Ивана Малышева. Открыли
дверь, подтолкнули
в черный, пахнувший банной гнилью низкий проем. Слышно было, как дверь чем-то
приперли и ушли.
Заварзин нащупал в темноте скамейку, усадил Артюшу и развязал ему руки.
Дождавшись, когда возле
бани все стихнет, он потрогал дверь, налег на нее плечом - запор не поддавался.
- Советую не дергаться, - вдруг раздался голос рыжего. - Посидите и
подумайте, за что вас
ребята судить хотели.
Заварзин с силой пнул дверь.
- Погоди, змееныш! Отрыгнется тебе эта изба!
Рыжий не ответил, обошел баню кругом и, похоже, удалился к огню. Заварзин
выглянул в низкое
оконце - темнота, и лишь отблески пожара на молодых кедрачах за огородом. Тогда
он залез на полок
и ощупал стену: где-то должна быть отдушина, обязательная для бани по-черному.
Нашарил
ссохшийся ком тряпья, выдернул его и сразу увидел пылающий дом Ивана Малышева.
Ребята
колобродили возле пожара, и теперь их лица можно было бы рассмотреть, если бы не
ломило
заплывающий глаз. Один из парней, подобрав Артюшину лопату, швырял в огонь
землю, не обращая
внимания на шум вокруг. Но тушить уже было бесполезно, да и нечего. Черная печь,
словно
увеличившись в размерах, стояла среди огня единственно целой и никак не
пострадавшей. Из трубы,
венчанной старым ведром без дна, вырывался дым с языками пламени.
И вдруг ожили динамики, в мгновение всколыхнув толпу.
Через минуту вновь начались танцы. Над Яранкой гремела музыка, и все будто
забыли, что
произошло здесь недавно, и про пленников забыли. Догорающая изба выплескивала
яростные вихри
огня, искрила, рушилась, и танцы были такими же яростными. В отблесках пламени,
сверкали потные
лица ребят, вскинутые руки, мокрые рубашонки на худых спинах. Музыка тоже
походила на пожар -
что-то гремело, звенело, рассыпалось, будто горох по полу, и гул ее свивался с
огнем. Артюша ничего
этого не слышал и не видел. Через несколько минут после того, как их заперли в
бане, он растянулся на
лавке и уснул. Потом даже захрапел разбитым носом. "Поспит - легче будет", -
подумал Василий
Тимофеевич.
Около часа парни прыгали под музыку и треск огня. Заварзин слышал еще какието
нерусские
песни, которые пел хриплый и ревущий голос Только в одной он разобрал слова,
вернее, странный
какой-то припев. "Все бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, бегут, а он
горит!" - говорилось в нем, и
это было потому еще понятно, что парни словно бежали на месте, а изба Малышева
горела. Можно
было, пока они плясали там, поискать какую-нибудь дыру, вышибить скамейкой дверь
и уйти, но весь
этот ор и пожар до какого-то навязчивого оцепенения притягивали внимание.
Заварзин думал обо всем
и одновременно, кажется, ни о чем.
Вдруг он снова начал жалеть улетевший рой, думал о том, кто поставил улей на
чужой земле. А то
вспоминал вырубленный сосняк и тут же бросался к низкому окошку, вглядываясь в
темень ночи.
Где-то на окраине Яранки должен стоять дом старика Ощепкина.
Значит, не вернулся старик. И куда только мог пропасть? Пасеку свою бросил,
скотину... Если б
не пропал, так уж точно пришел бы. Чего-чего, а любопытства у него, как у худой
бабы, за что и
настрадался старик по уши. В двадцатом году, рассказывали, когда банда Олиферова
отступала в
Монголию, то путь ее лег через Яранку. Здесь олиферовцы поменяли часть своих
коней, набрали
продуктов и, перед тем как уйти, на прощание устроили экзекуцию - стали сечь
активистов и
мужиков, которые не дали им фуража.
Ощепкин трех своих коней "выменял" на загнанных кляч, овес дочиста выгреб и
решил после
этого, что заслужил быть в первых рядах - смотреть, как драть будут
неподчинившихся мужиков.
