Жанр: Драма
Рой
...Упал Федор
на землю, бил ее
кулаком, царапал скрюченными пальцами, зверем орал. А кержаки смолчали, Мефодьке
березовую
палку к руке привязали и повели домой. Только один старик сказал:
- Не старайтесь, люди. И от этой земли не будет вам добра.
Мужики всполошились: изувечил парня-то, каторга Федору будет, спасаться надо
либо от
кержаков откупаться. Но чем, если они деньгами не берут, а хлеба нет? Словом
опять? Федор же встал,
чернозем по лицу размазал и погрозил кержакам черным кулаком:
- Хрен вот им, лешакам! Наша земля, пахать будем!
Сынок его, Тимка, уговаривать попробовал, дескать, уйдем от греха и без
чернозема проживем, но
Федор все свое: пока, мол, на каторгу не угнали, я на хорошей земле посею.
Артель его рассыпалась в
тот же день, а Федор с сыновьями вывалил кедрачи, на которых кержаки шишку били,
пожег их, пни
повыдрал и вспахал полоску. Засеял, пришел домой и собрался на каторгу. Однако
месяц прошел,
другой - никто за ним не является. И только позже узнали, что кержаки-то властей
не признают,
потому на Федора доказывать не стали. А слух пролетел, мол, пойдет жать - там
его и стрельнут, и в
чернозем положат. Федор же на слухи плюнул, открыто пошел и сжал посеянное. Да
урожай-то был
хуже, чем кержацкая пуля из кустов: не уродилась пшеница, не вызрела. Накаркали
кержаки...
И Яранка недолго попанствовала. Плуги из Стремянки привезли и землю в два
года повыпахали.
Только вот жатки, плуги да молотилку продать было некому. Привыкшие к бедности
стремянские
теперь смеялись в открытую, зубоскалили:
- Робяты! Мост наш не купите ли? Дешево отдадим - за шапку жита.
- Нам бы Олешку Забелина достать! - - грозились яранские. - Мы бы в глаза-ти
его
бесстыжие наплевали. Сманил, лешак, уговорил...
А потом понемногу и у них страсти улеглись. Скоро уж про вольготную жизнь
одни
воспоминания остались. Зато сладкие-то какие! Сколь у кого земли было, лошадей,
какой урожай
снимали, как на ярмарку ездили и что нищим подавали. И помнили, сколь у кого
рубах было, сапогов
да тележных колес. Вспоминали и врали безбожно. Послушать, так чего только не
едали и не пивали в
Стремянке. Не то что нынче: картошка наварена, на стол навалена...
Едва Алешку Забелина помянули в Стремянке и Яранке, как он тут же и
объявился. Верная
примета - долго жить будет. Однако тайком пришел, огородами, и к брату. Тот его
предупредил, мол,
дома сиди, не высовывайся на народ. А лучше катись-ка назад в горное ведомство,
пока тебя Федор
Заварзин не увидел. Мужик он крутой, горячий и долго с тобой балясы точит не
станет. Кержака-то вон
искалечил. К тому же остальные переселенцы вроде успокоились, а он, Федор, все
не может себе места
найти, все еще тоскует по достатку и ходит по селу, как растравленный бык.
Алешка брата выслушал и
той же ночью пошел к Заварзину. Что там было, какие разговоры и события - никому
не известно,
только наутро они уже ходили вместе, причем Забелин о чем-то говорил взахлеб, а
Федор слушал, и
глаза его разгорались. Вечером они оба появились у церкви, где собирались
мужские посиделки с
куревом и травлей баек про былую жизнь, помолчали, а потом слово за слово, и
Алешка разговорился.
- Хватит вам, мужики, ковырять эту землю да с хлеба на воду перебиваться, -
балагурил он. -
Хватит пустые щи хлебать, поди, уж по горло сытые... Достаток-то, он не на земле
растет, а в земле
лежит. Его ни плугом, ни сохой не возьмешь, слишком мелко. Глубже надо пахать, и
заживете, как сыр
в масле. Поехали на прииски! Золото добывать! Нынче все умные люди на прииски
подаются. А я там
бывал, посмотрел. Вчера мужик последние портки донашивал - сегодня в бархатных
портянках
щеголяет!
Мужики слушали, отворачивались, плевались, махали руками:
- Да будет болтать-то... Язык без костей, вот и мелешь.
