Жанр: Драма

Рой

сторінка №12

Упал Федор
на землю, бил ее
кулаком, царапал скрюченными пальцами, зверем орал. А кержаки смолчали, Мефодьке
березовую
палку к руке привязали и повели домой. Только один старик сказал:
- Не старайтесь, люди. И от этой земли не будет вам добра.
Мужики всполошились: изувечил парня-то, каторга Федору будет, спасаться надо
либо от
кержаков откупаться. Но чем, если они деньгами не берут, а хлеба нет? Словом
опять? Федор же встал,
чернозем по лицу размазал и погрозил кержакам черным кулаком:
- Хрен вот им, лешакам! Наша земля, пахать будем!
Сынок его, Тимка, уговаривать попробовал, дескать, уйдем от греха и без
чернозема проживем, но
Федор все свое: пока, мол, на каторгу не угнали, я на хорошей земле посею.
Артель его рассыпалась в
тот же день, а Федор с сыновьями вывалил кедрачи, на которых кержаки шишку били,
пожег их, пни
повыдрал и вспахал полоску. Засеял, пришел домой и собрался на каторгу. Однако
месяц прошел,
другой - никто за ним не является. И только позже узнали, что кержаки-то властей
не признают,
потому на Федора доказывать не стали. А слух пролетел, мол, пойдет жать - там
его и стрельнут, и в
чернозем положат. Федор же на слухи плюнул, открыто пошел и сжал посеянное. Да
урожай-то был
хуже, чем кержацкая пуля из кустов: не уродилась пшеница, не вызрела. Накаркали
кержаки...
И Яранка недолго попанствовала. Плуги из Стремянки привезли и землю в два
года повыпахали.
Только вот жатки, плуги да молотилку продать было некому. Привыкшие к бедности
стремянские
теперь смеялись в открытую, зубоскалили:
- Робяты! Мост наш не купите ли? Дешево отдадим - за шапку жита.
- Нам бы Олешку Забелина достать! - - грозились яранские. - Мы бы в глаза-ти
его
бесстыжие наплевали. Сманил, лешак, уговорил...
А потом понемногу и у них страсти улеглись. Скоро уж про вольготную жизнь
одни
воспоминания остались. Зато сладкие-то какие! Сколь у кого земли было, лошадей,
какой урожай
снимали, как на ярмарку ездили и что нищим подавали. И помнили, сколь у кого
рубах было, сапогов
да тележных колес. Вспоминали и врали безбожно. Послушать, так чего только не
едали и не пивали в
Стремянке. Не то что нынче: картошка наварена, на стол навалена...
Едва Алешку Забелина помянули в Стремянке и Яранке, как он тут же и
объявился. Верная
примета - долго жить будет. Однако тайком пришел, огородами, и к брату. Тот его
предупредил, мол,
дома сиди, не высовывайся на народ. А лучше катись-ка назад в горное ведомство,
пока тебя Федор
Заварзин не увидел. Мужик он крутой, горячий и долго с тобой балясы точит не
станет. Кержака-то вон
искалечил. К тому же остальные переселенцы вроде успокоились, а он, Федор, все
не может себе места
найти, все еще тоскует по достатку и ходит по селу, как растравленный бык.
Алешка брата выслушал и
той же ночью пошел к Заварзину. Что там было, какие разговоры и события - никому
не известно,
только наутро они уже ходили вместе, причем Забелин о чем-то говорил взахлеб, а
Федор слушал, и
глаза его разгорались. Вечером они оба появились у церкви, где собирались
мужские посиделки с
куревом и травлей баек про былую жизнь, помолчали, а потом слово за слово, и
Алешка разговорился.
- Хватит вам, мужики, ковырять эту землю да с хлеба на воду перебиваться, -
балагурил он. -
Хватит пустые щи хлебать, поди, уж по горло сытые... Достаток-то, он не на земле
растет, а в земле
лежит. Его ни плугом, ни сохой не возьмешь, слишком мелко. Глубже надо пахать, и
заживете, как сыр
в масле. Поехали на прииски! Золото добывать! Нынче все умные люди на прииски
подаются. А я там
бывал, посмотрел. Вчера мужик последние портки донашивал - сегодня в бархатных
портянках
щеголяет!

