Жанр: Драма
Материк. Золотой капитан.
...ведь дуют - машинами! Машинами дуют, а?!
Боря неожиданно вывалился из-за станка и, схватив кувалду, встал к
наковальне. Кузнецы тоже
немедленно бросились к горнам, начали расшевеливать и раздувать затухающий огонь
- только мой
кузнец все еще стоял у окна и любовался на бутылку. Я оглянулся: на пороге стоял
Иван Трофимович.
- Эх, седни чего-то настроение лирическое! - вздохнул дядя Петя и тоже
обернулся.
- Говоришь, машинами дуют? - подозрительно спросил начальник цеха. - А ты,
Рудмин, сколько
уже машин выдул?
Мой кузнец выкатил глаза, округлил рот и, пряча бутылку, шмыгнул к горну.
- Опять пили? - спросил Иван Трофимович и заскрипел сапогами. - Рудмин? Тебя
спрашиваю!
Дядя Петя ткнул рычаг поддува, выпустив облако золы из горна, и, почему-то
встав на четвереньки,
полез под него в пыльный, черный, замусоренный угол.
- Ты куда, Рудмин? - прикрикнул начальник цеха. - А ну, вылазь!
- Тут железка, - отозвался мой кузнец, поднимая пыль. - Железка, говорю,
завалилась...
- Ясно! - отрубил Иван Трофимович. - Если у тебя лирическое настроение,
значит, пили. А ну,
покажи бутылку!
Кузнецы усиленно что-то выстукивали, копошились и гремели железом. Начальник
цеха увидел
разбитое окно, потом и кровь на ухе дяди Лени.
- Вы что, подрались?
- Железка отскочила, - тихо улыбнувшись, проронил дядя Леня, - рубили, и
отскочила...
- Рудмин! Ты мне коллектив не разлагай! - сурово сказал Иван Трофимович,
заглядывая под горн.
- Выгоню к чертовой матери!
- Чего его разлагать? - пробубнил мой кузнец из-под горна. - Он же не баба,
коллектив-то...
Начальник цеха подошел ко мне, заглянул в лицо, и я увидел себя в его
железных очках.
- Михаил! Почему у тебя в бригаде опять пьянка? - не оборачиваясь к дяде
Мише, спросил он. -
Ты почему за коллективом не следишь?
- Мы не пили, - сказал дядя Миша. - Мы только на бутылку смотрели...
- Что на нее смотреть? Не пили... - проговорил Иван Трофимович, и мне
показалось, что он не зря
так близко стоит возле меня и незаметно потягивает носом - нюхает.
- А то, что она красивая, бутылка, - ответил дядя Миша.
Начальник цеха недоверчиво глянул на него, засунул руки в карманы галифе и
так прошелся по
бетонному полу.
- Вы мне, сволочи, парня не испортьте! - строго сказал он. - Ты, Трофимыч, с
ними не пей. А
через год я тебе новый горн поставлю - кузнецом будешь.
- Чего его портить-то? - прогудело из-под горна. - Он же не девка...
- А ты там помалкивай, алкоголик несчастный, - сердито бросил Иван
Трофимович. - Ты у меня
достукаешься, Рудмин. Я слов на ветер не бросаю.
Он подошел к порогу, еще раз оглядел кузню и хлопнул дверью.
- Вылазь, алкоголик несчастный, - с усмешкой проронил Боря. - Ушел...
Дядя Петя нехотя выбрался к наковальне, криво улыбнулся и глянул на дверь:
- Сурьезный мужик, а? Ох, сурьезный! Слыхал - горн поставит?
- Слыхал...
- А его, горн-то, заработать надо, - благодушно сказал мой кузнец. -
Заработать или заслужить.
Это как бог на душу положит. Верно, Леонид?
Дядя Леня, как всегда, робко улыбнулся и ничего не ответил.
До самого вечера мы работали почти молча, с короткими перекурами. После обеда
работа началась
настоящая, кузнечная: мы с дядей Петей принесли из столярки два колеса и начали
их оковывать. Мы
рубили полосовое железо, затем сваривали его в обода, натягивали их на
деревянную основу, сверлили
ступицы, забивали втулки, а дядя Петя все смурнел, все чаще швыркал носом, чтото
терял и потом
долго искал, беспорядочно роясь в инструментах и заготовках, часто повторяя одно
и то же слово:
- Шабаш...
