Жанр: Драма

Рой

сторінка №20

е пятна лежали на стенах, золотился мох в
пазах между
бревнами и лишь широкий печной зев глядел черно и нездорово. Иона вспомнил о
Тимофее, затем о
Катерине, об отношениях с отцом, наконец о своей работе на складе чермета, но не
успокоился.
- Ты пасеку смотрел? - спросил он Артющу. - Все в порядке?
- Так точно! - по-военному бодро доложил Артюша. - Я как оборотня стрелил,
так он нигде
больше не показывается.
Когда Иона встал, позавтракал и прошелся по леваде, утреннее беспокойство
ушло, растворилось
в других мыслях, в других чувствах и заботах. Точно так же растворялось ощущение
запахов и света,
особенно острое утром. Он взял грабли и начал доделывать вчерашнюю работу,
однако его опять от
нее оторвали. На сей раз к пасеке подкатила "Волга", точно такая, как у отца, и
Иона насторожился.
- Ага, ты здесь, Василич! - обрадованно воскликнул Сергей Петрович Вежин. -
Прекрасно! У
меня к тебе дело!
За ним выступал незнакомый, чем-то озабоченный парень.
- Что такое? - Иона пожал руки обоим. - С утра пораньше...
- Знакомься вот, - бывший учитель кивнул на попутчика. - Виктор Васильевич
Ревякин.
Понимаешь, в чем дело: вчера явился к нему деятель из области и полторы сотни
колодок описал...
- Закон есть закон. Если решено, то не нами, в верхах...
- Но ведь вам-то он полсотни записал! - напомнил Вежин. - А у Василия
Тимофеевича сто
колодок, и все на него в сельсовете записаны.
- Каких сто? - Иона сплюнул. - Шестьдесят осталось, сходи посчитай...
- Иона, ты пойми, это соседское дело, - заговорил бывший учитель. - Я знаю,
что ты в
Стремянке остаешься, вам вместе жить. Надо помогать друг другу. Ладно, ты
Виктора не знаешь, но
меня-то? Ты мне помоги, я тебя прошу.
Иона сел на бревна, отвернулся, разглядывая новенькую машину. Приехавшие
ждали.
- Эх, ради вас только! - решился Иона. - Как своему учителю... Вам отказать
не могу.
- Спасибо! - сдержанно произнес Ревякин и пожал руку. - Сергея-то нет здесь?
Он хотел
ночевать у меня, да что-то уехал.
- Ученые! - засмеялся Иона. - У них у всех немного сдвиг.
- Слушай, а что с пасекой-то? - спохватился Вежин. - Что так плохо
перезимовала?
- Что... Присмотра не было! Батя-то мой - сами знаете: на дурачка пасеку
бросит, а сам... -
Иона возмущенно мотнул головой. - Я же в ней мало смыслю! Говорят,
опоносились...
- Пойдем глянем, - предложил бывший учитель. - Василий Тимофеич в Стремянке?
- И не показывается даже, - отмахнулся Иона и повел приезжих на пасеку. -
Там Тимофей
куда-то пропал еще...
- Стоп, так дело не пойдет! - остановил Вежин. - Сразу привыкай к порядку.
На пасеку
заходить только в белом халате.
Иона принес три халата, помог завязать гостям тесемки. Бывший учитель
попросил показать ульи,
где пчелы пропали совсем. Иона повел их в склад и по пути получил еще одно
указание - смести и
сжечь весь подмор, а не бросать его в яму. Иначе будут распространяться болезни.
В складе он показал
несколько ульев, сложенных вчера, с треском отодрал с одного положок. Пчеловоды
склонились над
ним, начали вытаскивать и рассматривать рамки; Иона тоже сунулся к улью, но лишь
наблюдателем.
Вежин сгреб что-то со дна улья, поднес к глазам, и Иона увидел, как затряслись
его руки, а лицо пошло
пятнами. Ревякин тоже нагреб какой-то трухи в ладонь.
- Что? - тихо и недоуменно спросил Иона.