- Я ж вам добра хочу! - доказывал Алешка. - Поехали, не пожалеете!
- Раз уже съездили, хватит, - бурчали мужики. - Подвел нас под монастырь...
Еще с тобой по
золото съездить, дак совсем хоть с корзиной по миру.
- Поехали, - тянул Федор Заварзин. - Попытаем удачи...
- Ты попытай, Федор, а мы поглядим, - усмехались пахари. - Гляди, без порток
и вернешься...
- А я, пожалуй, поеду, - вдруг согласился смирный мужик Егорка Сенников. -
Коль заработаю
- мельницу дострою.
На следующий же день Алешка увозил мужиков в город. Выли и причитали бабы -
земля,
остается непаханой, несеяной, - ведь с сумой пойдем! Ребятишек бы пожалели,
окаянные! А тебе,
Олешка, глаза-ти бесовские повыцарапаем, кудри повыдергаем!.. Однако и пальцем
не тронули: авось
повезет, авось снова на ноги поднимемся?..
... На обратном пути Федор Заварзин купил трех лошадей - коренника серой
масти и пару
вороных, ковровую кошеву доверху нагрузил мешками с мукой, отрезами мануфактуры
на рубахи,
сарафаны, а главное - на шторы. В село въехал под вечер, промчался неузнанным до
своего двора,
остановился в нерешительности. Навстречу жена выбежала, босые ребятишки,
оставляя на снегу
тоненькие, словно птичьи, следы, кинулись к тройке, а Федор развернул горячих
коней и снова
помчался по Стремянке. Здоровался на ходу со встречными, раскланивался, но его
опять словно не
узнавали...
Вернувшись к своему двору, он бросил вожжи, тучей прошел мимо
истосковавшихся ребятишек,
мимо причитающей жены, сбросил с себя собачью доху и повалился на кровать. Лежал
будто
каменный, не слышал, ничего, не чувствовал; сыновья отпрягли лошадей, ссыпали
муку в ларь,
принесли в избу подарки. Жена пекла блины, ребятишки ходили мимо на цыпочках,
говорили
шепотом, и только поскребыш ползал по бате, трепал за волосы, тянул за уши,
совал пальчики в рот и
звал, как птенец, выпавший из гнезда:
- Тять? А тять? Тя-тенька...
Кажется, среди ночи прибегал Егорка Сенников, посидел рядом, пошептал
виноватым голосом:
- Мужики-то надо мной смеялись, подтрунивали, проходу не давали. Вот я и
побег... Говорю,
невыносимо стало, мужики на прииске больно уж лихие, больно уж над человеком
посмеяться любят...
Не стерпел я, побег и расчета не получил... Ты-то как? Подфартило или токо с
расчетом домой
пришел? Мужики, говорю, лихие...
А под утро вдруг пожаловал отец, старик Заварзин. То глаз не показывал,
порога не переступал,
здесь же прилетел и с ходу долбить начал. Федор сел на кровати, опустил тяжелые
руки между колен.
- Явился! На тройке влетел, ангел небесный! Верно, думал, с хлебом-то солью
встречать его
будут! Дивиться на тебя - экий богатый Федор-то! Да волосы рвать, что сами на
прииски не пошли...
На зависть людям ты вырядился! На зависть лошадей купил! А они тебе не завидуют,
Федор. Они
боятся тебя. Твоего дурного богатства боятся.
- Я его не украл - заработал, - глухо проронил Федор.
- Кто знает, как ты его заработал, - вздохнул старик. - Егорка тоже на
заработки ходил, да в
одних подштанниках прибежал.
- У меня в шурфах чуть руки по локти не отгнили! - взъярился Федор. - Видел
бы ты, какая
земля там, люди какие... Подфартило, вот и заработал! Меня бояться нечего!
- Как же тебя не бояться? - вскинулся отец. - На тебя же нынче вся Стремянка
батрачить
будет! Ты же с нас кровушки-то еще попьешь! Я к тебе наниматься пришел! - он
вдруг бухнулся
перед сыном на колени. - Возьми, Федор Степаныч! Христом-богом молю - возьми! Уж
я тебе за
одну токо кормежку работать стану!
Федор испугался, начал поднимать отца с пола. Ребятишки проснулись,
высунулись с полатей,
глядят - дыхнуть боятся, жена белей стены сделалась.