Протолкался сквозь толпу, выставился перед скамьями, на которых бесштанные
мужики лежали.
Молодой был, умишка не хватало. Офицер увидел его, спрашивает: мол, чего
выставился?
- Да вот поглядеть хочу, как дерут, - простодушно бухнул он.
Офицер махнул рукой, казаки схватили Ощепкина, содрали штаны и, разложив на
лавке, высекли
розгами. Да мало того, взвалили на него станину от пулемета и заставили тащить.
Восемь дней
Ощепкин пер станину по тайге и "отступал" вместе с бандой. На девятую ночь
завязалась какая-то
перестрелка, и он под шумок сбежал. Пришел домой - два месяца отлеживался. И
олиферовские
лошади отлеживались. Все хозяйство едва к весне на ноги встало.
А в тридцатых, когда в Стремянке и Яранке организовали колхозы и все
население до единого
двора вошло в новую жизнь, Ощепкин присоединиться не пожелал.
- Я погожу, - сказал. - У меня хозяйство самое крепкое, и так проживу. Я на
вашу коммуну
насмотрелся, в колхоз не тянет.
А в хозяйстве у него была корова да две клячи, тех самых, олиферовских,
доживающих свой век.
Одним словом, такая же голь, что и колхозники. Но у последних-то на дворе одни
куры остались, а у
этого - какая ни есть, а скотина. Тут как раз началась классовая борьба на селе,
слышно, в одном, в
другом месте раскулачивают. Приехал и в Яранку уполномоченный с кулаками
бороться, колхозников
поднимать. Собрались, судили-рядили, кого бы раскулачить, и вышло, что некого.
Ни одного
кулацкого хозяйства на две деревни. Ощепкин дома сидел, а как народ собрался -
не вытерпел, не
сдержался, пришел глянуть, кого раскулачивать да ссылать будут. Встал в задних
рядах и слушает.
Здесь-то его и заметил Артюшин дед, старик Голощапов. Тогда он активистом был,
приехал из
Стремянки на собрание.
- Робяты! Ощепкин-то! Ощепкин-то!
И сразу о нем все вспомнили и припомнили все. Даже то, что он будто в
олиферовской банде
служил. Ощепкин рубаху закатал, уполномоченному спину показывает, тыча в нее
пальцем: какой же я
бандит? Какой же я кулак? А старик Голощапов все одно орет и народ баламутит.
"Ведь на скамейкахто
рядом лежали, - кричал Ощепкин, - и порол один казак!"
Короче, раскалили кержака, он и полез в драку на активиста стремянского.
Легонько-то и сунул
ему в нос, а у того юшка ручьем. Ощепкина связали и отправили в кутузку,
хозяйство - коней и
корову - свели на колхозный двор. Ощепкин из кутузки поехал в ссылку - на голый
берег реки, куда
свозили местных кулаков...
... Да напрасно на сей раз Заварзин ждал его и даже окликал тихонько,
выдавив стекло в банном
окошке. На миг почудилось, что на другом конце деревни, как раз там, где жил
старик, забрезжил
смутный огонек. Но то был отблеск пожара... Разбудить бы Артюшу - у него глаз
острый, да жаль
тревожить.
Изба Ивана Малышева почти догорела. Парни ушли спать в клуб, убрали музыку,
смотали
провода и заглушили движок, который стрекотал в траве недалеко от бани. Рыжий
остался с девчонкой
возле пылающих жаром головней. Они походили вокруг, вроде поругались, и девочка
убежала, а
рыжий направился к бане, включив карманный фонарик. Заварзин отпрянул от
отдушины и сел на
лавку. Парень посветил в баню через окошко, обшарил лучом стены, Заварзина и,
когда увидел
спящего Артюшу, спросил с детским испугом в голосе:
- А что он?
- Умер, вот что! - рявкнул Заварзин. - Убили вы его!
Рыжий секунду молчал. Лица его не было видно, свет фонаря резал глаза.
Артюша заворочался,
всхрапнул.
- Сидеть до утра, пока Вадим Николаевич не придет, - спокойно произнес
самозваный
тюремщик, погасив фонарь. И ушел.