Он все тускнел, а я радовался, что на моих глазах из кое-как сцепленных спиц,
втулок и сегментов
получаются настоящие, крепчайшие колеса - за век не изъездить.
- Шабаш, Серега, - вздохнул мой кузнец и, швырнув молоток, залез с ногами на
верстак. -
Провались оно все...
Он пошваркал размокшей самокруткой, в сердцах сплюнул ее в угол и взялся
крутить новую. Из
разбитого окна дуло, и холодный, со снежком, ветер лохматил его реденькие
волосы...
На следующий день мы за две ходки принесли из столярки телегу, поставили ее
возле верстака, я
раскочегарил горн, натаскал угля, вынес шлак и приготовился работать, однако мой
кузнец снова
забрался на верстак и сел, прислонившись спиной к холодной стене. Мужики уже
забухали кувалдами,
зазвенели молотками, Боря успел вспотеть и разделся до пояса - дядя Петя все
сидел, потягивая
самокрутку и щурясь от солнечного света. От безделья я разогрел пруток и стал
плющить его молотком:
мял, загибал, раскатывал, поглядывая на дядю Петю и двери. Чего доброго, придет
опять начальник цеха
и начнет ругаться, что мы сидим. Другие кузнецы же разохотились, размялись и
заработали с азартом:
Дядя Миша уже не поджидал, когда освободится Боря, сам хватал кувалду вместо
молотка и бил одной
рукой не хуже, чем двумя, - аж чурка с наковальней подпрыгивала. Причем никто из
них ни слова
моему кузнецу не сказал, будто и не видели, что он не работает, либо привыкли
уже. Часа через полтора
пришла жена дяди Пети; она работала в малярке - красила фанерные шкафы, и от нее
всегда пахло
ацетоном, скипидаром и олифой, а ее пестрая одежина стояла колом. Жена постояла
молча возле мужа,
поглядела, как работают мужики, и как-то жалостливо спросила:
- Петя, может, поесть хочешь?
Мой кузнец отрицательно мотнул головой и со вздохом проронил:
- Шабаш...
Она тихонько вышла из кузни, дядя Петя спустился с верстака, долго ходил
возле телеги, сплевывая
сквозь зубы, потом подошел ко мне:
- Ну, чего сковал?
- Во, - я показал кривую железяку. - Так, учусь...
- Получается, - пробурчал он и забросил мою железяку под горн. - Ладно, давай
работать...
В этот день, да и на следующий, работали мы как-то лениво, медленно, дядя
Петя шарахался по
кузне, поддергивая брезентовые штаны на резинке, словно что-то искал и никак не
мог найти. Я уже
решил, что мне попался невыносимо ленивый кузнец да к тому же выпивоха, и
начинал жалеть, что
попал к дяде Пете. Кузнецы, будто подчеркивая свое трудолюбие, и эти дни
работали с великим
усердием, редко садились курить, чаще на ходу, все в их руках горело, звенело, и
остовы телег на глазах
принимали законченную форму. Однако "шабашное" настроение моего кузнеца вдруг
резко прошло: я
прибежал на работу, а дядя Петя уже был возле горна, словно никуда не уходил, и
весело стучал
молотком. Буквально в этот же день мы догнали и обогнали обоих кузнецов, так что
нам осталось лишь
сковать оси и поставить телегу на колеса. Работал дядя Петя играючи и не думая.
Если Вылегжанин
долго примеривался, решая, как разрубить, как загнуть или отковать какой-нибудь
обозный причиндал,
а дядя Миша иногда прибегал советоваться, то мой кузнец просто и почти не глядя
рубил, загибал и
отковывал; руки работали самостоятельно, и причем как-то небрежно. Зубило или
пробойник, на мой
взгляд, он держал криво, загибы для шляпок на болтах делал кургузые, но зато
отверстия получались
калиброванные, а шляпки - будто вышедшие из-под механического пресса: гладкие,
ровные и...
красивые. Пожалуй, в том-то и была суть работы моего кузнеца: работал он
некрасиво, а изделия из-под
его рук выходили отличные. Я ревниво поглядывал на телеги других кузнецов, и,
даже на мои
неопытный глаз, наша получалась лучше. Кажется, детали все одинаковые - стяжки,
стремянки, оковка
подушек, лисица - поворотный круг, но в наших не было ни единого заусенца и все
выгнуто, отковано
с плавными переходами, с ровным закруглением и, главное, без следов кувалды и
молотка!