Мужики слушали, отворачивались, плевались, махали руками:
- Да будет болтать-то... Язык без костей, вот и мелешь.
- Я ж вам добра хочу! - доказывал Алешка. - Поехали, не пожалеете!
- Раз уже съездили, хватит, - бурчали мужики. - Подвел нас под монастырь...
Еще с тобой по
золото съездить, дак совсем хоть с корзиной по миру.
- Поехали, - тянул Федор Заварзин. - Попытаем удачи...
- Ты попытай, Федор, а мы поглядим, - усмехались пахари. - Гляди, без порток
и вернешься...
- А я, пожалуй, поеду, - вдруг согласился смирный мужик Егорка Сенников. -
Коль заработаю
- мельницу дострою.
На следующий же день Алешка увозил мужиков в город. Выли и причитали бабы -
земля,
остается непаханой, несеяной, - ведь с сумой пойдем! Ребятишек бы пожалели,
окаянные! А тебе,
Олешка, глаза-ти бесовские повыцарапаем, кудри повыдергаем!.. Однако и пальцем
не тронули: авось
повезет, авось снова на ноги поднимемся?..
... На обратном пути Федор Заварзин купил трех лошадей - коренника серой
масти и пару
вороных, ковровую кошеву доверху нагрузил мешками с мукой, отрезами мануфактуры
на рубахи,
сарафаны, а главное - на шторы. В село въехал под вечер, промчался неузнанным до
своего двора,
остановился в нерешительности. Навстречу жена выбежала, босые ребятишки,
оставляя на снегу
тоненькие, словно птичьи, следы, кинулись к тройке, а Федор развернул горячих
коней и снова
помчался по Стремянке. Здоровался на ходу со встречными, раскланивался, но его
опять словно не
узнавали...
Вернувшись к своему двору, он бросил вожжи, тучей прошел мимо
истосковавшихся ребятишек,
мимо причитающей жены, сбросил с себя собачью доху и повалился на кровать. Лежал
будто
каменный, не слышал, ничего, не чувствовал; сыновья отпрягли лошадей, ссыпали
муку в ларь,
принесли в избу подарки. Жена пекла блины, ребятишки ходили мимо на цыпочках,
говорили
шепотом, и только поскребыш ползал по бате, трепал за волосы, тянул за уши,
совал пальчики в рот и
звал, как птенец, выпавший из гнезда:
- Тять? А тять? Тя-тенька...
Кажется, среди ночи прибегал Егорка Сенников, посидел рядом, пошептал
виноватым голосом:
- Мужики-то надо мной смеялись, подтрунивали, проходу не давали. Вот я и
побег... Говорю,
невыносимо стало, мужики на прииске больно уж лихие, больно уж над человеком
посмеяться любят...
Не стерпел я, побег и расчета не получил... Ты-то как? Подфартило или токо с
расчетом домой
пришел? Мужики, говорю, лихие...
А под утро вдруг пожаловал отец, старик Заварзин. То глаз не показывал,
порога не переступал,
здесь же прилетел и с ходу долбить начал. Федор сел на кровати, опустил тяжелые
руки между колен.
- Явился! На тройке влетел, ангел небесный! Верно, думал, с хлебом-то солью
встречать его
будут! Дивиться на тебя - экий богатый Федор-то! Да волосы рвать, что сами на
прииски не пошли...
На зависть людям ты вырядился! На зависть лошадей купил! А они тебе не завидуют,
Федор. Они
боятся тебя. Твоего дурного богатства боятся.
- Я его не украл - заработал, - глухо проронил Федор.
- Кто знает, как ты его заработал, - вздохнул старик. - Егорка тоже на
заработки ходил, да в
одних подштанниках прибежал.
- У меня в шурфах чуть руки по локти не отгнили! - взъярился Федор. - Видел
бы ты, какая
земля там, люди какие... Подфартило, вот и заработал! Меня бояться нечего!
- Как же тебя не бояться? - вскинулся отец. - На тебя же нынче вся Стремянка
батрачить
будет! Ты же с нас кровушки-то еще попьешь! Я к тебе наниматься пришел! - он
вдруг бухнулся
перед сыном на колени. - Возьми, Федор Степаныч! Христом-богом молю - возьми! Уж
я тебе за
одну токо кормежку работать стану!