Но едва затихли его шаги и пропало мельканье луча фонарика, как откуда-то
вынырнул парень в,
очках и та самая девочка. Они постояли возле пожарища, огляделись и пошли к
бане. Заварзин
услышал, как отлетел запор двери, похоже, бревно.
- Уходите, - сказал очкарик, открыв дверь. - Только не поднимайте шороха. Я
вас не видел.
Артюша мгновенно проснулся, сел.
- Быстро, быстро! - торопил парень, поблескивая очками. - Все, исчезли!
Он схватил девочку за руку, и они побежали к пылающим головням.
Заварзин подтолкнул Артюшу к двери...
Дом Ощепкина стоял в темноте черным кубом.
В окнах ни огонька. Заварзин подошел к добротным крытым воротам, поднял
руку, чтобы
толкнуть калитку, но та внезапно открылась сама. Заварзин отшатнулся.
За калиткой стоял дед Ощепкин - бородатый, по кержацкому обычаю, старик, так
что спутать его
было невозможно.
- Ну, заходите, чего ж, - сказал он, будто ждал давно и окна проглядел. - Не
на улице ж
ночевать.
Заварзин с Артюшей ступили во двор. Старик заложил калитку на засов,
свистнул и привязал
черного кобеля.
- Ну, дед, что с нами было-то, - начал Заварзин, присматриваясь к старику,
однако тот ворчливо
оборвал:
- Знаю я, что было... Нечего шастать ночами. Добрые люди спят.
Он смерил взглядом Артюшу. Тот почему-то засмеялся.
- Этот так с тобой и ходит?
- Со мной. Куда ж ему?
Старик повел их в избу. А в избе, оказалось, горит маленькая керосинка,
только окна занавешены
старыми солдатскими одеялами, которые лесхоз оставил Ощепкину на летнее
хранение. Заварзин
оглядел избу: все побелено, прибрано, на полу - домотканые дорожки, на столе -
новая скатерть.
Артюша сел на порог.
- Вот так и живем, - проронил дед Ощепкин, скидывая опорки пимов. - Коль
помыться, так
вон, - кивнул на занавеску. - А то больно красивые...
- Так разукрасили! - выругался Заварзин.
Артюша вытащил из угла двухстволку и просиял:
- Батя! Вот бы пуговицей-то зарядить да стрелить его!
- Не трогай! - обрезал старик. - Заряжено!
Артюша сунул ружье назад, съежился. В этот момент в горнице протяжно
заскрипела деревянная
кровать - Заварзин насторожился, замерев с вопросом на лице.
- Старуха моя, - понял и объяснил дед. - Не спит, мается...
- Так она же... - пролепетал Заварзин.
- Что - она же? Что?.. Я другую привел. Взял и привел, - старик поставил на
стол деревянную
чашку с хлебом, потянул из печи чугунок. - Мне что, в эдаком месте одному
жить?.. Кому оно, такое
житье?.. Раз бог смерти не дает... Старуха? - окликнул.
- Ой, - донеслось из горницы. - Выхожу я, выхожу...
- Встретил я их, покорми. Пришли - мать родная не узнает.
Из горницы вышла старушка лет за шестьдесят, проворно захлопотала у печи.
- Да не хочется ужинать-то, и поздно, - сказал Заварзин. - Нам бы до утра...
Что же делается,
а? Ведь дома жгут, хулиганничают.
- Каждый день по одной избе палят, - согласился старик. - Мы, говорят, все
по технике
безопасности, не бойся. Трудовой десант, сказывают. Работнички.
- Так что делается-то? Почто избы жгут?
- У тебя бы надо спросить, - старик перекрестился. - Ты бывший председатель,
депутат...
Приехали пашню чистить, из города пригнали. Школьники, а мне сдается -
каторжные. Или еще
чище... - и вдруг закричал: - Говорил я, говорил! Верно в святых писаниях
сказано: отроки аки
диаволы станут! Отчий кров подожгут и плясать у огня будут! Вот оно - дожились!
Светопреставление начинается.
Старушка мелко-мелко перекрестилась в угол, прошептала молитву. Заварзин
заметил -
крестилась двоеперстием. Значит, снова дед Ощепкин ездил в кержацкие деревни и
высватал себе
единоверку. Первых двух после смерти жены он привозил оттуда же.