И в этот же день мы нарубили железа на оси, но ковать их не стали. Мой кузнец
достал из кармана
трешку, вручил мне и велел бежать в магазин. Времени было около четырех. Я, как
положено
подмастерью, слетал за вином, мужики выпили без закуски, покрякали и разошлись
по местам. Однако
дядя Петя не успокоился.
- Давай еще! Настроенье лирическое!
Я взял деньги и помчался. У меня тоже был лирический настрой: первая моя
телега получалась очень
уж хорошей, крепкой и всю дорогу стояла перед глазами. На обратном пути, еще
издалека, я увидел
закрытые промкомбинатовские ворота и, забежав со стороны милиции, полез в дыру.
Едва я оказался на
территории, как передо мной вырос Иван Трофимович.
- Стой! - приказал он. - В чем дело?
Я молчал, сжимая в глубоком кармане фуфайки бутылочное горлышко. Начальник
цеха вынул мою
руку, затем достал бутылку и неожиданно с силой ударил ее о бетонный пасынок
столба. Отшвырнув
запечатанное горлышко, он заложил руки за спину и скомандовал:
- За мной!
Я поплелся за ним в контору и краем глаза успел заметить, как открылась и
закрылась дверь
кузницы. В кабинете Иван Трофимович оставил меня у порога, сам подошел к столу и
долго стоял ко
мне спиной, изредка поднимаясь на носках и поскрипывая хромочами. Сцепленные
назад руки его
нервно сжимались и разжимались.
- Кому вино нес? - тихо спросил он.
Я растерялся и не знал, куда деть руки. В ушах застучала кровь.
- Ты меня предал, Трофимыч, - начальник цеха повернулся. - Ты меня обманул.
- Я не обманывал... - пролепетал я и враз потерял голос.
- Да... - протянул Иван Трофимович. - Хорошо ты начинаешь самостоятельную
жизнь, нечего
сказать, хорошо... Отец спросит, что ему говорить? Что ты за водкой бегаешь и
пьешь с мужиками?
Ну-ка, дыхни?
Я дыхнул в подставленное лицо и отвернулся. Иван Трофимович снял очки.
- Рудмин послал?
- Нет..
- Что нет?! - закричал он. - Ты второй раз бегаешь! Не-ет... Ладно, вот
бумага: садись и пиши
объяснительную. Кто посылал, сколько раз и кто пил... И попробуй мне наври!
- Не буду писать, - я спрятал руки за спину.
Иван Трофимович смерил меня взглядом, поджал губы и, неожиданно приобняв,
подвел к столу.
- Ты пойми, Трофимыч, мне тебя жалко. Отец твой попивает, в кузне пьют - кем
ты станешь?
Тоже пьянчугой! Ярыжкой подзаборным!.. Тебе кажется, ты геройство проявляешь,
Рудмина, этого
алкаша, покрываешь... Знаешь, как это называется? Ложное чувство товарищества!
Понял?
Лучше бы он орал на меня, грозился; тогда бы мне было легче. Я бы уперся и
стоял на своем, не
проронив слезы. Но когда меня начинали уговаривать, мне невыносимо хотелось
плакать, потому что
все жалобные беседы немедленно оборачивались моей жалостью. Мне становилось
жалко и Ивана
Трофимовича, и дядю Петю, и кузнецов, да и вообще всех. Я слушал его и боялся
моргнуть, чтоб не
выдавить слез.
- Как же я смогу тебе кузнечное дело доверить, если ты пить будешь и пьяницам
потакать? Ты о
себе-то подумай: ты молодой, жить тебе еще ой-ей сколько, а если с таких лет
начнешь автобиографию
портить?.. Я и так на свой страх и риск тебя в кузню поставил, думал, парню
учиться надо, заработать,
сирота все-таки... Ведь Рудмина я и без тебя поймаю и на чистую воду выведу.
Дело-то не в нем - в
тебе. Я хочу только твою честность проверить и мужество. Понял?
Иван Трофимович говорил, гладил меня по голове, жалел мою мать, отца и мою
будущую жизнь,
окончательно разжалобил, потекли слезы, но я уже знал, что ничего больше не
скажу и не напишу.