- Якобсони, - одними губами вымолвил Вежин и бросился в леваду. Он скинул
крышку с улья,
не опасаясь, сорвал и откинул положок, а Ревякин тем временем ловил живых пчел.

- Что? - опять спросил Иона. - Вы что, мужики?
Его не слушали и не замечали. Вежин, как медведь, разорив один улей, кинулся
ко второму, потом
к третьему. Иона едва успевал за ним поправлять положки и надевать крышки.
Приезжие лишь
перекинулись взглядами и как по команде устремились к своей машине.
- Мужики! - закричал Иона, догоняя. - Вы что, в самом деле? Шарахаетесь, как
медведи!
- Что?! - сдирая халат, спросил Вежин. - А ничего! Варроатоз на вашей
пасеке! Клещ!
Хозяева, в душу...
Он прыгнул в машину, где уже сидел Ревякин, однако тут же выскочил назад,
охлопал себя,
вытряс пиджак, а носки снял и забросил в траву. То же самое проделал и его
попутчик. "Волга"
умчалась, а Иона все стоял и думал. Это каркающее слово - варроатоз - абсолютно
ничего ему не
говорило...
20.
Новое возрождение Стремянки началось в середине пятидесятых, когда наконецтаки
бросили,
мучить худую землю и открыли леспромхоз.
За войну бабы с ребятишками вырезали лучковыми пилами лишь сосновые боры по
материковым
увалам, смахнули березовые рощи да слегка прихватили каемки тайги. Настоящее же
сокровище
лежало глубже, в самых недрах черной тайги. Спелые прогонистые пихтачи, густые,
как ядреный лен,
звенящие под топором ельники и лопавшиеся от зрелости кедры покрывали площадь в
сотни тысяч
гектаров. Рубить не перерубить, валить не перевалить!
В первый же год пригнали столько техники и такой, что стремянские-то и в
глаза не видывали.
Разумеется, кроме фронтовиков. Артиллерийские тягачи, легкие танки без башен,
снятые с вооружения
"катюши" (направляющие для ракет срезали уже на месте), трелевочные трактора,
лебедки и даже
паровозики-кукушки, поскольку начали строить узкоколейки для вывоза хлыстового
леса. Наконец
поставили локомотивную станцию, и Стремянка впервые увидела электричество.
Буквально за два года
бывшие вятские переселенцы поднялись так высоко и заговорили так громко, что
услышали их во всей
области. Оголодавшие по полезной работе мужики навалились на тайгу, как некогда
наваливались
на нее, чтобы отнять плодородную землю. В каждой избе жило по стахановцу, а то и
по два-три; ордена
и медали словно дождем сыпались. План удваивали ежегодно, а его все-таки
перевыполняли, но лес
брали не весь подряд, только его сердцевину - кедр. Тогда же и построили
стремянский сплавной
рейд, от которого сейчас осталась запань с рабочими-сезонниками. Устье реки
перетянули бонами,
однако в первый же год запань сорвало и весь заготовленный за зиму лес ушел,
расплылся по
судоходной реке. На следующий год поставили новую, прочную запань на тросах в
руку толщиной, но
порвалось в другом месте. Нижний склад валил лес на лед. Штабеля из
кубатуристого кедрача
проломили его, вмерзли, запрудив реку. Хлынувшая через эту плотину вода намерзла
высокими
торосами, и, когда началось половодье, ниже Стремянки встал мощнейший затор.
Половодьем
затопило высокую пойму, а потом и село. Ледово-деревянную плотину пробовали
рвать аммоналом и,
наконец, вызвали военные бомбардировщики. Чуть ли не сутки стремянские жители,
которые теперь
сидели на крышах вместе со скотом и ездили по селу на обласках, слушали, как
сотрясается земля, и
смотрели, как пикируют на затор самолеты и как после них далеко по округе
разлетается истерзанная
взрывами кедровая древесина и свистящий в воздухе лед. Пока пробивали затор,
весь лес,
заготовленный Яранским участком, расплылся по лугам и брошенным затопленным
полям, а когда
пробили и вода резко упала - остался лежать по кустам, озерам, болотинам и
просто тут и там по
земле. Тот, что был ближе к реке, сплавщики зачистили; остальной так и остался
гнить, забитый в
гиблые, непролазные места. Кое-где возникли целые улицы и площади, замощенные
кедровым лесом
полутораметровой толщины. Только вот никто не ходил по этим улицам и площадям.