- Тятя, дак чего ты, тять, - бормотал Федор. - Истинный бог, заработал... И
батраки-то мне к
чему? Да не к чему мне батраки!
- Не отказывай, Федор Степаныч! - блажил старик. - Возьми, с голоду
пропадаю!
И цеплялся своими проволочными пальцами за шитую рубаху, за шерстяной
английский жилет с
золотой часовой цепочкой. Поскребыш спросонья заревел, ему подтянули уже
грубеющие голоса
старших. Федор окончательно растерялся, отчаялся и от отчаяния, налился гневом.
- Чего вы мне душу-то рвете?! - заревел он, потрясая кулаками. - Будто я
виноват, что земля
не родит! Будто я Стремянку до нищеты довел! Ребятишки вон по деревням с голоду
мрут! Люди траву
едят!..
Он захлебнулся, не зная, что еще сказать, рванул жилет, брызнул пуговицами
по сторонам, сел на
лавку, огруз телом, и огромные, сильные руки упали с колен. Несколько минут
висела в избе тишина,
лишь поскребыш, соскользнув с полатей, пробежал по полу, собрал отцовы
перламутровые пуговички
и юркнул назад.
Старик Заварзин встал с колен и неожиданно долбанул сына костяшкой пальца в
лоб.
- Голова-то тебе на что дадена? Мякиной набита маковка-то? Ты у общества
спросил позволения
на заработки идти? Не спросил! Олешка тебе документ справил, дак ты за ним как
кутенок побежал.
- Какое общество, тять? - взмолился Федор. - Ты погляди-ка! Каждый сам по
себе... Когда в
достатке жили, вот тогда общество было! Тогда сообща держались. А нынче?
- Раз так, я за тебя и стоять не буду! - отрезал старик. - Иди, ступай на
выселки жить!
- Как - на выселки? - не понял Федор, лицо вытянулось. Жена уронила голову,
беззвучно
заплакала, вздрагивая плечами.
- А вот так! - отец трахнул шапкой об пол. - Обществом решили тебя на
выселки! Чтоб людей
не смущал! Собирайся с утра и топай!.. Мне токо внучков жалко, а тебя нет.
- Тятя? Как так-то - на выселки, тять? Я не пойду! Я ж тут жил, строил
тут... Тять?! Попроси
общество, тебя послушают...
- Дак общества, по-твоему, нету! - отрубил старик. - Кого я просить стану?
Не стану, Федор.
На выселки тебе дорожка...
Он подобрал шапку, пошел к двери. У порога замер, вывернул шею на сутулых
плечах.
- Меня-то возьмешь ли? Если докармливать не хочешь, дак батраком возьми,
работать у тебя
буду. Не возьмешь - сума-то у меня давно готова... На всю губернию ославлю!
- Тять, да я!.. - Федор дернулся к отцу, но тот захлопнул дверь, окатив сына
густым холодным
паром из сеней.
Не дожидаясь рассвета, Федор пошел по дворам, по всем без разбора. Входил,
кланялся у порога,
спрашивал печально:
- За что же меня на выселки-то? Ребятишек моих пожалейте...
Где-то ему были рады, торопились усадить за стол, если завтракали, а то на
лавку в красный угол,
где-то встречали хмуро, не глядели даже в его сторону, не звали к столу, бурчали
себе под нос. Бывало,
еще, не дослушав рубили: решило общество - на выселки, вот и уходи! И нечего по
дворам шляться!
Я-де человек маленький, общине подчиненный. Ты не меня уговаривай - стариков
проси, они все
решают. Иные корили в глаза, мол, на прииски подавался - не спрашивался, а тут
просить пришел.
Ступай на выселки, там и будешь жить сам по себе, раз тебе общество не нужно.
Все бы стерпел
Федор, и на колени бы становился перед мужиками, христом-богом просил, ко всему
готов, был, лишь
бы в селе оставили и не посылали на позор, на срам, который потом и на детей
ляжет. Всяко встречали
Федора стремянские мужики-односельчане, но провожали везде одинаково. Вдруг,
словно невзначай,
словно между прочим, спрашивали: что делать-то собираешься с деньгами? Лавку
открыть? Землю
купить?.. Сначала вроде смешочком, с иронией, без всякой зависти - любопытстве и
только. Но у
порога, в сенцах или во дворе, когда не видели и не слышали домашние, мужики
менялись
неожиданным образом. Иного будто прорывало, в глазах вспыхивала надежда,
участие, даже какое-то
заискивание. Мужики ободряюще подмигивали, отмахивались, дескать, ничего, все
образуется, Федор,
живи в селе, только потом про меня не забудь. А я старикам замолвлю словечко.