- Ну? - он ждал и от нетерпения скрипел сапогами. У меня в глазах стоял дядя
Петя, грустный,
печальный и оттого еще больше нескладный.
- Кому нес вино? Ты не бойся, об этом никто не узнает.
- Себе, - выдавил я.
- Ладно, - быстро согласился он. - Садись и так пиши: вино нес себе, чтобы
напиться на работе.
А я твое объяснение передам в милицию, пускай к твоему делу приобщат. А там
посмотрим: еще раз
повторится - отправим в колонию, за колючую проволоку. Понял?
- Ну и пускай...
- Вот и пускай! - Он сердито сверкнул железными очками. - Раз тебе нет
восемнадцати - в
кузню больше не пойдешь! Не положено в горячий цех! На пилораму, лес катать!
В этот момент дверь отворилась, медленно, с долгим скрипом, и в проеме
показалась голова дяди
Пети. Смотрел он грустно, и чумазый его нос отчего-то клонился набок.
Иван Трофимович шагнул к двери и втянул кузнеца в кабинет:
- Сейчас я вам очную ставку проведу!
- Нечего проводить, - виновато сказал дядя Петя. - Ты, Иван Трофимович,
парнишку-то не
таскай... Я за вином посылал.
Начальник цеха резко сцепил руки за спиной, задевая меня "бутылками" галифе,
прошелся вдоль
стены.
- Беги отсюда, - шепнул мне кузнец. - Живей.
За дверью я прислонился к стене, чуя затылком холодное железо окованного
окошечка кассы.
- Рудмин? Ты чему пацана учишь? Я тебя спрашиваю?!
Дядя Петя не отвечал.
- Водку жрать? На собак брехать?.. Ну, чему ты еще можешь научить?!
- Ты не ругайся, Иван Трофимыч, - жалостно попросил кузнец. - Чему-нибудь
научу...
Настроенье было лирическое, вот и послал, не ругайся уж...
- Все, чтобы я в кузне его больше не видел! - отрубил начальник цеха. -
Пойдет баланы катать! А
ты...
Стараясь не стучать сапогами, я тихо вышел из конторы и побрел в кузницу, за
своей сумкой. Света в
окнах уже не было и мужиков тоже не было; в полной темноте я стал шарить по
верстаку, однако под
руки попадали зубила, клещи, лерки, и странно: в выстывшей кузнице инструменты
казались теплыми.
Отыскав сумку, я нащупал окованную нами телегу, потрогал ее металлические
части, шляпки болтов,
крепко сидящих в дереве, и неожиданно позавидовал: кому-то ведь повезет! Кому-то
ведь достанется
такая крепкая и ладная телега!
На следующий день я уже катал бревна, а вернее, валял дурака на пилораме. Под
горой, недалеко от
барновановской парилки, лежали пучки натрелеванного леса, который по бревнотаске
поднимали на
пилораму и распускали на тес и плахи. Я должен был выбирать баланы потолще,
подкатывать и цеплять
лебедочным тросом на "удавку". Выбрал, подкатил, зацепил - и гуляй целый час,
пока бревно не
пропустят через пилораму. Работа - не бей лежачего, но тоскливая, потому что все
люди наверху, на
горе, а ты один внизу, как неприкаянный. После второго же бревна я не выдержал,
сел на него и приехал
на пилораму, но тут же угодил на глаза Ивану Трофимовичу. Он приказал идти на
место, а рамщику
сделал выговор, что я катаюсь на бревнах. Сквозь пилорамную завозню я успел
заметить дядю Петю с
женой; они шли от конторы, и дядя Петя махал рукой, говоря жене что-то короткое
и решительное,
видимо - шабаш...
Тем временем рамщики начали менять полотна и шприцевать машину, работы вообще
не стало, и я
принес спрятанные полозья для аэросаней, взял топор и принялся тесать. Топор был
большой,
сучкорубный и неудобный для столярной работы, однако острый: лезвие со вкусом
влипало в сухую,
звенящую березу и гнало ровную щепу. Я так увлекся, что не услышал, как сзади
кто-то подошел.
- Ты что делаешь? - спросили за спиной сердитым голосом, и я, вздрогнув,
обернулся.
На бревнах стоял дядя Петя и криво улыбался.
- Что это ты мастеришь?
- Аэросани...
- Ишь ты! - удивился он. - Что же, летать собираешься?