Артюша от его крика вздрогнул, покрутил головой и, откинувшись к косяку,
захрапел. Старик
бросил на пол тулуп, свернул под голову фуфайку, тронул Артюшу за плечо:
- Ступай, ложись вон...
Артюша перебрался на тулуп и, собравшись в комок, уснул. Дед Ощепкин постоял
над ним,
посмотрел на разбитое, заплывающее лицо.
- Дед-то его, покойничек, упек меня, - ворчал он. - Эх... Вот оно, божье
наказание. А ты с
меня спросил, почто жгут... Сходи да спроси сам... Им вроде приказано избы
сломать, говорят,
каменные ставить будут. А ломать - работа!.. Тут же спичку сунул, и...
Старик прошлепал босыми ногами по половицам, скрылся в горнице. Заварзин
взял кружку со
сбитнем, отхлебнул - аппетита не было. Старушка склонилась к нему, зашептала:
- Сердитый он, сердитый. Ты уж не трогай его, помолчи. Пускай отойдет. Шибко
он
разволновался, зубьями всю ноченьку скрипит. Видано ли - днем и ночью запершись
сидеть?..
Жуткое у вас место. Коль знала - не поехала бы...
Она отшатнулась, торопливо поправила скатерть, смахнула что-то; из горницы
вышел старик.
- А ведь из-за вас все, из-за вас, - сказал он и сел, скрючив босые ноги. -
Ваши стремянские
разбогатели, так наплевать стало: жгут - не жгут... А балбесы эти волю почуяли,
вот и творят.
Прижать бы их, да некому. Я старый, чтоб с ними воевать. Вы теперь - миллионеры,
вон каких
теремов наставили! Что вам изба...
Заварзин отставил кружку, потрогал разбитую переносицу. Миллионеров в
Стремянке, конечно,
не было, но кое-кто тысяч по восемьдесят - сто имел, если считать все движимое и
недвижимое.
Пчелы, можно сказать, носили в ульи живые деньги.
- Да ничего, недолго вам панствовать, - проговорил дед Ощепкин. - По моим
подсчетам,
тютелька осталась: год-другой.
- Я-то что? Я давно хлопотал, чтоб совхоз открыли, пчеловодческий, - сказал
Заварзин и
поймал себя на том, что оправдывается. - Хлопотал ведь, да никак... - И
оборвался на полуслове,
ощутив, как лицо растягивает та полуулыбка-полугримаса.
- Совхоз-колхоз... - бурчал Ощепкин. - А слыхал - гари распахивать будут?
Подчистую!
Землю подымать, целину?!
- Слыхал, - вздохнул Василий Тимофеевич. - Да, как говорят, курочка в
гнезде, а яичко...
Скоро ли будет?
- Будет, - протянул старик. - Вот-вот будет, - и добавил добрее: - Сыновьято
твои где?
Что-то не видать давно...
- Сыновья мои - ломти отрезанные, - вздохнул Заварзин. - Старшие в городе,
поскребыш
рыбнадзорит... А я с Артюшей вот...
Дед Ощепкин минуту глядел из-под лохматых бровей, гладил бороду заскорузлыми
руками.
- Ты б женился, что ли, - посоветовал он. - Молодой еще... Одному жить -
волком выть...
Тебе сколько нынче?
- Полста седьмой идет...
- Молодо-о-ой... - недовольно протянул Ощепкин. - Потому с ребятишками и
дерешься.
Заварзин усмехнулся, опустил голову. Старик терял интерес, разговор не
клеился.
- Ладно, - махнул Ощепкин рукой. - Ложись... Токо завтра рано разбужу.
Огородами пойдете,
чтоб незаметно... На суд подавать будешь? Эко вон морды-то порасквасили,
варнаки, к деревам
привязывали... Если подашь, я в свидетели не пойду. Хоть мы с тобой в друзьях
были - не пойду.
Мне тут жить со старухой. А им дадут по году с условием, поотпускают - они и
меня спалят. За то,
что доказал. В ранешное время на каторгу бы загнали. Нынче не загонят,
простят...