Только не забудь
потом!
Вежин, длинный, худой мужик с личиком в ладошку, зашептал горячо, засверкал
глазами:
- Кто смел, тот и два съел! Ты мужик разворотливый, плюнул и поехал. Оно,
конешно, риск-от
великий, да без риску-то и карта не идет. Мы, дурачье, землю пожалели, непахана
остается, держались
за нее, сидели, цеплялись... А ты, Федор, скотину заведи! Верное дело! Выпасов
много, лугов хватает.
Штук сорок коров купи и маслобойку ставь. И мясо тебе, и масло, и молоко!..
Слышь, Федор, у меня
кой-какие деньжата-то есть, возьми в пай. А не в пай, так в работники. Я за
скотом люблю ходить. А
потом и я помаленьку встану, около тебя-то... Только не забудь, слышь?
Брат Алешки Забелина, коренастый, ветвистый, будто смолевой карч, еще в избе
не выдержал,
загнал ребятишек на печь, услал жену во двор, а сам приступил к Федору:
- Ты, Федор Степаныч, возьмись-ка за ореховый промысел. Моего совета
послушай! Найми
мужиков, к кержакам сходи... Живые деньги, истинный бог! А я, Федор, на будущую
весну тоже на
прииски подамся, Алешка посулил в самую хорошую артель определить. Ума не
хватило, не пошел
нынче, побоялся! Ведь родной брат уговаривал! А думал, опять обманет... Только,
Федор, я хочу
потом невод завести, так что ты реку не трожь. Ты на орех, я на рыбу; мы с тобой
не только кержаков
отвадим, мы с тобой всю Стремянку в бараний рог... А сеять?.. Что сеять, когда
земля не родит?
- Федор Степаныч, ты теперь мужик бывалый, - степенно рассуждал молодой еще
парень,
Семка Сиротин. - Давай с тобой сами соберем артель из своих мужиков и поддадимся
на прииски? Я с
Олешкой говорил, он согласный, а?
И даже Илья Голощапов, крикун, в батюшку родного, завидев Федора Заварзина,
сначала и на
порог не хотел пускать, но и то вдруг разговорился, цепляясь за полушубок:
- Ты уж не забудь, Степаныч! Возьми, я на любую работу к тебе, а то
ребятишек кормить нечем!
До весны не дотяну, вот те крест! Нынче и рожь-то не уродилась, весь намолот в
подоле баба
перетаскала. И муки! Дай муки-то! Больно уж белых калачей хочется. Я
отработаю...
Пришел Федор домой, обедать не стал, лег камнем и пролежал до ночи.
А ночью напился воды, закурил самокрутку и забыл о ней - истлела, обожгла
пальцы. Жена
квашню замешивала, ребятишки спали.
- Что с народом-то стало, - вздохнул он. - Пожили в достатке, дак теперь
сами не свои стали.
- Голощапиха приходила, я муки насыпала, - : сказала жена.
Федор не слышал, скручивал новую цигарку, просыпал табак на колени. С
полатей слез большак
Тимофей, сел рядом с отцом - ростом уж вровень, хотя мальчишка еще.
- Тять, а верно, что нас на выселки? - спросил он. - Люди сказывали... Что
же делать-то
будем, тятя?
- На выселки? - неожиданно взъярился Федор. - Да я теперь всю Стремянку в
бараний рог!..
Эх, люди, люди...
И набычился, уронив голову.
- Не вздумай перед людьми выхваляться,. - неожиданно дерзко сказала жена. -
Богатство-то
ты ворованное привез. Не будет с него пользы, и добра не будет.
- Как - ворованное? - враз остыл Федор и оглянулся на Тимофея.
- А так, - отрезала жена. - Сонный-то ты проговорился... Как самородок
нашел, как с прииска
золото выносили...