- Нет, они не летают, - объяснил я, - они только по земле ездят, по снегу...
- Поня-ятно, - засмеялся мой кузнец. - Ну, бери свои полозья, и айда!
- Мне сказали - бревна катать...
- Пойдем-пойдем. - Он взял еще не вытесанный полоз на плечо. - А кто же оси
ковать будет?
Осей-то мы не сковали еще...
Еще не веря ушам и глазам своим, я схватил второй полоз и поскакал по бревнам
за дядей Петей...
И мы начали ковать оси. На первом же "конце" я сначала задохнулся от усердия,
а потом выдохся:
отяжелели руки, заболело в груди, перед глазами поплыли красные пятна. Я едва
шлепал кувалдой по
раскаленному, мягко отдающему железу и думал, что настоящая кузнечная работа
только сейчас и
началась, а я, выходит, слаб и негож для нее, и лучше уж лес катать, чем стоять
у наковальни и
позориться перед мужиками, и, главное, перед Борей, который поспевал сразу за
двумя кузнецами и
лишь потел да пыхтел.
Когда ось бурела, остынув, - а я ждал этого момента как избавления, - дядя
Петя совал ее в горн и,
пошваркивая самокруткой, говорил:
- Ничего, Серега, пойдет. А не пойдет, так поедет.
Я ничего почти не слышал, кроме боли в руках и гулкого стука крови в голове.
Знать бы мне тогда, что стоило моему кузнецу самому вернуться к этой
наковальне и вернуть меня.
Пожалуй бы, и силы утроились, а если нет, то я бы сдох с кувалдой в руках и не
пикнул.
Я не знал, что еще вчера вечером Иван Трофимович заготовил приказ на
увольнение дяди Пети за
пьянку, аморальное поведение и оскорбление руководителя при исполнении служебных
обязанностей.
Оказывается, мой кузнец, выпроводив меня из кабинета, сначала уговаривал
начальника цеха не
ругаться, поскольку ругани терпеть не мог, но, отчаявшись, послал его куда-то
подальше и сказал фразу;
невыносимо обидную для Ивана Трофимовича: "А ты на меня сапогами не скрипи! Я
этого скрипу вот
так наслушался!" Хлопнул дверью и ушел. А наутро все кузнецы пошли просить
начальника цеха не
выгонять Рудмина с работы, однако Иван Трофимович был неумолим.
- При чем здесь сапоги мои? - спрашивал он. - Я же не специально ими скриплю,
они сами
скрипят!
Тогда вся кузня пошла к директору. Директор вызвал дядю Петю, велел на
планерке, принародно,
покаяться и попросить прощения у начальника обозного цеха. Дядя Петя покаялся,
попросил прощения,
а еще попросил, чтобы вернули в кузню меня, поскольку я из-за него пострадал и
теперь катаю бревна.
Иван же Трофимович никак не хотел прощать дяде Пете, однако директор принародно
сам попросил
прощения за него у начальника цеха, и дело уладили.
Но ни я и никто из кузнецов тогда еще не знали главной причины, почему не
уволили дядю Петю и
вернули меня в молотобойцы. Мне-то казалось, что ковка осей - самая настоящая
кузнечная работа,
однако настоящая-то была впереди. Буквально за день до всех этих событий
промкомбинат получил
соблазнительный заказ от Томской госконюшни - сделать рессорный фаэтон для
директора ипподрома,
дрожки с кузовом для главного зоотехника и четверо легких санок-кошевок для
катания детей в
городском саду. Промкомбинат много лет подряд мастерил телеги, дроги, дровни и
розвальни - все
тяжелое, для проселков и крестьянской работы, и лишь по заказам председателей
колхозов - брички
либо сани-кошевки. Городские заказчики пожелали, чтобы фаэтон, пролетка и санки
были непременно
нарядные, с узором и легонькие, чтобы ехать - и душа радовалась. Наверняка бы
промкомбинат
отказался от такого заказа, да дела его были плачевные, фанерную мебель брали
плохо - появилась уже
лакированная из древесно-стружечной плиты под дуб и орех, обозный цех тоже нищал
год от года, а тут
заказ из области! На изделиях-то штамп будет, "фирма" - Зырянский
райпромкомбинат! Кто
прочитает, скажет - ого! Не перевелись еще мастера на Руси! Давай-ка и мы чтонибудь
эдакое
закажем!..
