Жанр: Драма
Материк. Золотой капитан.
...На меня
махали обеими руками, и так, что бумаги взлетали со столов: упаси бог! Мол, тут
такое начнется!
Аварии, смерти, хаос! Дескать, ты глянь, что на дорогах делается. Если еще всех
желающих в воздух
пустить - конец света! Они-де, люди, еще путем по земле ходить и ездить не
научились, не то что
летать. И заверили сведущие люди: никаких икаров, никаких личных крыльев не было
в атмосфере и в
ближайшие сто лет не будет. В интересах человечества.
А человечество все свое существование придумывало и изобретало крылья. И
когда разум наконец
проник в таинство полета и руки сотворили простое и надежное крыло, возник
парадокс: летать в наш
образованный технический век стало негде. По крайней мере, на ближайшие сто лет.
Пятый океан на
Земле уже был отдан на откуп большой авиации, как когда-то была отдана лучшая
часть городских улиц
автомобилям, а человек пошел в подземку. В метро красивые залы, великолепно
обработанный гранит и
мрамор, но это все-таки камень, который никогда не заменит деревьев, солнца или
даже самого
противного осеннего дождика. Но самое главное, небо откупила крылатая летающая
нечисть, заняла его
вдоль и поперек, стала угрожать человеку так, что иногда от слова - воздух! - он
падал на землю,
закапывался, зарывался в нее, чтобы уберечь жизнь. И грозит до сих пор, причем
не только из
поднебесья - из космоса...
Может быть, оно уже пришло, то время, когда всем людям, всему добру нужно
побороть земное
притяжение, встать на крыло и заслонить Землю от зла, очистить небо от нечисти.
Добро сильно, это
верно, однако крылатое добро вдвое сильнее. Даже в сказках и былинах, чтобы
одолеть злую силу, чудобогатырь
Вольга Святославович обращался белым соколом, а Добрыня Никитич перед
схваткой со
Змеем-Горынычем окрылялся великим духом.
Знать бы мне раньше, что кузница, обозный цех с телегами и санями, весь
промкомбинат, все это
гнездо мое, откуда я вывалился, как неоперенный птенец, есть не просто
полукустарная артель, а модель
всей жизни, микромир, огороженный горбыльным забором, как средневековая странагород
крепостной
стеной; знать бы, так, может быть, все сложилось иначе. Видел бы подальше,
глядел поглубже и умел
бы предугадывать. Но после промкомбината я прошел еще несколько похожих артелей,
прежде чем
спохватился, что по сути-то своей все повторяется. Другие места, географические
названия, а сюжет
жизни один и тот же, и ее герои очень схожи. Впервые это обнаружилось, когда я
попал в артель
пишущих, увидел живых писателей, и почти сразу узнал старика Барнована с вечной
котомкой за
плечами, кузнеца дядю Петю, мастеров из столярки обозного цеха; все они были
простые с виду,
мужиковатые, так что в толпе мимо пройдешь и не заметишь. Но был среди них один
видный, в котором
даже в бане можно было признать писателя. И фамилия у него была видная -
Заглавный. Долго не мог
отыскать ему прообраз и решил, что это какой-то новый, доселе неизвестный тип,
пока он однажды,
багровея от возмущения, не закричал: летать нельзя! Запрещено!
Однажды начал писать повесть о дезертире, который два года войны просидел в
таежной избушке,
грабил своих же односельчан и в конце концов сошел с ума. Ну, думал, удивлю мир
новым героем и
свежим сюжетом; читатель обольется слезами и вскипит от гнева. Но, оказывается,
он, читатель, давно
уже плакал и гневался над повестью Распутина "Живи и помни"... В другой раз
взялся писать о том
самом старике костоправе, народном Лекаре, и, чтобы не изобретать велосипеда,
перечитал все касаемое
народной медицины. Оставалась последняя, заключительная глава, когда вышла в
свет новая, с запахом
типографской краски, книга Владимира Маканина "Предтеча". Я уверен, что Владимир
Маканин
никогда не был у моего лекаря-костоправа, но знал другого, живущего в другом
конце страны и очень
похожего, потому что выдумать такого героя невозможно. Кстати, современность и,
если хотите,
талантливость художника тем и проверяется, что ты еще размышлял и подбирался к
теме, а он,
современный, воплотил ее уже в кровь и плоть.