Разве что
забредшие сюда лоси ломали ноги. Со временем между бревнами начала пробиваться
тонкая,
худосочная трава и вездесущий тальник.
На третий год сплав наладился, однако, как только случалась большая вода,
лес разносило по
затопляемой пойме и сверх старых "мостовых", вросших уже в землю, полусгнивших и
от этого
неплавучих, мостились новые.
Виноватых не было. Леспромхоз отвечал за лес, пока не вывозил его на нижний
склад и не
скатывал в реку. Лесосплав считался другой организацией и все сваливал на стихию
половодья.
Во время войны, когда в Стремянке был леспромхоз, а заготовкой и сплавом
занималась одна
организация - бабы, старики и ребятишки. Лес на плотбище увязывали в маты
черемуховыми
вязками, и эти многоярусные пачки, похожие на огромные избы, с рулем и дощатой
будкой наверху,
плыли каждую весну одним длинным караваном под предводительством лоцмана. Не
пропадало ни
одного бревнышка. И не дай бог какой-нибудь, сопливый еще, рулевой, зазевавшись,
посадит мат на
мель, и не весь лес тогда придет в запань. Спрашивали по военным временам
жестоко, причем не с
мальчишки - с директора леспромхоза Алешки Забелина. Потому Алешка усаживал за
весла
дощаника двух женщин-гребцов и собственнолично плыл с матами до самой запани. И
если случалось,
что мат садился где-нибудь на косе, поднимался всеобщий аврал. На берегу ставили
ворот,
разматывали веревки и на руках, через хлипкий, вовсе не приспособленный для этой
цели пуп баб и
парнишек, стягивали мат на глубоководье.
В процветающей послевоенной Стремянке считалось, что есть на свете всего два
больших
начальника - директор леспромхоза Солякин и очередной начальник лесосплава. А
между ними, на
несколько голов ниже, стоял третий - председатель сельсовета Василий Заварзин. У
первых двух в
руках власти не было, зато было все остальное - техника, люди, магазины,
узкоколейные дороги,
катера и электричество. Но главное: у них в руках были деньги. Заварзин же не
имел ничего, кроме
власти да сельсоветского штата из двух человек. И этот маленький неимущий
начальник стал костью в
горле у двух больших. Сначала он уговаривал их не сорить лесом, не рубить
лишнего, если все оно
прахом идет, однако от председателя отмахивались, отшучивались разгоряченные
лесорубным азартом.
Дескать, ты за своим хозяйством приглядывай, чтоб тротуары в селе были, чтоб
улицы подметали и
чтоб жители не нарушали общественного порядка.
И лучше бы они этого не говорили. Заварзин был еще молод, но всегда считался
человеком
степенным, не громким и уж во всяком случае не драчливым. Тут же его словно
током пробило. Не
долго думая, он собрал исполком и большинством голосов вынес решение, подобного
которому не
выносил, пожалуй, ни один сельсовет: прекратить всякую рубку на территории
сельсовета и молевой
сплав по реке до тех пор, пока вся пойма не будет очищена от брошенного и
гибнущего леса. Против
полосовал только депутат Солякин, и слишком громко возмущался не имеющий голоса
очередной
начальник сплавконторы. Оба больших начальника заявили, что решение это -
дуболомство,
неграмотность и непонимание текущего момента современной политики и экономики. И
вообще, мол,
ты, Заварзин, не имеешь права останавливать работу двух таких организаций и
много на себя берешь.
Заварзин достал документ, где говорилось, что сельский Совет имеет право на
контроль всей
общественной и хозяйственной деятельности по всей территории, ему принадлежащей.
Соначальники
Стремянки послали бы его с этим документом подальше, если бы он не был подписан
самим Лениным.

Смолчали, а на решение исполкома плюнули и пошли рубить и сплавлять лес. А
вместе с ними и
депутаты, которые только что проголосовали за решение.
