Жанр: Драма
Материк. Золотой капитан.
....
Возле крыльца стоял мой кузнец с полосой железа в руке и криво улыбался:
- Шабаш! Отлетались мы с тобой!
- Неужели я так и не взлетел? - спросил я: ощущение полета еще не прошло, еще
чудился
свистящий в ушах ветер, а тело казалось легким, невесомым.
- Ничего, парень! - засмеялся мой кузнец. - Ты бы взлетел, да маленько за
забор зацепился. Надо
было крылья-то смерить по пролету или пролет пошире сделать. И я, старый дурак,
недотумкал...
Мой самолет, а вернее, все, что от него осталось, лежало далеко от забора, в
рыхлом и липком
мартовском снегу. Я чуть-чуть не дотянул до штабеля бревен, о которые разбился
бы вдребезги. Спасло
то, что самолет, зацепившись крылом за изгородь, швырнуло в сторону, в толщу
набитого ветром
заструга.
- Ничего, - опять протянул дядя Петя, - ты еще молодой, новый себе сделаешь и
полетаешь.
Теперь так и будет тянуть, заразная это штука...
На следующий же день меня отлучили от кузницы, теперь уже навсегда. Иван
Трофимович вызвал в
кабинет, дал бумагу, ручку и велел писать объяснительную; все по порядку: кто
меня надоумил сделать
самолет, кто помогал, кто давал бензин, фанеру, березовые дроги, из которых я
делал крылья, и, самое
главное, почему я вздумал летать. Потом он кивнул на шишку на лбу, спросил, не
больно ли, и сел за
свои бумаги, надев железные очки. Я написал все как было, только на главный
вопрос не знал, как
ответить.
- Пиши, что не подумал как следует и из баловства полетел, - подсказал
начальник цеха.
- Я думал, - сказал я. - Давно хотел полетать...
- Мало ли что хотел! - отчего-то рассердился Иван Трофимович. - Сейчас все
захотят, наделают
самолетов и полетят! И что будет? Ты понимаешь, что будет?
- Не знаю...
- Неразбериха будет! Вверху-то там, - он показал пальцем в потолок, -
инспектора ГАИ не
поставишь. Вот и будут летать кто куда захочет. Тут на земле вон, на дорогах,
что творится... Полетать
он захотел, летун. Пойдешь на кирзавод, глину месить, кирпичи делать.
Промкомбинатовский кирзавод был далеко за Зырянкой, на берегу Чулыма. Я взял
в кузнице
котомку с обедом, простился с мужиками и пошел искать дядю Петю, который
слонялся где-то на
территории, однако все встречные приставали с расспросами, как я полетал,
смеялись, подшучивали, а
мне почему-то было невыносимо стыдно и совсем не весело. Пришлось уйти, не
простившись со своим
кузнецом.
Половину апреля кирзавод ремонтировался: чинили транспортер, пресс,
вагонетки, штопали навес
над оборудованием и сушилками и, когда оттаяла глина в карьере, с горем пополам
стали делать
кирпичи. Завод был старенький, доживал последние свои дни, и все в нем было
напрочь изношено,
вышаркано и разболтано. После ремонта меня поставили на глиномесилку, где глина
смешивалась с
песком, углем и опилками, затем проходила через пресс, превращаясь в тугой
шоколадный брус,
который резали ручным резаком на кирпич-сырец. Все бы шло ничего, и новая работа
была куда легче
кузнечной, но наш кирпич после обжига можно было запросто ломать о колено и
писать им, будто
мелом. К тому же кирпичное производство казалось таким однообразным и скучным,
что и вся жизнь на
кирзаводе пошла, как глиняный брус из-под пресса, - серая, сырая и тоскливобесконечная.
В
промкомбинате мы почти не появлялись, разве что за авансом и получкой, люди, что
работали здесь,
были из маленькой деревеньки, почти слившейся с Зырянкой, или такие же, как я,
грешники: лишенные
прав шоферы, проторговавшиеся продавцы, отъявленные лодыри и пьяницы, которых
никуда уж больше
не принимали. Я месил глину и тайно надеялся, что дядя Петя еще раз похлопочет
за меня и вернет в
кузницу или Иван Трофимович отойдет, забудет обиду и простит. После моего
испытательного полета
ему объявили выговор за плохой контроль за техникой безопасности. Напрасно
начальник цеха
доказывал, что происшествие произошло вне территории промкомбината, по личной
недисциплинированности потерпевшего, а попросту баловству, и что вообще обозный
цех не аэродром и
не полигон и он за безопасность полетов не отвечает. Директор вывесил приказ в
коридоре конторы на
всеобщее чтение.
Я ждал конца опалы и жил надеждой. В конце апреля, после работы, на кирзавод
пришел грузовик и
начальник объявил, что все мы поедем на общее собрание в промкомбинат. То был
случай свидеться с
кузницей и дядей Петей, а заодно, улучив момент, попросить его похлопотать за
меня перед директором.
Мы едва успели к началу собрания; все кирзаводские уселись сразу возле двери, а
я протиснулся в
дальний угол, к дяде Пете. Он улыбался половиной лица, поглядывая на гомонящих
людей в красном
уголке. Отсюда, из угла, видны были только затылки и топорщащиеся воротники, над
которыми
возвышался стол с красной скатертью, графин с водой и спинки стульев для
президиума.
- Знаешь, чего собрались-то? - заговорщически спросил мой кузнец и тут же с
какой-то радостью
сообщил: - Меня судить будут!