- Вечный ты, что ли, Мефодий? - неожиданно спросил Заварзин. - Или с того
света
являешься?
- Все еще на этом свете живу, - не сразу откликнулся Ощепкин. - Я чуть токо
моложе Алешки
Забелина. Двое мы с ним остались, старые-то такие. А твоего деда помню, Федора.
Крутой мужик
был...
Заварзин глянул на старика: живые, блестящие глаза смотрели прямо, сурово и
с болью.
- Не гляди так, - сказал Ощепкин. - Грех на душу приму - не пойду
доказывать. Ты уж не
обессудь...
- Батя! Рой идет! Рой! Туча! - закричал во сне Артюша, широко открывая
разбитый рот.
3.
Вятские - народ больно уж говорливый: станут сказывать, так и не
переслушаешь всего, слова,
будто ручеек, бегут, бегут мимо бережков и эдак напетляют, что забудешь, о чем и
речь-то зашла. Иной
мужичок, к примеру, про занозу в пальце начнет, да потом такого кругаля даст,
что и рот разинешь.
Однако к той занозе и придет, и на глазах у тебя послюнит языком, приловчится
зубами и выдернет.
Тут вроде и сказу конец, но только одному, а другому лишь начало. Заноз-то на
руках у вятского
мужика считать - не сосчитать...
И что ни слово, то лешак да лешак. Глядишь, и поизлешачился, пока сказывал.
Оно и понятно,
вятские-то все больше по лесам живут, по ельникам да березникам, а поля у них -
шапкой
перебросишь. Лешаков-то там, должно быть, под каждым деревом по паре. Они,
лешаки-то, тоже
послушать любят; уши развесят и слушают, как их поминают. Плохо ли, хорошо ли -
все одно
приятно. Как ни говори, душа-то живая...
Кто хаживал по вятским дорогам, тот знает, отчего в сказах человек-то
лешачится да петляет.
Самой торной дорогой пойди, так и то накружишься, намаешься по лесам и увалам,
помесишь грязи,
похлебаешь мурцовочки. Иной раз целый день вокруг одного места можно ходить,
будто и впрямь
леший водит. И поля-то здесь меж лесов и болот кружатся да маются, а про реки и
говорить нечего. Так
уж извертелись, так излукавились - ни начала, ни конца. Над всей этой суетой
одни только птицы
прямо летали. Поднимутся эдак высоко-высоко, встанут косяком - и подались в
места, где посытней и
земля потеплей. Летят и говорят, говорят меж собой без конца, будто говорливые
вятские мужики. Кто
знает, может, и лешачатся на своем языке: ведь что человеку по земле криво
ходить, то и птице по небу
прямо летать - одна морока.
Сказывают, когда-то вятские-то по Пижме сели, земля больно уж хорошо родила.
Сказывают,
такая черная была, что иной пахарь за сохой идет и на грачей лаптем ступает. И
будто у грачей вокруг
носа тогда и побелело, чтоб не топтали его на пашне. Посеют вятские лебеду -
рожь вырастет, а рожь
посеют - пшеничный хлебушек едят. Горох такой уродился, что бросишь горсть на
горшок, и
горошницы мужики поедят, потом бабы с ребятишками, а остатки-то по соседям
понесут дохлебывать,
у кого не варено. Много чего сказывали про старое время. Будто по лесам лешие
ходили так лешие -
дяди повыше елок, и речка-то Пижма прямехонько текла, от берега веселком ткни -
дна не достанешь.
Вятские хорошо жили, нужды не ведали и вольные были, поскольку до царя-батюшки
далеко и о его
указах тут слыхом не слыхивали. А потом лешие-то поизмельчали, речка обмелела,
иссуетилась, земля
родить перестала, и вятские мужики на ней тоже иссуетились. Уж как ее ни пахали,
как ни боронили,
какой околотью ни сеяли - все одно не родит. Никогда крепости не ведали, а хуже
крепостных возле
нее стали. Земля-то и так и эдак тужилась, все думала прокормить мужиков, и от
натуги-то аж краснеть
начала. И долго маялась она, пока совсем не ослабла и не исхудала вконец. Но
мужики-то все
ковыряют ее и сеют, ковыряют и сеют, так что земля от стыда совсем покраснела. А
речка Пижма до
того стремнистая стала, что вброд не перейдешь. К тому же деревню со всех сторон
окружила и давай
берега подмывать. В половодье совсем беда - вода поднимется и льет по улицам.