Федор испугался, начал поднимать отца с пола. Ребятишки проснулись,
высунулись с полатей,
глядят - дыхнуть боятся, жена белей стены сделалась.
- Тятя, дак чего ты, тять, - бормотал Федор. - Истинный бог, заработал... И
батраки-то мне к
чему? Да не к чему мне батраки!
- Не отказывай, Федор Степаныч! - блажил старик. - Возьми, с голоду
пропадаю!
И цеплялся своими проволочными пальцами за шитую рубаху, за шерстяной
английский жилет с
золотой часовой цепочкой. Поскребыш спросонья заревел, ему подтянули уже
грубеющие голоса
старших. Федор окончательно растерялся, отчаялся и от отчаяния, налился гневом.
- Чего вы мне душу-то рвете?! - заревел он, потрясая кулаками. - Будто я
виноват, что земля
не родит! Будто я Стремянку до нищеты довел! Ребятишки вон по деревням с голоду
мрут! Люди траву
едят!..
Он захлебнулся, не зная, что еще сказать, рванул жилет, брызнул пуговицами
по сторонам, сел на
лавку, огруз телом, и огромные, сильные руки упали с колен. Несколько минут
висела в избе тишина,
лишь поскребыш, соскользнув с полатей, пробежал по полу, собрал отцовы
перламутровые пуговички
и юркнул назад.
Старик Заварзин встал с колен и неожиданно долбанул сына костяшкой пальца в
лоб.
- Голова-то тебе на что дадена? Мякиной набита маковка-то? Ты у общества
спросил позволения
на заработки идти? Не спросил! Олешка тебе документ справил, дак ты за ним как
кутенок побежал.
- Какое общество, тять? - взмолился Федор. - Ты погляди-ка! Каждый сам по
себе... Когда в
достатке жили, вот тогда общество было! Тогда сообща держались. А нынче?
- Раз так, я за тебя и стоять не буду! - отрезал старик. - Иди, ступай на
выселки жить!
- Как - на выселки? - не понял Федор, лицо вытянулось. Жена уронила голову,
беззвучно
заплакала, вздрагивая плечами.
- А вот так! - отец трахнул шапкой об пол. - Обществом решили тебя на
выселки! Чтоб людей
не смущал! Собирайся с утра и топай!.. Мне токо внучков жалко, а тебя нет.
- Тятя? Как так-то - на выселки, тять? Я не пойду! Я ж тут жил, строил
тут... Тять?! Попроси
общество, тебя послушают...
- Дак общества, по-твоему, нету! - отрубил старик. - Кого я просить стану?
Не стану, Федор.
На выселки тебе дорожка...
Он подобрал шапку, пошел к двери. У порога замер, вывернул шею на сутулых
плечах.
- Меня-то возьмешь ли? Если докармливать не хочешь, дак батраком возьми,
работать у тебя
буду. Не возьмешь - сума-то у меня давно готова... На всю губернию ославлю!
- Тять, да я!.. - Федор дернулся к отцу, но тот захлопнул дверь, окатив сына
густым холодным
паром из сеней.
Не дожидаясь рассвета, Федор пошел по дворам, по всем без разбора. Входил,
кланялся у порога,
спрашивал печально:
- За что же меня на выселки-то? Ребятишек моих пожалейте...
Где-то ему были рады, торопились усадить за стол, если завтракали, а то на
лавку в красный угол,
где-то встречали хмуро, не глядели даже в его сторону, не звали к столу, бурчали
себе под нос. Бывало,
еще, не дослушав рубили: решило общество - на выселки, вот и уходи! И нечего по
дворам шляться!
Я-де человек маленький, общине подчиненный. Ты не меня уговаривай - стариков
проси, они все
решают. Иные корили в глаза, мол, на прииски подавался - не спрашивался, а тут
просить пришел.
Ступай на выселки, там и будешь жить сам по себе, раз тебе общество не нужно.