Все уже было в мире и теперь только повторяется. Когда работал над первым
своим романом,
столкнулся с моментом, где надо было образно выразить окрыленное, неземное
состояние певцахудожника.
Долго ломал голову: как бы это сделать не наивно, не банально,
подыскивал образы, новые
слова, пока не вспомнил строчку из великого "Слова о полку Игореве"...
"Боян же вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу,
серым волком по
земле, сизым соколом под облаками".
Сказанное восемь веков назад безвестным автором современно, вечно и надежно,
как незыблемый,
непотопляемый материковый берег. И мир ничем невозможно удивить. Ему можно
только удивляться.
ЗОЛОТОЙ КАПИТАН
С утра над Туруханском было тихо. В полумраке стеклянно светились белесые
енисейские воды, а
густые тальники на Монастырском острове, наполовину затопленные, изжеванные по
опушке
ледоходом, недвижимо щетинились среди весеннего разлива. Но едва на востоке
образовался рваный
лоскут зари, как откуда-то вывалилась грузная стремительная туча и ударила по
Туруханску снежным
зарядом. Беспомощно гуднул ослепший теплоход, швартуясь к причалу; ахнула
корпусом какая-то
баржа, и через мегафон донеслась полузадушенная снегом брань.
Рогожников торопливо засунул путевую документацию в карман и побежал к
причалу. Ему вдруг
показалось, что ругается его рулевой моторист Васька Типсин. Механический голос
из мегафона узнать
трудно, да еще сквозь пену снегопада, но вроде он, словечко его - слепошарый...
А если Ваську
вывели из терпения и заставили ругаться, значит, наверняка боднули его
самоходку. Корпус у нее
гнилой, всю зиму с Типсиным же кормовую часть штопали: заплата на заплате, шов
на шве - только бы
навигацию протянуть. Рогожников катился на сапогах по склону, прыгая через
спирали ржавых тросов,
битые ящики, и в памяти мелькали эпизоды ремонта самоходки, однообразные, как
телеграфные столбы:
Васька вырезает автогеном "блины" из листа железа, а он их лепит на очередную
дыру или трещину.
Сварочный держак горячий, рука не терпит, пальцы к тому же короткие, в рукавице
его совсем не
обхватить. Дал же бог такие пальцы... Что, если этот дурак на теплоходе
протаранил баржонку? Пропал
рейс, да что рейс! Вся навигация для Рогожникова кончилась...
Капитан самоходки Илья Рогожников выбежал к деревянному причалу, утопленному
в воде до
самого настила, и тут снежный заряд внезапно спал, обнажив белую, как сугроб,
баржу. Рядом тяжело
работал двигателями назад высокий, домообразный теплоход "Дельта". "Так и есть,
мою... - с тоской
подумал Рогожников. - Такая орясина боднет - не заштопаешь. Сейчас тонуть
станет..." Он заскочил
на палубу, сбив фуражку о леер, хотел поймать ее на лету, но поскользнулся и
укатился на боку к двери
рубки. Капитанская фуражка плюхнулась за борт, по закону подлости угодив в щель
между причалом и
обойником.
- Вася! - крикнул он, поспешно вскакивая. - Чего с корпусом?!
- Смотрю!.. - донеслось из недр самоходки. Еще там что-то позвякивало и
громыхало.
- Куда ты раньше смотрел?! - взъярился Рогожников, устремляясь к грузовому
люку. - Заснул,
что ли? Почему не сигналил?
- Так снег же... - раздался неторопливый и гулкий голос рулевого. - А он прет
на меня, зараза...
"Дельта" мощно рявкнула и приткнулась наконец к причалу. Стихли двигатели.
- Дыра? - спросил Илья, до пояса просунувшись в трюм и прислушиваясь.
- Да вроде не должно... - пробурчал невидимый Вася Типсин. - Вроде
пронесло...
- А что там булькает? Лезь в нос, смотри! Слышишь?
- Это сок бежит! - ответил рулевой. - Вот и хлопает...
- Какой сок? - разозлился капитан и, резко развернувшись, сиганул в трюм.
- Виноградный, - добродушно отозвался Типсии. - Ящик один тут гробанулся
сверху, на четыре
банки...