Мужики коров на
бани подымут, сами с бабами да ребятишками на избы залезут и сидят, пока река не
схлынет. Из-за
стремнины даже в гости друг к другу не сходить. Сказывают, тогда и назвали
вятские свою деревню
Стремянкой. Старое же имечко выпахалось из памяти; хотя иные старики говаривали,
мол, по речке
деревня звалась, цветочное имя было...
Ну так вот. Погоревали, погоревали вятские и наладились на заработки ходить.
Коли по лесам-то
жили, топор в руках умели держать. Помолотят хлебушек, какой народился, на
мельницу свезут, а
потом сартелятся - и подались. В Вятку хаживали, в Нижний Новгород и даже в саму
Москву.
Теремов да церквей наставили - не считано. Нынче люди-то ходят, глядят и
удивляются, мол, экие
мастера были, топором да долотом такую красоту поднимали. Должно быть, каким-то
особым секретом
владели. А то невдомек, что мастерили-то лапотные вятские мужики с худородных
земель, и весь
секрет в том, что человеку обязательно надо к чему-то руку приложить, чтобы
красота была. Землю ли
обиходить, избу ли срубить да украсить... Коли у вятских земля не родила, вот
они и ставили красоту
по людям да по чужим городам.
Так бы и жили вятские на Пижме, да новая суета случилась, какой и не
видывали. Вышел
столыпинский указ и всю жизнь-то поперепутал. Пока общество голову ломало,
дошлые мужики
хутора себе взяли и отошли от Стремянки. Землю-то свою пряслами огородили, куда
ни сунься -
везде хуторские. То скотину будто бы за потраву загонят, то за дровами в лес не
пускают. И эдак
озлились на своих же стремянских. Оно и понятно: когда люди-то поодиночке в
лесах живут, сами
будто лешими делаются. С той поры и пошло: хуторяне богатеют, а общество все
больше задницами
сверкает.
Лугов на Пижме и так не хватало, скотину, бывало, ржаной соломой кормили, а
тут хуторские
чуть не все покосы меж собой разобрали и тоже огородили. Глядя на такое
неслыханное дело, мужики
сломали прясла и косить приступили, потому и распря вышла великая. Обществом-то
хуторян одолели,
конечно, согнали с лугов и свои стога поставили. Да хуторские после этого будто
озверились. Алешку
Забелина где-то поймали и едва только насмерть бичами не засекли. Алешка-то ни в
чем не виноват, он
в то время в городе учился и в Стремянку разве что гостевать к родителям
наезжал. Задумчивый он
был, Алешка-то, по лесам ходил, цветы нюхал да птиц слушал. Его и бить-то грешно
было, как у
хуторских рука поднялась? Видно, когда человек в одиночку-то живет, рука у него
только на зло
подымается, на красоту-то ее не хватает, коротка.
Пока Алешка отлеживался, один хутор ночью загорелся. Хуторянин-то сам тушилтушил,
да и
заорал благим матом, а стремянские огонь-то видели, но не побежали тушить.
Алешка, когда одыбался,
и говорит, мол, все погорим, коли зло на зло творить станем, всем только худо
будет. Надо бы уходить
отсюда, на новые вольные земли ехать, в Сибирь. Мол, переселенцам и ссуду дают,
и по чугунке за
казенный счет везут. Мужики сошлись и давай про Сибирь толковать. Вроде и боязно
от Пижмы-то
отрываться, избу бросать, землю какую ни на есть, но Алешка дело сказывает: раз
уж стенка на стенку
с хуторскими пошли, нечего добра ждать. К тому же дозналось начальство, будто
Алешкин родитель
хуторского-то спалил. Забили родителя в кандалы и погнали не куда-нибудь - в
Сибирь. Решило
общество послать старика Вежина с Алешкой, чтобы они в Сибири-то хоть место
посмотрели да какой
там народ разведали. Про Сибирь тогда всяко говорили, будто и лета там не
бывает, и солнышко
больно уж тусклое, а народ живет - не приведи господь: каторжные со всей России
да дикие черные
люди.