Все бы стерпел
Федор, и на колени бы становился перед мужиками, христом-богом просил, ко всему
готов, был, лишь
бы в селе оставили и не посылали на позор, на срам, который потом и на детей
ляжет. Всяко встречали
Федора стремянские мужики-односельчане, но провожали везде одинаково. Вдруг,
словно невзначай,
словно между прочим, спрашивали: что делать-то собираешься с деньгами? Лавку
открыть? Землю
купить?.. Сначала вроде смешочком, с иронией, без всякой зависти - любопытстве и
только. Но у
порога, в сенцах или во дворе, когда не видели и не слышали домашние, мужики
менялись
неожиданным образом. Иного будто прорывало, в глазах вспыхивала надежда,
участие, даже какое-то
заискивание. Мужики ободряюще подмигивали, отмахивались, дескать, ничего, все
образуется, Федор,
живи в селе, только потом про меня не забудь. А я старикам замолвлю словечко.

Только не забудь
потом!
Вежин, длинный, худой мужик с личиком в ладошку, зашептал горячо, засверкал
глазами:
- Кто смел, тот и два съел! Ты мужик разворотливый, плюнул и поехал. Оно,
конешно, риск-от
великий, да без риску-то и карта не идет. Мы, дурачье, землю пожалели, непахана
остается, держались
за нее, сидели, цеплялись... А ты, Федор, скотину заведи! Верное дело! Выпасов
много, лугов хватает.
Штук сорок коров купи и маслобойку ставь. И мясо тебе, и масло, и молоко!..
Слышь, Федор, у меня
кой-какие деньжата-то есть, возьми в пай. А не в пай, так в работники. Я за
скотом люблю ходить. А
потом и я помаленьку встану, около тебя-то... Только не забудь, слышь?
Брат Алешки Забелина, коренастый, ветвистый, будто смолевой карч, еще в избе
не выдержал,
загнал ребятишек на печь, услал жену во двор, а сам приступил к Федору:
- Ты, Федор Степаныч, возьмись-ка за ореховый промысел. Моего совета
послушай! Найми
мужиков, к кержакам сходи... Живые деньги, истинный бог! А я, Федор, на будущую
весну тоже на
прииски подамся, Алешка посулил в самую хорошую артель определить. Ума не
хватило, не пошел
нынче, побоялся! Ведь родной брат уговаривал! А думал, опять обманет... Только,
Федор, я хочу
потом невод завести, так что ты реку не трожь. Ты на орех, я на рыбу; мы с тобой
не только кержаков
отвадим, мы с тобой всю Стремянку в бараний рог... А сеять?.. Что сеять, когда
земля не родит?
- Федор Степаныч, ты теперь мужик бывалый, - степенно рассуждал молодой еще
парень,
Семка Сиротин. - Давай с тобой сами соберем артель из своих мужиков и поддадимся
на прииски? Я с
Олешкой говорил, он согласный, а?
И даже Илья Голощапов, крикун, в батюшку родного, завидев Федора Заварзина,
сначала и на
порог не хотел пускать, но и то вдруг разговорился, цепляясь за полушубок:
- Ты уж не забудь, Степаныч! Возьми, я на любую работу к тебе, а то
ребятишек кормить нечем!
До весны не дотяну, вот те крест! Нынче и рожь-то не уродилась, весь намолот в
подоле баба
перетаскала. И муки! Дай муки-то! Больно уж белых калачей хочется. Я
отработаю...
Пришел Федор домой, обедать не стал, лег камнем и пролежал до ночи.
А ночью напился воды, закурил самокрутку и забыл о ней - истлела, обожгла
пальцы. Жена
квашню замешивала, ребятишки спали.
- Что с народом-то стало, - вздохнул он. - Пожили в достатке, дак теперь
сами не свои стали.
- Голощапиха приходила, я муки насыпала, - : сказала жена.
Федор не слышал, скручивал новую цигарку, просыпал табак на колени. С
полатей слез большак
Тимофей, сел рядом с отцом - ростом уж вровень, хотя мальчишка еще.
- Тять, а верно, что нас на выселки? - спросил он. - Люди сказывали... Что
же делать-то
будем, тятя?
- На выселки? - неожиданно взъярился Федор. - Да я теперь всю Стремянку в
бараний рог!..
Эх, люди, люди...
И набычился, уронив голову.
- Не вздумай перед людьми выхваляться,. - неожиданно дерзко сказала жена. -
Богатство-то
ты ворованное привез. Не будет с него пользы, и добра не будет.
- Как - ворованное? - враз остыл Федор и оглянулся на Тимофея.
- А так, - отрезала жена. - Сонный-то ты проговорился... Как самородок
нашел, как с прииска
золото выносили...