Рогожников присмотрелся в темноте: штабеля ящиков, тюков, коробок. Одним
словом, груз, плотно
набитый в трюме до самой палубы. Есть только узкий проход в носовую часть. И
если бы была
пробоина, вода бы уже хлестала в трюм, заливая и смывая ящики. Много ли надо,
чтобы затопить
пространство в половину вагона?.. У Рогожникова отлегло.
- Ты погляди, а?.. - продолжал рулевой откуда-то из глубины. - Сок грохнулся,
а спирт, гад,
целый остался. Хоть бы одну бутылочку кокнуло!.. Надо ж так, а?
- Лезь в машинное, там посмотри, - распорядился Илья. - Гляди, может,
треснуло где...
- Не треснуло, - уверенно сказал Типсин, появляясь в проходе с банкой в руке,
из которой вытекал
сок. - Он нас в левый борт долбанул, вот сюда! - он ткнул пальцем в ящики. -
Снег же, паразит...
Пить будешь? Одна, вишь, почти целая осталась...
Рогожников взял банку с отбитым горлом из рук моториста и глотнул несколько
раз, оберегаясь,
чтобы не порезаться.
- Хорошо отделались, - пробормотал он. - А Лунева еще не приходила?
- Была, да снова ушла, - разогнувшись во весь рост, так что голова уперлась в
потолок,
проговорил Вася. - Говорит, документы недооформила...
- Отчалить не успели, а уже груз бьем, - проворчал капитан и полез наверх.
Он-то думал, что
завскладом Лунева из Совречки, куда нужно было везти груз, уже на самоходке и
все ждут его. Не
терпелось скорее отвалить из Туруханска, мало ли чего может случиться. Вот тебе
в борт шарахнули, а
там еще что-нибудь...
Рогожников выбрался на палубу и, держась за леера, направился к рубке. К
причалу кто-то шел, весь
залепленный снегом, скользил, спотыкаясь, и Илья не сразу узнал участкового
инспектора Савушкина.
Ломоть снега отвалился с его плеча, обнажив синий погон со звездочкой. "Ну
вот... - подумал
Рогожников и присел на трос леера спиной к Савушкину. - Сходил я, однако, в
рейс..."
- Здорово, Илья, - сказал Савушкин и оглядел заснеженную палубу. - Под парами
стоишь?
"Мы же с ним вместе в школе учились, - подумал Рогожников, - сколько раз на
рыбалку еадили,
на охоту... Видно, забирать пришел".
- Стою... - хмуро отозвался он, ковыряя толстые, широкие ногти на пальцах.
- Это куда же ты нацелился? - полюбопытствовал участковый, закидывая назад
болтающуюся у
ног планшетку. - Тебе же выезжать нельзя. У тебя подписка о невыезде.
- В Совречку, - буркнул Илья, продолжая думать о Савушкине. Был свой парень,
туруханский, а
надел форму и планшетку - вроде чужим стал. На другом бы, незнакомом милиционере
эта планшетка
и в глаза бы не бросилась. Тут же она болтается на Витьке Савушкине, на кореше,
на однокласснике.
Любой случай из детства взять - без него не обойдется. Да и дотом уже, после
школы, работать вместе
пошли, в одной рыболовецкой бригаде до самой армии рыбачили. И только после
армии разошлись.
Смело можно сказать - кореш, но вот беда, кореш-то с планшеткой...
- В Совречку, - повторил Рогожников. - Загрузили под завязку.
- Ого! - протянул Савушкин. - Так это десять дней ходу! В оба конца-то? Суд у
тебя на какое
число назначили?
- На четырнадцатое... - вздохнул Илья. - Я своему начальству сказал, обещали
похлопотать,
чтобы перенесли...
- Ишь ты, барин, - добродушно заметил участковый. - Будут из-за тебя судебное
заседание
переносить!
- Да не из-за меня!.. - отмахнулся Илья. - Вода, обещают, нынче скоро спадет.
А по мелководью
туда и на моей посудине не пройти...
"Чего ты пристал? - без злости подумал Рогожников. - Ты свое дело сделал.
Теперь судья мной
распоряжается. Тебе-то чего беспокоиться?.. Заботливый ты, однако, кореш,
торопишься поскорей
отправить меня, чтоб душа не болела".