- Что вы делаете, мужики? - взывал председатель. - У вас совесть еще
осталась или нет?
Однако поостыл и нашел себе соратника - учителя Вежина. Рассудительный
Сергей Петрович
предложил ехать к председателю совнархоза Егорке Сенникову, который командовал
обоими
большими начальниками. Но ехать не пришлось, поскольку Егорка сам пожаловал на
родину, вручать
знамя ударникам-лесорубам. Под видом рыбалки они зазвали Сенникова на реку,
затащили в кусты и
показали гниющий кедр.
- Помнишь, ты меня за двадцать гектаров овса чуть не посадил? - спросил
Заварзин. - Мы
тогда с председателем колхоза овес убрали. Теперь и ты лес убери. Иначе посадим.
Егорка лишь рассмеялся, сказал, что это естественные потери, стихия, и пошел
удить рыбу.
Правда, посулил снять начальника сплава.
По молодости Заварзин, видно, и в самом деле много брал на себя. Посадить
Егорку, конечно, не
удалось, не те времена были уже, когда за бесхозяйственность расплачивались
начальники. Вместе с
Вежиным они написали письмо в Москву да еще сфотографировали присыпанный землей
лес, забитые
кедрачом озера и старицы, деревянные мостовые на болотах и гати из кедра,
сделанные лесорубами. Но
письмо почему-то оказалось у Егорки Сенникова. Заварзина вызвали в район,
сказали, что он сводит
счеты с председателем совнархоза, мстит ему за старые справедливые требования и
поэтому не может
возглавлять сельсовет. Скоро собрали исполком и начали выбирать нового
председателя. Выбирали
четыре дня, но выбрать никого, кроме Заварзина, не смогли. Депутаты -
стремянские и яранские
мужики, те самые лесорубы и сплавщики, - несмотря на присутствие районного
начальства, горой
стояли за Василия. А он их крыл на чем свет стоит.
- Снимайте меня! Не хочу я с вами! Вы совесть потеряли!
Его оставили председателем и раззадорили еще больше. Вежин вновь отпечатал с
негативов
фотокарточки, взял с собой письмо, подписанное несколькими депутатами и поехал в
Москву сам, на
сей раз в газету "Правда". Не успел он вернуться, как в Стремянку хлынули всякие
комиссии и
уполномоченные. Заварзин едва успевал водить их по лесосекам и мощеным болотам.
Егорку
Сенникова скоро сняли и отправили на пенсию (после чего он и перебрался в
Стремянку), директора
леспромхоза перевели начальником Яранского участка и поставили нового начальника
лесосплава.
Однако кубатуристые кедровые сутунки как расплывались по прибрежным
чащобникам и
болотам, как гнили там, так и продолжали гнить. У Заварзина же появился еще один
соратник -
Егорка Сенников! Только он, экономически образованный, глядел глубже, мыслил на
государственном
уровне и болел за государственные интересы.
- Василий! Ты не с тем борешься! Надо, чтобы кедр за рубеж не вывозили! -
доказывал он. -
Мы должны продавать им карандаши, а не дощечку! Полуфабрикат вывозят только из
колоний! А мы
что, колония? Недоразвитая страна?... Лучше бы веревки вили, чем тайгу трогали!
Я всегда говорил,
нельзя нам лес брать, не доросли еще, не умеем распоряжаться! Еще бы полета лет
постоял, пока бы мы
не поумнели.