Долго ездил Алешка и назад-то один вернулся. Старик Вежин по дороге помер,
остался лежать в
сибирской земле. Алёшка с собой пшеничный каравай привез, отогрел у себя на
животе да пустил по
рукам. Вятские хлебушек ломают и диву даются. Мягонький он, белый, сроду такого
не едали. Алешка
же про Сибирь толкует, мол, другого там и не едят, лаптей не знают, а заместо
подсолнуха кедровые
орехи лузгают. И земля там черная, и места хорошие, и народ все больше русский,
православный.
Которые раньше-то из других губерний переселились, теперь так зажили - рукой не
достанешь. Ну,
вятские и засобирались. Дворов сорок продали скотину, побросали избы и на
казенных подводах в
Котельнич поехали, на чугунку. Посадили их там в поезд, батюшка молебен отслужил
и отослал с
богом.
Чугунка-то, она хоть и прямая дорога, а суеты-то на ней уж поглядели так
поглядели. Народ на
ней всякий, и куда только не едет. Больше в Сибирь тогда подавались, на какой
станции ни спросишь,
кроме вятских-то, и черниговские, и воронежские, и псковские.
Выгрузили вятских на сибирской станции, посадили на казенные подводы и
повезли. В какой
деревне ночевать ни остановятся, мужики скорей к старожилам, про земли
спрашивать, про хлеб.
Старожилы в Сибири - народ молчаливый, хмурый какой-то, толком сроду не скажут.
А жили они
крепко, пахали помногу, одних только лошадей по пяти на хозяйство держали. Ходят
эдак чинно,
сапогами скрипят, на вятских лапотников вроде и смотреть не желают, мол,
говорливые больно,
несерьезные да и говорят чудно - окают, цокают и все слова нараспев, так что без
привычки-то не
поймешь. Пока на место ехали, кое-кто уж и коней купил, коров. Земский чиновник
привел вятских на
берег реки, указал кнутовищем на другой берег, дескать, вон земля ваша, лешаки,
пашите, сколько
влезет. А весна была, вода дурная, и берег все валится, валится - страшное место
показалось,
страшней, чем в России. Чиновник-то назад уехал, и остались вятские на голом
берегу. Переехать бы
надо, а лодок нет, и ни одной деревни близко. Развели цыганские костры, ночевать
стали. А ночью-то
медведь пришел и давай скотину пугать. Бродит вокруг, орет - до утра-ти и не
уснули. Бабы уж
голосить было начали, мол, в эдакое страшное место привезли и бросили, пропадем
ведь, пропадем. И
уж вольной земле не рады. Назад пути нет, деньги потрачены. Мужики тоже
загоревали, пыл-то
прошел. Тут и вспомнили Алешку Забелина - он виноват! В эдакую тайгу завел!
Хотели уж в оборот
взять, но утром приплыл на обласке парнишка-кержак, стрелил медведя и посулил
мужиков с лодками
прислать. Приплыли кержаки на больших лодках - молчаливые, бородатые - лешаки,
да и только.
Поглядели на вятских, головами покачали. А самый старый и спрашивает:
- Кто же вас гонит, люди?
- Да не гонят нас, - отвечают вятские. - Сами едем, на вольные земли, из
самой России.
Перевезли их кержаки через реку, вятские лопаты похватали, разбежались землю
смотреть. Там
копнут, там ковырнут - вроде хорошая земля, хоть и не совсем черная. Да и
корчевать-то почти не
надо, снимай дерн да паши. Обрадовались мужики, собрали кое-какие деньги, чтоб
за перевоз
рассчитать, но кержаки денег не берут.
- От анчихриста они, деньги, - говорят. - Не примем.
- Дак чем возьмете-то? - опешили вятские. - Может, солью?
- Грех брать с гонимых да несчастных, - закряхтели кержаки. - Вы, люди, на
свою беду сюда
приехали. Ждете от земли хлеба, а
...Поділитися у соцмережах