Так или не так размышляло наше начальство - неизвестно, но то, что, кроме
дяди Пети, делать
такой заказ было некому, знали все, кроме меня. В день нашего с дядей Петей
возвращения в кузню
Иван Трофимович заглядывал несколько раз, ничего не говорил и на нас не смотрел,
однако на
следующий он пришел с утра, веселый, похохатывающий, без своих железных очков и
сапог: на его
ногах заячьми лапками белели новые, мягкие бурки. Но нас с дядей Петей он попрежнему
не замечал,
обращаясь к Вылегжанину, дяде Мише и Боре.
- Ну что, мужики, трудимся? - спросил он, сбивая снежок с бурок и поскрипывая
кожаным пальто.
- Морозец-то какой нынче!
- Трудимся, - за всех ответил Боря.
Остальные мужики промолчали, занимаясь своим делом и не поднимая глаз; только
дядя Миша
что-то пробурчал и выглянул из своего угла. Иван Трофимович попросил, чтобы
уняли гудящие горны,
перестали стучать, и рассказал про городской заказ. Кузнецы закурили, кто-то
подбоченился, кто-то
почесал затылок, а дядя Миша оттянул задвижку поддувала и взялся за молоток.
- Давай, Вылегжанин, берись, - сказал Иван Трофимович. - Доделывай телегу и
берись. Столяра
уже сегодня начали санки, к Новому году надо выдать. А уж потом фаэтон с
пролеткой.
Дядя Леня включил поддув, старательно выгреб из горна спекшийся, но мягкий,
как тесто, шлак,
улыбнулся кротко:
- Не возьмусь, Иван Трофимыч.
- Почему?
- А я не умею, никогда не делал.
- Не боги же горшки обжигают! Давай попробуем! - засмеялся Боря. - Слепим
что-нибудь,
придумаем!
- Ты лепи, если слепишь, а я не буду, - снова улыбнулся дядя Леня. - Телеги
вон, розвальни -
это мое дело, а всякие узоры да финтиклюшки... Я их не видал-то сроду!
Дядя Петя тоже расшевелил огонь в горне, выхватил оттуда слепяще белую ось,
бросил на
наковальню, со всех сил ударил молотком - мол, давай! Я размахнулся и ахнул
кувалдой в указанное
место. Эх, этот первый удар по раскаленному железу! Сразу брызги огня по всей
кузне, свистящий
разлет красной окалины и сверкающий взрыв! Дяди Петин молоток уже опустился
второй раз - сюда!
На! Давай! - на! Давай! - на!..
- Двойную оплату обещали, за сложность, - громко сказал Иван Трофимович,
заслоняясь
рукавицей от искр. - Аккордные наряды составим!
Дядя Леня отрицательно помотал головой и тоже стукнул по заготовке, предлагая
Боре начать
работу. Боря взметнул кувалду.
- Давай я возьмусь? - предложил дядя Миша, появляясь из своего угла и вытирая
пот огромной
пятерней. Он еще что-то добавил, но я не расслышал из-за гула и грохота. Иван
Трофимович бубняще
ему заговорил, и говорил долго - дядя Миша слушал, поглядывая черно и мутно, и
руки его,
расслабляясь, опускались ниже колен. Я никогда больше не встречал людей с такими
сильными руками;
это был единственный человек, который по спору на моих глазах разогнул
подкову...
А дядя Петя с какой-то злостью и азартом бил и бил молотком по горячей оси,
предлагая мне
бешеный темп. После вчерашней ковки у меня болело и ныло все тело, и сквозь эту
боль, как сквозь
слезы, я молотил кувалдой по упругому железу, чуя, что выдыхаюсь, и стервенея от
этого. И пот наш,
смешиваясь, изредка капал на раскаленную ось, со свистом превращаясь в пар. Я
уже молился, чтобы
остыла наконец эта проклятая ось, но она почему-то никак не остывала, наоборот -
казалось, еще пуще
раскаляется от дяди Петиного молотка и моей кувалды.
Иван Трофимович так и ушел тогда ни с чем. Но едва за ним захлопнулась дверь,
мой кузнец
легонько ударил по голяку - по голой наковальне: сигнал к тому, чтобы я отставил
молот. И другие
кузнецы тоже зазвенели молотками, отправив заготовки в горны. С минуту в кузне
была тишина, только
с сытым шипом гудел огонь да кровь стучала в ушах.