И Заварзин про себя с ним соглашался. Тогда многие соглашались с Егоркой
Сенниковым и
косились на баламута Алешку Забелина: он ведь Стремянку на лес толкал, он народ
подогревал. Как бы
там ни было, а болело крестьянское сердце при виде гниющего добра. Двумя руками
губили сами это
добро и одним сердцем жалели. Непривычное было дело - лес, не приросла еще к
нему душа, как
приросла она к земле. Хуже того, лес для землепашца, начиная с древних времен,
всегда считался
врагом. И валили, и корчевали, и жгли его бессчетно... Но как ни зорили тайгу,
как ее ни вгоняли в
землю, отпуская по этому поводу шутки, мол, не пропадет, через тысячу лет
превратится в каменный
уголь, - а лесу все-таки было много, очень много. Глядишь, еще бы на одно
поколение хватило, на
более разумное, которое сумело бы распорядиться сокровищами иначе. Люди привыкли
бы к лесу как к
кормильцу своему. Поняли бы, что о нем тоже надо заботиться. А пока на него
глядели, как когда-то на
приисковое золото: блестит, да не мое, хозяйское. Так гори оно синим огнем, лишь
бы сезон скорей
кончился и расчет получить. И неизвестно, чем бы кончились старания имущего
власть, но
безденежного председателя сельсовета, если бы не обрушился на тайгу сибирский
шелкопряд.

Три года бушевал зеленый пожар. Миллионы гусениц, величиной с мизинец
каждая, облепив
кедровую крону, на глазах догола раздевали дерево. Зеленая гусеница поднималась
на задние лапки и
буквально загоняла в себя длинную хвоинку, тут же ее выбрасывая на землю в виде
зеленой дряни.
Кедры, ели и пихты шевелились, как живые, и если смотреть издалека, то казалось,
ничего и не
происходит. Но едва с дерева сползала зеленая лавина, как оно становилось
мертвенно-черным и
страшным. Гусеница вырастала, окукливалась и скоро вылетала бабочкой, серой и
ничем не
примечательной. Порхала себе по деревьям, ничего не ела, не губила и лишь сеяла
бессчетное
количество невидимых простым глазом яиц.
И все три года тайгу посыпали с самолетов единственным тогда средством -
дустом. От дуста
передохло все живое, кроме шелкопряда. И если раньше хоть птицы склевывали
гусениц сколько
могли, то теперь их никто не тревожил. Пожар смогла погасить только сама
природа. Дождливой
осенью яйца шелкопряда вымокли, а суровой зимой вымерзли, но стремянская тайга
уже стояла черная
и весной первый раз попробовала гореть.
Еще года три леспромхоз рубил лес, пока он не высох на корню и не стал
годиться только на
дрова. Почуяв благодатное место и время, в сухостойной тайге расплодилось
великое множество
подкорника и жука-древоточца. В тихую погоду шелкопрядник скрипел и трещал,
раздираемый
изнутри невидимыми насекомыми, а в ветреную по мертвой тайге стоял мощный гул от
падающих
деревьев, и не дай бог было попасть сюда в лихую непогодь. На что уж зверю
колодник да сухостой не
в диковину, но и он, чуть заволокет небо и потянет хмарь с севера, из гнилого
угла, - старается обойти
стороной, по гарям, по болотным чистинам или уходит в живые леса. А стремянские
жители и вовсе не
ходили сюда в любую погоду. Ветром так накрестило сухостой, такие заплоты
подняло - до смерти
можно плутать в лабиринтах. Еловый валежник что колючая проволока - не
перескочить, тем более в
сырую погоду и ногой не ступишь: подгнившая изнутри кора лежала на стволах, как
на мыле. До
пожаров в шелкопрядниках пахло дустом, пихтовой смолой, прелью и вонючей травой
из семейства
зонтичных, единственно растущей в темных, сырых трущобах. Но потом начались
пожары, и все
кругом, даже сама Стремянка, так прокоптилось дымом и провоняло гарью, что
напрочь улетучился
некогда неистребимый и приятный дух свежераспиленного кедра...
После закрытия леспромхоза в Стремянке настало великое запустение. На
зарастающих
осинником вырубках, на обочинах лесовозных дорог, а то прямо среди
шелкопрядников, будто
каменные останцы, стояла побитая, искореженная техника; гнил в штабелях
заготовленный, но так и не
вывезенный лес-дровяник; стремянское депо напоминало паровозное и вагонное
кладбище. Бурый цвет
ржавчины как бы перекидывался на лес, охваченный бурой гнилью, на землю,
заваленную гниющими
опилками, сучьями и щепой. По узкоколейкам теперь бабы ходили за малиной, да
изредка бродил по
ним привыкший к запаху железа, молодой, но уже стреляный медведь.