На палубе появился Типсин с банкой в руках и, заметив Савушкина с
Рогожниковым, направился к
ним.
- Пить хочешь? - спросил он участкового. - А то пропадает...
- Не хочу, - отозвался Савушкин, подозрительно глядя на банку.
- Попей, а то вытечет скоро, - настаивал Вася. - Жалко...
- Бери веник и сметай снег, - приказал Рогожников. - Не суйся, куда не
просят.
- Так я говорю, пропадает же сок-то, - виновато протянул Типсин. - Лучше его
выпить, чем
разливать... У меня уже пузо болит, не лезет.
- Иди отсюда, - оборвал его капитан.
- Ладно, - согласился Савушкин, напившись. - Как бы мне разыскивать тебя не
пришлось потом.
Себе только и напакостишь, если удерешь.
- Куда я денусь? - пожал плечами Илья. - Самоходку-то не бросишь. Да и груз
на мне...
- Черт тебя знает. - Участковый осторожно поставил банку на палубу. Остатки
сока медленно
сочились сквозь трещину, окрашивая снег в желтый цвет. - Что у тебя на уме?..
Мне ж потом тебя
разыскивать...
- Не придется, - заверил Илья. - Через десять дней буду.
Он глянул за борт и увидел свою фуражку, вернее, ее размокший и бесформенный
околыш с
козырьком, торчащий из воды. Волны плескались о борт, откатывая ее все дальше
под настил пристани.
Ни слова не говоря, Рогожников перескочил через леера, упал на живот возле края
пристани и
попытался выловить фуражку рукой.
- Ты чего это? - удивленно спросил Савушкин.
- Подай багор! - крикнул Илья. - Он на корме.
Участковый послушно достал багор и протянул Рогожникову.
- Вот так, - удовлетворенно сказал капитан, выкручивая мокрую фуражку и
стараясь не помять
тусклого "краба" над козырьком. - Чуть не утонула фуражечка.
- Эх ты, капитан, - проговорил Савушкин и отчего-то поглубже натянул на лоб
свою
милицейскую фуражку, - вечно у тебя фокусы... Ну, плыви в Совречку, - разрешил
он, - но помни
про подписку. Как говорят, плыви и помни.
Он поправил планшетку на бедре и двинулся к берегу. Захрустела галька,
прикрытая снегом, и
смолкла. Савушкин остановился и, обернувшись, спросил:
- Пацанов-то своих видишь - нет?
- Вижу, - отозвался Илья, - на улице. Теща их по утрам в садик водит...
Участковый, видно, хотел еще что-то спросить, но, сплюнув, зашагал в гору.
Следы от его казенных
сапог уверенно резали белый заснеженный берег.
Вася Типсин обметал рубку и палубу, неторопливо и методично махая широкой
сухой шваброй.
Приблизившись к Рогожникову, он молча взял из его рук размокшую фуражку, выжал
еще раз и отнес в
кубрик.
- Чего ему надо? - спросил он потом, кивая на следы Савушкина. - Я-то подумал
- все...
Заберут счас тебя...
- Скоро заберут... - тихо сказал Рогожников. - Пацанов жалка-а... Сегодня иду
в контору, а они
- навстречу... За тещины руки держатся. Меня Любашка-то заметила, гляжу -
вырывается, тянет
ручонку из тещиной лапы... А теща скорей на другую сторону улицы и чего-то все
бухтит-бухтит...
- Ага, - согласился для порядка Типсин. - Думаю, если забирать станет -
возьму и отгоню
самоходку от берега, пока ты с ним разговариваешь. Пусть-ка попляшет да
покричит!.. Мне-то он
ничего не сделает...
- Я те отгоню, - мирно пригрозил капитан.
- Вообще-то он вредный мужик! - поморщился моторист. - Искупать бы его разок,
макнуть в
Енисей...
Рогожников хотел сказать, что Савушкин парень ничего, справедливый и не злой,
и он с ним в школе
вместе учился и работал, но неожиданно почувствовал удовлетворение от слов
рулевого. Давно его
никто не защищал и не оправдывал. Даже адвокат, официальный защитник, даже мать
и та постоянно
говорит: "Ой, Илька, дура-ак, что же ты с семьей-то своей натворил, пошто
разладил-то все? И
ребятишки при живом отце сиротами ходят, и жена твоя не жена, а будто враг...