Дядя Петя по-орлиному взгромоздился на наковальню и замер с догорающим у
самых губ окурком..
Он чему-то тихо посмеивался, щурился и глядел в одну точку.
- Берись, Петро, ты, - сказал дядя Леня. - Чего молчишь?
- А-а, - отмахнулся мой кузнец и вздохнул: - Позавчерась бы взялся,
лирическое настроенье
было, а нынче - иди они все...
Он послал всех недалеко, но определенно и вытянул длинные ноги под гремящим,
как жесть,
фартуком.
- Нынче мне на все запрет. Я теперь пойду к Барновану, в секту запишусь.
- Ты не ломайся, - тихо засмеялся дядя Леня. - Берись... А кому еще? Ты же
делал...
- Чего я делал? - набычился мой кузнец. - Ничего я не делал... Иди они все со
своими дрожкамисанками.
Шабаш!
Он приступил к горну, перевернул греющуюся ось и вдруг закричал, потрясая
угловатой, костлявой
рукой:
- Дрожки, дрожки! Какие дрожки, когда я сам дрожу - чуть не выгнули!
Вместо "выгнать" он всегда говорил "выгнуть": причина бог весть какого
диалекта-говора, но мне
еще тогда это его словечко показалось очень точным и образным, вернее, второй
смысл слова. После
истории с увольнением дядя Петя недели две ходил будто и в самом деле выгнутый -
прямой как
палка, ходульный, неуклюжий, будто переболевший каким-то заболеванием костей и
теперь
привыкающий к своему новому состоянию. Однако этот столбняк скоро прошел, а
именно тогда, когда у
нас в кузне появился сам директор. Он посадил дядю Петю рядом с собой на верстак
и стал что-то
говорить ему тихо, почти на ухо. Мой кузнец молчал, смурнел, шмыгал носом,
сшибая капли пота, и все
как-то гнулся, гнулся, пока не сложился пополам, как складник, и, глядя на свои
кирзачи, заболтал
ногами. С верстака он соскочил уже подвижным, ссутуленным, каким был всегда, и,
не накинув
фуфайки, в одной пропотевшей рубахе, пошел на мороз следом за директором.
Назад он пришел не с пустыми руками - прикатил из столярки первые, легкие
санки на высоких
копыльях, с разъехавшимися, будто коровьи ноги на льду, полозьями.
- Ну, Серега! - с порога закричал он, криво улыбаясь, словно сейчас только
что-то украл либо
провернул хитрое дело. - Лети в магазин! Только задами, понял? Задами, и чтоб
тебя ни одна душа не
видела!
Он вкатил санки в кузню, протягивая руки, ринулся к пышущему жаром горну и,
зябко подрагивая,
чакая зубами, стал греться: мороз в конце ноября заворачивал под сорок. Он
тянулся к огню всем телом,
но голова его сама собой выворачивалась, а взгляд бегал по белым от изморози
санкам, и казалось, в его
слезящихся от холода глазах уже пляшет какой-то замысловатый узор...
Лет пять назад, на охоте, я подвернул себе ногу. До больницы и до рентгена
было далеко, а местный
фельдшер, хорошенько намяв мне сустав, сказал, что ничего страшного нет, все на
месте, однако свел к
старику костоправу, когда-то известному в округе, да и там оставил на три дня.
Полуслепой однорукий
старик давно уже не врачевал, и не потому, что кругом открылись больницы и по
первым вызовам к
тяжелобольным прилетали вертолеты санрейсов. На фронте он потерял руку и одной
не мог управиться
с переломами и вывихами. По старой памяти к нему люди все еще приходили, просили
помощи,
консультации; он, чем мог, помогал, давал травы, советовал, успокаивал и
жаловался приходящим сам.
Костоправ пощупал мою ногу, сказал, что сустав на месте, а опухоль скоро
пройдет, и начал говорить,
что у него и поясница болит, и ноги ломит, и последнюю руку частенько судорогами
сводит и что живет
он теперь тем, что вспоминает свою жизнь и будто заново ее переживает.
- Я ведь, можно сказать, смерть свою обманул! - будто по секрету, ликуя,
говорил он. - Одну
жизнь тяжелую прожил, а вторую теперь легонькую живу, приятную для души.
Вспоминаю и живу...
И
...Закладка в соц.сетях