- Нашел я его, самородок-от, - оправдывался Федор. - Не воровал... На моем
труде больше
нажились, чем я.
... За всю зиму Федор палец о палец не ударил. Больше спал, а скорее, впадал
в какое-то
полубеспамятство, иногда вздрагивая и приходя в себя. Пил молоко, почти не ел,
выходил во двор,
обнимал, гладил, ласкал своих рысаков и пинал мороженые конские шевяхи.

Крадучись друг от друга,
прибегали односельчане, навязывали разговоры о том о сем, но сами глядели
выжидательно и о
выселках никто больше не поминал.
Потом перестали ходить, будто ножом отрезало, а причина была проста как
ясный день: тихий
мужик Егорка ходил по селу и нанимал работников. Брал и плотников - мельницу
достраивать, и
рыбаков, поскольку невод купил, и на ореховый промысел с мужиками договаривался,
и от скотников
не отказывался! И потянулись на Сенников хутор стремянские и яранские мужики.
А весной забегал по селу Семка Сиротин. Этот приисковую артель собирал. К
Федору-то
несколько раз приходил, сговаривал, водкой поил, но тот, словно бык, уперся и
только мотал головой.
Отходился, дескать, шабаш... Кроме Семки и брат Алешки Забелина артель сколотил.
Решили они
ждать Алешку, чтоб в город ехать. А того и след простыл. Уж лето пришло - нету!
Брат Алешкин не
вытерпел, поехал в город и скоро вернулся со старшной вестью: началась война,
немец на Россию
пошел...
За войну-то и навоеваться успели в Стремянке, и наголодались так, как в
центре России не
голодали. А уж сколько калек, сирот да нищих развелось!
После февральского переворота в Стремянку всякие агитаторы стали наезжать.
Раньше-то одних
крикливых Голощаповых по уши хватало, а тут чужие едут, собирают народ у церкви,
лезут на телеги и
давай агитировать. Один за царя-батюшку, другой за Думу, третий за меньшевиков,
пятый за каких-то
эсеров, за анархию, и пошло-поехало. Орали, говорили так, что у вятских в
головах помутнение
началось: кого слушать, за кем идти, если все и свободу обещают, и жизнь
хорошую. Мужики не знали,
что и думать, толковали между собой и больше запутывались.
В ноябре, примерно в то время, когда из Петрограда докатилась весть о новой
революции, в
Стремянке произошло неслыханное кровавое дело. Как-то вечером прибежал в село
парнишка Егорки
Сенникова - глаза выпученные, ротишко набок и слова вымолвить не может, только
рукой в сторону
своего хутора показывает. Несколько мужиков запрягли коня, поехали глянуть, что
стряслось, и
застали страшную картину: побил кто-то всю семью вместе с работниками, которые
на мельнице жили.
Всего семнадцать человек было. А дом и мельницу сожгли. Убийцы, должно быть,
знакомые
Сенникову были, поскольку он их в дом пустил и, видно, не сопротивлялся. И билито
всех в упор, из
винтовок и наганов.
На другой день приехала милиция, стали искать убийц, а подозревали
стремянских и яранских.
Все к тому сходилось, что из зависти Сенниковых порешили, мол, обрадовались, что
революция, что
богатеев можно к ногтю, и побили богатого мельника. Парнишку все допрашивали,
пытались добиться,
чтобы он убийц узнал и показал кто. И, видно, затуркали его так, что он и впрямь
стал в стремянских
убийц узнавать. То на одного укажет, то на другого, пока с ним нервный припадок
не случился - не
отстали. А парнишка от страху ничего не запомнил, и говорил невпопад. Так убийц
и не нашли. Только
Федор Заварзин догадывался, что Егорку Сенникова порешили за старые грехи,
которые он на прииске
нажил. Иначе-то с чего бы разбогател эдак-то?