Чего ты думал-то, когда
по деревне за ней с ружьем носился? Башка-то у тебя на каком месте была?.. Она
же не просто баба, а
мать. Неужели и за мной бы гоняться стал?.." Илья благодарно взглянул на
моториста и засунул
окоченевшие от воды руки в карманы брюк. Васю Типсина никогда не трогали в
Туруханске, ни на
одной пристани в округе. Драчливые мужики попросту боялись его, а милиция, если
моторист был
выпивши крепко, не находила причин, чтобы отвезти его в вытрезвитель или на
пятнадцать суток.
Типсин вел себя мирно, как все люди большой физической силы. За три года,
которые Рогожников
плавал с ним, был один только случай, когда моторист подрался. Однажды они
остановились на ночь
возле маленького поселка на Енисее и едва пришвартовались, как на палубу
вломился мужик с пачкой
денег в руке.
- Водки, - потребовал он. - Пять ящиков.
Водки в тот раз на барже не было. Везли сливочное масло и ящики с вермишелью.
- Водку гони! - не отставал мужик. - Или я тебя сейчас за борт кину!
- Вали отсюда, - добродушно посоветовал Вася. - Я спать хочу.
- Пошли на берег! - горячился мужик. - Я там тебя бить буду! А то утонешь
еще...
- Не пойду, - сказал рулевой, - таких, как ты, мне трех надо...
Мужик ушел ни с чем, а Типсин завалился спать. Ночью его разбудили.
- Вставай, - сказал тот самый, жаждущий водки. - Я трех привел...
Типсин сошел на берег, но тут же вернулся.
- Что? - спросил встревоженный Рогожников, готовый бежать на помощь,
- Ничего... - проговорил Вася, укладываясь досыпать. - Одному дал, а все
почему-то попадали...
С Типсиным плавать было надежно. Рогожников кроме своих детей жалел еще и
его. Осудят, дадут
срок, самоходка вместе с рулевым перейдет к другому капитану, которого усиленно
сейчас искало
начальство ОРСа. Прощай, надежный Вася Типсин!.. Когда дело Рогожникова ушло в
суд, в конторе
заговорили: дескать, давайте возьмем Илью на поруки, похлопочем, письмо напишем.
Но вдруг разом, в
один голос запротестовали все женщины, а их было большинство. "Нечего брать на
поруки! - кричали.
- Пусть знает, как жену с ружьем гонять! Распустились совсем! Им только дай
слабину, так завтра и
наши мужики за ружья похватаются... Пусть посидит, другим наука будет!.." С
каждой женщиной в
отдельности Рогожников был в хороших отношениях, не ругался, не скандалил и
поэтому протест их
встретил с удивлением, озлился, перестал разговаривать. Начальник ОРСа у женщин
на поводу пошел,
бегает теперь, нового капитана ищет.
Впрочем, со своей женой, Лидой, он тоже почти не ругался. Прожили шесть лет в
доме у тещи, на
улице, примыкавшей к берегу, Лида была родом из Туруханска, как и Илья; правда,
уезжала на пять лет
учиться, но снова вернулась и работала в школе преподавателем немецкого языка.
Никто не ждал, что
она вернется, говорили, мол, девка вырвалась в город - пиши пропало. После в
Туруханск не потянет.
А она приехала поздней осенью на попутной барже, когда рейсовые теплоходы уже не
ходили. Капитан
самоходки Илья Рогожников, первую навигацию командовавший судном, весь путь
дыхнуть боялся на
пассажирку. По ночам, в морозы, самолично кочегарил печурку в кубрике, запретил
тогдашнему
рулевому мотористу материться просто так, без дела, и втайне от себя хотел,
чтобы баржа не дошла до
Туруханска, чтобы вмерзла где-нибудь. Лида же, наоборот, спешила и подгоняла
капитана - скорей!