Яранка не выдержала и двух лет, разъехалась, но стремянские еще держались,
еще ждали чего-то,
хотя надежды, что эта земля может и способна плодоносить, не было. Летом работы
находилось прорва
- тушили пожары и опахивали живые леса, однако зимой жизнь замирала. К тому же
увезли куда-то
локомотив и, чтобы поторопить с выездом жителей неперспективного села, закрыли
магазин и клуб. На
третий год, когда упрямые вятские переселенцы все-таки остались и посадили
огороды, обещали
закрыть школу. Это был самый больной удар по Стремянке. Уж без школы-то не
высидишь,
интернатов близко нет, а ребятишек надо учить.

Тогда-то Вежин взял с собой председателя сельсовета Заварзина и поехал в
область. Насидевшись
в приемных, они переругались со всем начальством, которое смогли увидеть, и
вернулись ни с чем.
Зато Вежин привез телевизор - диковину для того времени. Купил за свои личные
деньги, но поставил
в закрытом клубе и стал сооружать антенну. Первая мачта была всего метров
пятнадцать. Глянуть на
чудо собралось все село. Запустили старенький тракторный дизель, который теперь
давал свет, и
замерли перед экраном, величиной чуть больше шапки. Вежин наконец протянул
кабель, примкнул его
к аппарату и включил. Стремянка ждала затаив дыхание. Однако экран нагрелся до
белизны и остался
чистым. И сколько Вежин ни крутил всякие ручки, кроме редких туманных сполохов,
ничего не
получалось. На следующий день он съездил в лес и приволок на тракторе
сухостойную пихту длиной
метров тридцать. Мужики обрубили сучья, приладили антенну и трактором же подняли
ее. Народ снова
замер перед телевизором. Но и на этот раз экран оставался немым и непроницаемо
белым.
Потом к мачте наращивали железную трубу, пробовали вертеть антенну в разные
стороны,
приспосабливали какие-то усилители, пока однажды в грозовую ночь от удара молнии
не загорелся
клуб. В то время над Стремянкой телевизионный эфир еще был чист и царили в нем
лишь дикие
электрические разряды.
Школу все-таки оставили, но упразднили сельский Совет, поэтому село стало
как бы незаконным.
Официально Стремянка значилась кордоном лесхоза, правда, с необычным для кордона
населением в
полтысячи душ. Отчаявшись выселить деревню, районное начальство лихорадочно
искало, чем бы
занять жителей, когда кончается сезон пожаров и лесопосадок. Сначала хотели
сделать отделение
колхоза, построить или переоборудовать депо в свинарник или коровник, однако
кормить скотину
было нечем: поля давно заросли так, что требовалась мелиорация, луга изорваны
тракторами и
завалены гниющим лесом. Потом решили организовать коопзверопромхоз, но
выяснилось, что зверья в
опустевшей стремянской тайге нет и не скоро еще будет. Построили лисоферму, и
все равно большая
часть жителей оставалась на зиму безработной. По округе уже рассказывали
анекдоты, вернее, сказки
про настырных и неимоверно выносливых вятских мужиков. От шелкопряда тогда
пострадало много
леспромхозов и лесоучастков, выросших в пятидесятые годы. И народ после их
закрытия благополучно
разъехался по другим селам и городам. Это совпало как раз с укрупнением
колхозов, так что по всей
округе людей мело по земле, как снежную колючую поземку. Сказки про Стремянку
звучали примерно
так: мол, есть у нас тут одно село, где живут опытные мужики. Не в смысле, что
большие доки во всех
делах, скорее, наоборот. Их когда-то специально переселили на таежные бросовые
земли, загнали в
лесной угол - они выжили. Потом их войной, голодом испытывали - живут, лес
валить заставили -
они и лес валят. Шелкопряд на них напустили - живут, дустом с самолетов посыпали
- живут!
Теперь вот свет у них отрезали, магазин закрыли, денег почти не платят. Если
выживут, то всю
деревню запишут в космонавты и отправят осваивать Луну.
21.