Скоро после этого в Стремянку опять агитаторы поехали. На сей раз фотограф
пожаловал,
который с архиереем приезжал. Теперь без аппарата, с наганом поверх кожаной
тужурки. Шустренько
забрался на телегу и говорил два часа кряду, пока черные его кудри не пропотели
и сосульками не
обвисли. Одно время, раздухарившись, даже наганом стучал по пустой бочке. Мужики
поняли, что
надо идти за фотографом и слушать только его, поскольку он, фотограф, даст
мужикам и свободу, и
землю, и полную власть. И ни в коем случае не ходить за какими-то большевиками,
которые только
обещают, но ничего не дадут. Мужики ломали головы: власть вроде не шибко и
нужна, сами себе
хозяева, свобода тоже вроде есть, не на каторге живем, и земля есть, только не
родит. Так чего же даст
фотограф? Да откуда он все возьмет, что сулит? Чудеса! Едва фотограф с наганом
уехал - явился
другой, по виду тоже фотограф, только без камеры и нагана. И тоже обещал все то,
что и первый,
только сказал, чтобы мужики за меньшевиками не ходили и их не слушали, потому
что большевики -
это партия истинно народная и они голосуют за конец войны.

Полуглухой от контузии Федор Заварзин половину из того, что говорилось, не
понял, однако про
войну уловил.
- Нам боле ничего пока и не надо! - закричал он, потрясая костылем. - Ты нам
боле и ничего
не сули, все одно не дашь! Ты не перед нами бы речи-то говорил - перед
германцем! Нам ведь что
надо-то? Тебе тут каждый скажет, чего нам надо!
- Товарищ! Товарищ, а ты поднимись и скажи! - предложил агитатор. - У нас
теперь свобода
слова!
- А мне и раньше глотку-то не затыкали! - отпарировал Федор и попытался уйти
глубже в
толпу, но мужики его выпихнули к телеге. Федор взгромоздился на нее, смерил
взглядом тщедушную
фигуру агитатора - ровно с его костыль.
- Говорите, товарищ фронтовик! - подбодрил тот. - Скажите народу, что вам
надо!
- Дак народ-то знает, что ему надо, - сказал Федор. - Давно знает. А тебе-то
я скажу, если ты
не знаешь. Нам надо, чтоб война кончилась и чтоб земля родила. Землю ты нам не
поправишь, верно, и
сохи-то в глаза не видал. И с войной тебе не сладить, хоть ты и говоришь про нее
правильно. Ты сам-то
в окопах бывал ли? Не бывал! Вас на что в Стремянку-то посылают? Токо путаете
мужиков, с толку
сбиваете. Вы поезжайте с германцем разговаривать, им глаза разуйте! А мы и так
зрячие, всё видим.
Вы у себя-то в хозяйстве, в партии своей, разберитесь сначала, а потом и к нам
приезжайте. А то такого
наговорили - не знаешь, кого и слушать. У нас вот семейство есть одно, дак там
между собой каждый
день ругаются - разобраться не могут. В селе-то семью эту всерьез не считают,
смеются люди...
- Ой, оратор выискался! - не вытерпел Илья Голощапов. - Гоните с телеги-то
его, гоните,
лешака. Он наговорит!..
- А нас-то, стремянских, агитировать не надо, - продолжал Федор, не услышав
реплики. - У
нас буржуев тут нету, богатых тоже нету. Был один Егорка Сенников, дак его уж
кто-то порешил, под
корень. Ты вот про коммунизм говорил, про будущий. А я тебе скажу, мы в
Стремянке давно при
коммунизме живем! Если все богатые - дак богатые, когда земля родит, а бедные -
дак тоже все...
- Хоть ты и фронтовик, товарищ, а темный еще человек! - обиделся приезжий
оратор. - И не
понимаешь существа текущего политического момента!
Федор не расслышал, наклонился к нему ухом.
- А? Чего ты сказал?
Народ засмеялся, задвигался, густой говор взреял над головами.
- Темный ты человек, товарищ! - повторил агитатор.
- Я не темный! - возразил Федор. - Я глухой! Контуженый я, с фронта! Война
меня уделала.
Дак ты езжай на передовую, к немцу, а не трещи по деревням. Не то я от ваших
речей-то совсем
оглохну!
Мужики засмеялись громче, а выступающий слез с телеги, надел свою кепку и
уехал по дороге в
Яранку. И потом долго никто не заезжал в Стремянку; привыкшие к сходкам сельчане
даже
затосковали, встречая Федора, шутили:
- Эко, ты, Степаныч, отвадил! И глаз боле не кажут! Верно, и впрямь германца
уговаривать
поехали.
Перетерпевшая несколько людских мобилизаций, конских, подводных и
дополнительных хлебных
поставок, Стремянка вконец обнищала. Спасал невод - единственное, что осталось
от большого
хозяйства Егорки Сенникова.