- Нашел я его, самородок-от, - оправдывался Федор. - Не воровал... На моем
труде больше
нажились, чем я.
... За всю зиму Федор палец о палец не ударил. Больше спал, а скорее, впадал
в какое-то
полубеспамятство, иногда вздрагивая и приходя в себя. Пил молоко, почти не ел,
выходил во двор,
обнимал, гладил, ласкал своих рысаков и пинал мороженые конские шевяхи.
Крадучись друг от друга,
прибегали односельчане, навязывали разговоры о том о сем, но сами глядели
выжидательно и о
выселках никто больше не поминал.
Потом перестали ходить, будто ножом отрезало, а причина была проста как
ясный день: тихий
мужик Егорка ходил по селу и нанимал работников. Брал и плотников - мельницу
достраивать, и
рыбаков, поскольку невод купил, и на ореховый промысел с мужиками договаривался,
и от скотников
не отказывался! И потянулись на Сенников хутор стремянские и яранские мужики.
А весной забегал по селу Семка Сиротин. Этот приисковую артель собирал. К
Федору-то
несколько раз приходил, сговаривал, водкой поил, но тот, словно бык, уперся и
только мотал головой.
Отходился, дескать, шабаш... Кроме Семки и брат Алешки Забелина артель сколотил.
Решили они
ждать Алешку, чтоб в город ехать. А того и след простыл. Уж лето пришло - нету!
Брат Алешкин не
вытерпел, поехал в город и скоро вернулся со старшной вестью: началась война,
немец на Россию
пошел...
За войну-то и навоеваться успели в Стремянке, и наголодались так, как в
центре России не
голодали. А уж сколько калек, сирот да нищих развелось!
После февральского переворота в Стремянку всякие агитаторы стали наезжать.
Раньше-то одних
крикливых Голощаповых по уши хватало, а тут чужие едут, собирают народ у церкви,
лезут на телеги и
давай агитировать. Один за царя-батюшку, другой за Думу, третий за меньшевиков,
пятый за каких-то
эсеров, за анархию, и пошло-поехало. Орали, говорили так, что у вятских в
головах помутнение
началось: кого слушать, за кем идти, если все и свободу обещают, и жизнь
хорошую. Мужики не знали,
что и думать, толковали между собой и больше запутывались.
В ноябре, примерно в то время, когда из Петрограда докатилась весть о новой
революции, в
Стремянке произошло неслыханное кровавое дело. Как-то вечером прибежал в село
парнишка Егорки
Сенникова - глаза выпученные, ротишко набок и слова вымолвить не может, только
рукой в сторону
своего хутора показывает. Несколько мужиков запрягли коня, поехали глянуть, что
стряслось, и
застали страшную картину: побил кто-то всю семью вместе с работниками, которые
на мельнице жили.
Всего семнадцать человек было. А дом и мельницу сожгли. Убийцы, должно быть,
знакомые
Сенникову были, поскольку он их в дом пустил и, видно, не сопротивлялся. И билито
всех в упор, из
винтовок и наганов.
На другой день приехала милиция, стали искать убийц, а подозревали
стремянских и яранских.
Все к тому сходилось, что из зависти Сенниковых порешили, мол, обрадовались, что
революция, что
богатеев можно к ногтю, и побили богатого мельника. Парнишку все допрашивали,
пытались добиться,
чтобы он убийц узнал и показал кто. И, видно, затуркали его так, что он и впрямь
стал в стремянских
убийц узнавать. То на одного укажет, то на другого, пока с ним нервный припадок
не случился - не
отстали. А парнишка от страху ничего не запомнил, и говорил невпопад. Так убийц
и не нашли. Только
Федор Заварзин догадывался, что Егорку Сенникова порешили за старые грехи,
которые он на прииске
нажил. Иначе-то с чего бы разбогател эдак-то?