Пока был лес, пока кормила и поила тайга, как-то и не думалось, откуда что
берется, казалось, так
будет всегда. Конечно, чудно было крестьянину: не пахал, не сеял, а урожай - вот
он, кубатуристый,
дармовой, денежный! Только знай жни. Но только кончилась эта жатва и пришло
время пахать и сеять
- потянулись мысли не очень-то веселые. Одно дело сеять хлеб, который осенью
можно поставить на
стол, и совсем другое - сажать лес. Как бы там ни говорили высоким стилем, как
бы ни воспевали
этот замечательный труд на благо потомков, но когда в руке саженец в вершок
высотой, впереди
неоглядное, изуродованное огнем пространство, можно сказать, пустыня, и там же,
впереди,
беспросветное от неопределенности будущее, как-то не думается о благодарных
потомках. А если и
думается, то мало верится в их счастье. Где гарантия, что не случится еще одна
напасть и не погубит
благословенный этот труд?

Пожалуй, в то время размышлял так не один только Вежин. Лес сажали те, кто
недавно рубил его,
сажали старики и ребятишки, пропалывали, прореживали и опахивали от пожаров
хлипкие ростки,
вроде и старались, но всех почему-то не покидало предчувствие напрасного труда.
Не верилось, что
саженцы поднимутся, созреют и принесут когда-то пользу. Слишком уж неустойчивая
жизнь была
вокруг. А для крестьянина нет ничего хуже и позорнее, чем напрасный труд.
Вежин отмахивался, открещивался от своих мыслей, подбадривал ребятишек,
рисовал им, какими
большими вырастут эти деревья и какие прекрасные кедровые леса зашумят здесь
через... триста лет.
Рисовал и чувствовал, что сам не верит, что обманывает и себя, и ребятишек.
Впрочем, и они верили-то
мало. А если и верили, то представляли, как через триста лет придут люди, срубят
этот лес, скатят
весной в реку и он расплывется по лугам, по кустам и болотинам, чтоб сгнить там
и превратиться в
прах. Дети не могли себе представить, что в будущем люди как-то иначе
распорядятся лесом. Ребячья
фантазия на то и ребячья, что может быть космической, но остается и земной
одновременно. Они
видели, как рубили стремянский лес, и тем самым как бы побывали уже в будущем. К
тому же сама
технология лесопосадок заключала в себе великое противоречие, разрывающее душу
ребенка. Лес
сажали в пропаханных бороздках, обихаживали каждый росток, а через три года
своими же руками
прореживали - вырывали каждое второе деревце: создавали жизненное пространство.
И напрасно
было втолковывать детям, что так надо, что деревья живут по природным законам,
где выживает
сильнейший и только сильнейшему дается право расти. Они же по своим детским
законам жалели
слабого и больного. Приходилось попросту наступать на эту святую жалость. Те
мудрецы и поэты,
певшие оды человеку, сажающему лес, наверное, никогда сами его не сажали. Одно
дерево - может
быть, а лес - нет.
И все-таки надо было внушать им, и себе тоже, что их труд не напрасный, что
иначе бы замерла
жизнь на земле, если бы люди, потерпевшие бедствие, сложили руки. Если бы на
месте сгоревшего
леса не вырастал новый. Однажды Вежин копал яму на гари, чтобы достать воды.
Вода была близко, в
метре от поверхности. И на этой же глубине он нашел целый пласт угля...
Но как бы он ни внушал, опять ловил себя на вранье. Рано или поздно,
Стремянке все равно
пришел бы конец, и тогда придется бросать и ребятишек, и этот посаженный для
безвестных потомков
лес? Но куда идти? Куда ехать?
Многие собирались возвращаться в Россию, в бывшую Вятскую губернию, но не
возвращались,
ссылаясь на самые разные причины, хотя причина-то была одна - очужела российская
Стремянка.
Отроились от нее, оторвался корешок, а болела только память, как болят пальцы у
инвалида на
несуществующей ноге. Теперь выходит, и от этой сибирской Стремянки надо
отрываться и нестись
куда-то опять, искать новое место и тосковать там, и страдать от боли по этой
истерзанной

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.