Каждую осень оба вятских села грузили снасть на подводы, ехали за сорок
верст на осетровые
ямы, делали несколько тоней и делили рыбу по едокам. Потом ее солили, варили,
сушили и толкли,
подмешивая в хлеб, в кашу, в кулагу и картошку. Стремянка напрочь пропахла
рыбой, как когда-то -
хлебом. Несмотря на частых ораторов, на путаницу, которую они вносили в
привычную (и к нищете
привыкла Стремянка!) жизнь, мужики ждали перемен, ждали упорно, с надеждами
ничуть не
меньшими, чем ежегодное ожидание урожая. И удивительно было то, что, оставшись,
по сути, без
хозяйств, без коней и скотины, на той же худородной земле, осибиряченные вятские
мужики не падали
духом. Наоборот, в ожидании перемен ощущалось какое-то небывалое единство: жили
кучей, на
пашню выходили гуртом, а случалось гулять - собирались оба села. Пахать не на
чем, сеять нечего,
мужики по селу больше на костылях ходят, чем на своих двоих, однорукие,
одноглазые, травленные
газом, но сойдутся - пляшут, от смеха животы надрывают, веселятся, как не
веселились. Ждали
мужики перемен, а дождались Колчака.

Сначала людей взяли, всю молодежь из деревни словно вымели. Построили с
котомками возле
церкви, отогнали плачущих баб и повели в уезд. У Федора Заварзина двух сыновей
забрали - Тимофея
и Сергея, парнишку семнадцати лет. По дороге мобилизованные разбежались,
попрятались в лесу.
Федор узнал об этом, когда в Стремянку казаки нагрянули. Рано утром согнали все
село к церкви,
натаскали скамеек, нарубили шашками черемуховых прутьев и стали пороть мужиков.
Всех подряд, и
стариков в том числе. Даже ветхому Степану Заварзину досталось. После порки
вокруг села засад
наставили - дезертиров ловили, а Федор со своим отцом лежали рядышком на
деревянной кровати
кверху спинами и разговаривали:
- Дурак он, Колчак-то? - говорил дед Степан. - Да разве так-от с мужиками
можно?
- Он не дурак, тятя, - не соглашался Федор. - Это мы дураки. Коней
попрятали, а парнишек-то
дома держали.
- Нет, дурак он, - спорил старик. - Мужик любит, когда его хвалят. А поротый
мужик -
плохой мужик.
И еще на одну войну обнищала Стремянка - и людьми, и хозяйством. Кормилец -
сенниковский
невод, и тот сгнил. Как его ни штопали, как ни сшивали ему сопревшие от работы
крылья, не стерпел
однажды и остался на дне ямы, зацепившись за карчу.
А мужики все пахали и сеяли. Опять пахали, и опять сеяли. Невод сгнил - и
отрыбачили. Но
земля-то никуда не делась, и пока была она - оставалось пахать ее и сеять, хотя
прибыток приносила
не лучше, чем дырявый невод.
В голодный двадцать третий год явился Стремянке Алешка Забелин. Приехал он
на велосипеде,
встал на берегу и до глубокой ночи кричал, чтобы подали лодку. Отступавшая банда
Олиферова,
прежде чем последний раз в истории выпороть стремянских мужиков, сожгла мост. Из
воды торчали
зеленые, обомшелые сваи, не стертые ледоходами. Алешка охрип, пока его не
услышал и не перевез
Петр Вежин.
Алешка почти не изменился, разве что одет был в кожанку, во френч и широкие
галифе да седина
пробилась в русых волосах. Пока Вежин перевозил его, Алешка всю свою историю
поведал.
Оказывается, в германскую он выслужился до поручика, ранен был, попал в плен и
очутился в
Лотарингии. Там будто женился на француженке, выучился ее языку, заодно с
немецким, а потом делал
революцию в Германии, но немцы - народ слабый, для революции непригодный, потому
как больше
за свою шкуру Дрожат, за своих киндер-муттер-фатер, а в кофе они разбираются
лучше, чем в текущем
политическом моменте. Пиво же вообще ни на что не променяют, даже на свободу.
Вернувшись в
Россию, Алешка стал красным командиром, навоевался за Советскую власть, разбил
Вра

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.