Скоро после этого в Стремянку опять агитаторы поехали. На сей раз фотограф
пожаловал,
который с архиереем приезжал. Теперь без аппарата, с наганом поверх кожаной
тужурки. Шустренько
забрался на телегу и говорил два часа кряду, пока черные его кудри не пропотели
и сосульками не
обвисли. Одно время, раздухарившись, даже наганом стучал по пустой бочке. Мужики
поняли, что
надо идти за фотографом и слушать только его, поскольку он, фотограф, даст
мужикам и свободу, и
землю, и полную власть. И ни в коем случае не ходить за какими-то большевиками,
которые только
обещают, но ничего не дадут. Мужики ломали головы: власть вроде не шибко и
нужна, сами себе
хозяева, свобода тоже вроде есть, не на каторге живем, и земля есть, только не
родит. Так чего же даст
фотограф? Да откуда он все возьмет, что сулит? Чудеса! Едва фотограф с наганом
уехал - явился
другой, по виду тоже фотограф, только без камеры и нагана. И тоже обещал все то,
что и первый,
только сказал, чтобы мужики за меньшевиками не ходили и их не слушали, потому
что большевики -
это партия истинно народная и они голосуют за конец войны.
Полуглухой от контузии Федор Заварзин половину из того, что говорилось, не
понял, однако про
войну уловил.
- Нам боле ничего пока и не надо! - закричал он, потрясая костылем. - Ты нам
боле и ничего
не сули, все одно не дашь! Ты не перед нами бы речи-то говорил - перед
германцем! Нам ведь что
надо-то? Тебе тут каждый скажет, чего нам надо!
- Товарищ! Товарищ, а ты поднимись и скажи! - предложил агитатор. - У нас
теперь свобода
слова!
- А мне и раньше глотку-то не затыкали! - отпарировал Федор и попытался уйти
глубже в
толпу, но мужики его выпихнули к телеге. Федор взгромоздился на нее, смерил
взглядом тщедушную
фигуру агитатора - ровно с его костыль.
- Говорите, товарищ фронтовик! - подбодрил тот. - Скажите народу, что вам
надо!
- Дак народ-то знает, что ему надо, - сказал Федор. - Давно знает. А тебе-то
я скажу, если ты
не знаешь. Нам надо, чтоб война кончилась и чтоб земля родила. Землю ты нам не
поправишь, верно, и
сохи-то в глаза не видал. И с войной тебе не сладить, хоть ты и говоришь про нее
правильно. Ты сам-то
в окопах бывал ли? Не бывал! Вас на что в Стремянку-то посылают? Токо путаете
мужиков, с толку
сбиваете. Вы поезжайте с германцем разговаривать, им глаза разуйте! А мы и так
зрячие, всё видим.
Вы у себя-то в хозяйстве, в партии своей, разберитесь сначала, а потом и к нам
приезжайте. А то такого
наговорили - не знаешь, кого и слушать. У нас вот семейство есть одно, дак там
между собой каждый
день ругаются - разобраться не могут. В селе-то семью эту всерьез не считают,
смеются люди...
- Ой, оратор выискался! - не вытерпел Илья Голощапов. - Гоните с телеги-то
его, гоните,
лешака. Он наговорит!..
- А нас-то, стремянских, агитировать не надо, - продолжал Федор, не услышав
реплики. - У
нас буржуев тут нету, богатых тоже нету. Был один Егорка Сенников, дак его уж
кто-то порешил, под
корень. Ты вот про коммунизм говорил, про будущий. А я тебе скажу, мы в
Стремянке давно при
коммунизме живем! Если все богатые - дак богатые, когда земля родит, а бедные -
дак тоже все...
- Хоть ты и фронтовик, товарищ, а темный еще человек! - обиделся приезжий
оратор. - И не
понимаешь существа текущего политического момента!
Федор не расслышал, наклонился к нему ухом.
- А? Чего ты сказал?
Народ засмеялся, задвигался, густой говор взреял над головами.
- Темный ты человек, товарищ! - повторил агитатор.
- Я не темный! - возразил Федор. - Я глухой! Контуженый я, с фронта! Война
меня уделала.
Дак ты езжай на передовую, к немцу, а не трещи по деревням. Не то я от ваших
речей-то совсем
оглохну!
Мужики засмеялись громче, а выступающий слез с телеги, надел свою кепку и
уехал по дороге в
Яранку. И потом долго никто не заезжал в Стремянку; привыкшие к сходкам сельчане
даже
затосковали, встречая Федора, шутили:
- Эко, ты, Степаныч, отвадил! И глаз боле не кажут! Верно, и впрямь германца
уговаривать
поехали.
Перетерпевшая несколько людских мобилизаций, конских, подводных и
дополнительных хлебных
поставок, Стремянка вконец обнищала. Спасал невод - единственное, что осталось
от большого
хозяйства Егорки Сенникова.