Скорей! Сколько можно тащиться?.. Потом, уже после свадьбы, до Ильи долетел
слушок, что у Лиды в
Краснояреке была какая-то несчастная любовь, отчего, дескать, и прилетела она к
матери. Но
Рогожников сразу начисто отмел все сомнения и слухи: мало ли что бывает до
замужества. Теперь она
- жена, и разговоров нет. Жили они каждый своей "навигацией": его летом дома не
сыщешь, ее -
зимой. Первая искра между ними проскочила, когда Илья отказался учить немецкий
язык. "Ни к чему он
мне! - утверждал он. - Я в международные рейсы ходить не собираюсь, мне Тунгуски
с Енисеем на
всю жизнь хватит!" - "Мне хочется, чтобы ты учился, - стояла на своем Лида, - я
тебя заставлю еще
в институт поступать..." - "Сдался мне твой институт! - резал Илья. - Ты-то вот
кончила, а толку?
Все одно в Туруханске..." - "Мне с тобой жить не интересно!" - вырвалось у нее.
"Ах, не
интересно?! - взъярился Рогожников. - Тебе, может, стыдно со мной по Туруханску
ходить?!. Меня
тут все знают, и тебя - тоже..." Она пыталась замять, скандал, уговаривала Илью,
соглашалась со всем,
что говорит. И теща тоже уговаривала. Мир, кажется, наступил. Лида снова
встречала его из рейсов,
сидя на скамеечке, вкопанной на угоре. Рогожников издалека, от бакена на слиянии
Енисея и Тунгуски,
замечал ее в бинокль и давал длинный гудок. Потом она родила Любашку, и тут
встряла теща. "Живете
- качаетесь и второго ребенка заводите? - ворчала она. - Кому потом
воспитывать?.." Илья напился,
пришел домой, взял тещу за воротник и коротко сказал: "Не суйся, а то язык
отрежу!" Теща перестала
соваться, даже ласковая стала с Ильей, на праздники бутылочку покупала, спецовки
его от мазута
отстирывала. То ли напугалась, то ли и вправду поняла, что вмешиваться не дело.
Илья на всю зиму
семью обеспечивал, старался. Из рейса то бочонок грибов привезет, засоленных по
пути, то рыбы или
ягоды. А Лида почему-то не радовалась, все ей было не так. Взял однажды с собой
старшего, Витьку, в
рейс. Три дня плавали, пацану интересно! Пять лет только, а штурвал уже крутит.
Типсину масло в
двигатель помогает заливать, рыбачит. Но беда - простыл немного, из носа потекло
и температура
поднялась. Лида по возвращении набросилась - простудил ребенка! Чтоб не видела
больше детей у
тебя на барже! "Ничего! - бодрясь, смеялся Илья. - Пусть к воде привыкают!
Подумаешь - сопли
текут! Будто у тебя они в детстве не бежали!.." - "Детей не трогай!" - отрубила
Лида. "Это ты брось,
- сказал Рогожников, - я на них такие же права имею. Витька будет плавать со
мной, пусть
привыкает, капитаном станет!" - "Нет уж, сам в грязи по уши ходишь, "капитан", и
чтобы Витька
таким же стал?" - "Кем захотят, тем и станут ваши дети", - благоразумно заметила
теща, косясь на
зятя. "Не лезь, мама! - крикнула Лида. - Я знаю, что говорю!" - "Один - не лезь,
другой - не лезь!
- завозмущалась теща - Да я что, проклятая, что ли, между вас живу? Или только
со внуками мне
сидеть, а говорить уже нельзя? Рот затыкаете? Я тебя без отца вырастила-выучила,
твоих детей теперь...
Вы-то легко живете! Один плавает, другая в школе с утра до ночи, а все на мне!
Вот уйду, так узнаете,
почем эта легкая жизнь! Привыкли на готовенькое!.." Илью это заело. "Как на
готовенькое? Что я,
бездельник или пьяница?.." Теща, ни слова больше не говоря, собрала манатки и
ушла к своей
престарелой сестре. Тут-то и начался разлад. Илья, как всегда, был в рейсе, а
Лида крутилась между
домом и школой. Похудела, глаза запали, нервная стала, издерганная. "Из-за тебя
мама ушла! - заявила
она однажды. - Все из-за тебя! Я так жить не могу!" - "Бросай работу! -
потребовал Рогожников. -
Сиди дома с ребятишками!" - "Бросила бы, да я на тебя не надеюсь!" - "Я,
выходит, во всем
виноват?" - чуть не задохнулся Илья. "Ты! Ты мне жизнь испортил! У меня бы
сейчас была такая
жизнь!.." - она заплакала. Рогожникова будто волной обдало. "Эх, - простонал он,
- жизнь такую..."