Каждую осень оба вятских села грузили снасть на подводы, ехали за сорок
верст на осетровые
ямы, делали несколько тоней и делили рыбу по едокам. Потом ее солили, варили,
сушили и толкли,
подмешивая в хлеб, в кашу, в кулагу и картошку. Стремянка напрочь пропахла
рыбой, как когда-то -
хлебом. Несмотря на частых ораторов, на путаницу, которую они вносили в
привычную (и к нищете
привыкла Стремянка!) жизнь, мужики ждали перемен, ждали упорно, с надеждами
ничуть не
меньшими, чем ежегодное ожидание урожая. И удивительно было то, что, оставшись,
по сути, без
хозяйств, без коней и скотины, на той же худородной земле, осибиряченные вятские
мужики не падали
духом. Наоборот, в ожидании перемен ощущалось какое-то небывалое единство: жили
кучей, на
пашню выходили гуртом, а случалось гулять - собирались оба села. Пахать не на
чем, сеять нечего,
мужики по селу больше на костылях ходят, чем на своих двоих, однорукие,
одноглазые, травленные
газом, но сойдутся - пляшут, от смеха животы надрывают, веселятся, как не
веселились. Ждали
мужики перемен, а дождались Колчака.
Сначала людей взяли, всю молодежь из деревни словно вымели. Построили с
котомками возле
церкви, отогнали плачущих баб и повели в уезд. У Федора Заварзина двух сыновей
забрали - Тимофея
и Сергея, парнишку семнадцати лет. По дороге мобилизованные разбежались,
попрятались в лесу.
Федор узнал об этом, когда в Стремянку казаки нагрянули. Рано утром согнали все
село к церкви,
натаскали скамеек, нарубили шашками черемуховых прутьев и стали пороть мужиков.
Всех подряд, и
стариков в том числе. Даже ветхому Степану Заварзину досталось. После порки
вокруг села засад
наставили - дезертиров ловили, а Федор со своим отцом лежали рядышком на
деревянной кровати
кверху спинами и разговаривали:
- Дурак он, Колчак-то? - говорил дед Степан. - Да разве так-от с мужиками
можно?
- Он не дурак, тятя, - не соглашался Федор. - Это мы дураки. Коней
попрятали, а парнишек-то
дома держали.
- Нет, дурак он, - спорил старик. - Мужик любит, когда его хвалят. А поротый
мужик -
плохой мужик.
И еще на одну войну обнищала Стремянка - и людьми, и хозяйством. Кормилец -
сенниковский
невод, и тот сгнил. Как его ни штопали, как ни сшивали ему сопревшие от работы
крылья, не стерпел
однажды и остался на дне ямы, зацепившись за карчу.
А мужики все пахали и сеяли. Опять пахали, и опять сеяли. Невод сгнил - и
отрыбачили. Но
земля-то никуда не делась, и пока была она - оставалось пахать ее и сеять, хотя
прибыток приносила
не лучше, чем дырявый невод.
В голодный двадцать третий год явился Стремянке Алешка Забелин. Приехал он
на велосипеде,
встал на берегу и до глубокой ночи кричал, чтобы подали лодку. Отступавшая банда
Олиферова,
прежде чем последний раз в истории выпороть стремянских мужиков, сожгла мост. Из
воды торчали
зеленые, обомшелые сваи, не стертые ледоходами. Алешка охрип, пока его не
услышал и не перевез
Петр Вежин.
Алешка почти не изменился, разве что одет был в кожанку, во френч и широкие
галифе да седина
пробилась в русых волосах. Пока Вежин перевозил его, Алешка всю свою историю
поведал.
Оказывается, в германскую он выслужился до поручика, ранен был, попал в плен и
очутился в
Лотарингии. Там будто женился на француженке, выучился ее языку, заодно с
немецким, а потом делал
революцию в Германии, но немцы - народ слабый, для революции непригодный, потому
как больше
за свою шкуру Дрожат, за своих киндер-муттер-фатер, а в кофе они разбираются
лучше, чем в текущем
политическом моменте. Пиво же вообще ни на что не променяют, даже на свободу.
Вернувшись в
Россию, Алешка стал красным командиром, навоевался за Советскую власть, разбил
Вра
...Поділитися у соцмережах