Ночевал он на самоходке, пил в одиночку теплую, солоноватую водку из горлышка и
бил кулаками в
переборку. Глубокой ночью к трапу пришел Витька. "Пап, айда домой! - позвал он.
- Мамка больше
не будет..." - "Сыночек! - Илья втащил Витьку в кубрик. - Давай уедем куданибудь
с тобой к
черту! Сядем вдвоем и поплывем, поплывем..." - "А мамка с Любашкой как? -
засомневался сын. -
Их тоже надо с собой брать..." - "Отплавались, похоже, с мамкой, - тихо сказал
Илья, - вмерзли в
лед..." - "А вы помиритесь, - предложил Витька. - Мы вот с Любашкой подеремся, а
потом она
меня пожалеет, а я - ее.. Сходи к бабе, позови ее домой, пусть она у нас живет,
а не у этой старухи". -
"Эх, Витька, было бы так все просто..."
С тех пор Рогожников часто оставался на самоходке после рейсов, домой идти не
хотелось. А тут,
уже по осени, заглянул на баржу участковый Савушкин. "Говорят, ты, Илья, в семье
дебоширишь? -
строго спросил он. - Ну-ка, бросай это дело и живи как все живут!" - "А как все
живут?" -
Рогожников был выпивши, и его тянуло отматерить Савушкина, чтобы не лез с
дурацкими советами.
Однако после этого он стал приходить домой, исправно, как положено хозяину,
заготовил дров на зиму,
выкопал чуть не из-под снега картошку, когда был свободен, ходил в сад за
детьми. Лида будто не
замечала его, сидела до полуночи за проверкой школьных тетрадей или уходила на
весь вечер в
вечернюю школу, где дополнительно взяла вести часы. Савушкин под каким-нибудь
предлогом часто
заглядывал к Рогожникову, поговорит о пустяках и уйдет. "Нечего меня проверять!
- разозлился как-то
Илья. - Чего ты ходишь?" - "Служба, - успокаивал его участковый. - Живи
спокойно, Илья".
А тут слух разнесся, будто теща где-то говорила при народе, мол, зять-то у
меня достукался, в
милиции на учете состоит как семейный дебошир. Стоило, дескать, уйти, как он
куролесить начал, а что
дальше будет? И все почему-то жалели Лиду, тещу, детей, но не его, не Илью...
Савушкин ходить перестал, но через день стали наведываться то с работы жены,
то депутат, завуч из
школы. Рогожников терпел, злился и, оставаясь дома один по вечерам (Лида была на
работе), встречал
гостей и, не ожидая вопросов, говорил: "Я трезвый, дети накормлены, спят, в избе
прибрано... Чего еще
интересует?"
В январе Рогожников уехал на попутных с геологами на Большой порог по Нижней
Тунгуске за
двигателем и вернулся только через неделю. Выгружая его возле своей самоходки,
полузасыпанной
снегом, он вдруг почувствовал радость. Дизель был новенький, мощнее старого, и,
если его поставить,
как ласточка полетит баржа! Ни одна шивера не страшна. И в семье, может быть,
все наладится.
Сходить бы за тещей, сказать: ладно, мать, приходи назад, без тебя и правда не
клеится. Чтобы
расплатиться с крановщиком, пришлось сгонять Типсина в магазин. Выпили по
стаканчику в холодном,
промерзшем кубрике, разговорились. "Слышь, а твоя-то подруга теперь в
сопровождении ходит! -
заявил веселый, безалаберный крановщик. - Иду вчера поздно, а она гуляет с ним,
под снежком! Вот
зараза, думаю, все бочку на тебя катят, а она с кем ребятишек оставляет?" В ушах
у Ильи зашумело,
руки ослабли, он больше ничего не слышал. Крановщик с Типсиным давно ушли, а
Рогожников
бесцельно ходил вокруг новенького двигателя и время от времени с силой пинал его
заиндевевший бок.
Иногда спохватывался, лез на палубу и смотрел на угор, где стояла врытая в землю
скамейка. Казалось,
есть там кто-то, ждет его, а кто - во тьме не разобрать. А на память приходили
один за другим рассказы
про жен капитанов, остающихся на б
...Закладка в соц.сетях