Переспросить я ничего не успел, потому что за стол вышло начальство,
бухгалтер и дяди Петина
жена, которая была у нас председателем профкома. В зале притихли, мой кузнец
вздохнул и почесался.
Сначала начал говорить сам директор про успехи, про план и реализацию. Выходило,
что мы работаем
неплохо, план выполняем, но который год не можем вытянуть плана реализации. В то
время я еще
смутно представлял, что такое реализация и как ее выполняют, слово это постоянно
путалось со словом
реанимация (когда я неудачно приземлился на самолете, кто-то настойчиво повторял
его, и оно
впечаталось в сознание, как нечто загадочное и таинственное). Половину
выступления директор, словно
угловатый сухарь, ворочал во рту это малопонятное слово, обсасывал его, пробовал
жевать, однако
потом выплюнул и бойко заговорил про нарушение дисциплины и пьянство на рабочих
местах. Дядя
Петя кряхтел, скреб лысоватую голову, приглаживал волосенки и кивал головой,
будто соглашаясь с
директором. Я уже забыл о том, что он сказал, будто его станут судить, и слушал
разинув рот. Однако
когда директор сел, то встал Иван Трофимович, взял бумажки и, надев железные
очки, сказал, что нам
надо искоренять пьянство и, мало того, всех пьющих надо лечить от алкоголизма. А
для этого в городе
Асино создали лечебно-трудовой профилакторий, куда будут отправлять пьяниц на
два года и лечить.
Потом выступали женщины из малярки и мебельной столярки, и даже один мужик
выступил - все
хаяли пьяниц и одобряли ЛТП. А дядя Петя все скребся и приглаживал свои волосы,
которые никак не
хотели ложиться, торчали во все стороны, несмотря на то что были мягкие и
шелковые на ощупь.
- На наше предприятие дали разнарядку, - сказал Иван Трофимович. - Мы должны
отправить
одного пьяницу в профилакторий и вылечить. Я предлагаю кандидатуру Рудмина. Он у
нас заслужил
лечение и пускай теперь полечится. Кто хочет выступить по этому поводу?
Начальник обозного цеха обвел собрание взглядом и остановился на дяде Пете.
Мой кузнец
сгорбился, помял свой чумазый нос, и краснота от шеи медленно поползла на лицо.
Наступила тишина. Даже женщины, которые только что выступали и проклинали
пьяниц,
помалкивали и боязливо озирались. Кто-то громко икнул.
- Ну, смелей! - подбодрил Иван Трофимович. - Мы Рудмина много раз наказывали
- не
помогает. Мало, что сам выпивает, так и других кузнецов сманивает. Ну-ка,
Вылегжанин, скажи,
правда?
Дядя Леня встал, постоял с опущенной головой и сел. И тут подал голос
бухгалтер Семен
Моисеевич, сухонький старичок в просторной меховой безрукавке, которую носил
зимой и летом. Он
сказал, что сам много раз ловил Рудмина выпившим на работе и видел, как в кузне
выпивают. Так что
дядя Петя - подходящая кандидатура.
А жена дяди Петина, сидя в президиуме, заплакала, зашмыгала носом и
отвернулась к окну.
- Не плачь, - громко сказал ей дядя Петя, и все обернулись в наш угол. - Чего
ты, не плачь...
Все смотрели на нас и молчали, и пауза уже была такой длинной, что
заворочался на стуле директор
и заскрипел сапогами Иван Трофимович. Кузнец дядя Миша вдруг встал и подался к
двери. Его
безвольно опущенные, гигантские руки задевали сидящих, а на черном лице играл
румянец от
заходящего солнца, косо и ярко бьющего в окна. Начальник обозного цеха, словно
ждал этого момента,
вскочил и громко спросил, почему это дядя Миша уходит и уклоняется от решения
вопроса. И директор,
и Семен Моисеевич, и даже дяди Петина жена тоже его спросили об этом, а
собравшиеся теперь
смотрели на дядю Мишу и тоже будто спрашивали. Только молотобоец Боря сидел на
своем стуле в
прежней позе и толстым, задубелым ногтем на большом пальце старательно
выкручивал шуруп из
новенького фанерного буфета, выставленного в красном уголке для показа
промкомбинатовской
продукции.
- А может, заместо Рудмина тебя отправить лечиться? - спросил дядю Мишу Иван
Трофимович.
- Тоже ведь любитель...
Дядя Миша остановился на пороге, набычив шею, глянул в президиум.
- Я умеренно пью, меня не за что.
И хлопнул дверью.
- Хорошо, давайте голосовать, - нашелся Иван Трофимович. - Кто за направление
Рудмина?
Люди запереглядывались, но рук не поднимали. Дядя Петя сидел согнувшись
пополам, и волосы его,
взмокревшие от пота, наконец-таки улеглись.
- Он мастер хороший! - несмело, но громко проронил дядя Леня Вылегжанин. -
Вон какую
карету сделал... И пролетку, и санки еще...
- Если мастер, так и пить на работе можно? - хмуровато спросил директор. -
Пример должен
показывать, молодежь учить...
- От Рудмина теперь больше вреда, чем его этого... мастерства! - поддакнул
начальник обозного
цеха. - Видали его, мастер он!
- Да ведь он-то и не пьет уж месяц, - вставил дядя Леня. - В рот не берет...
Голос у него сошел на нет; виновато улыбнувшись, дядя Леня нерешительно сел.
В это время, чуть
отворив дверь, почти бесшумно, почти по-пластунски или на полусогнутых, из зала
один за одним
выскакивали кирзаводские лодыри и пьяницы. Кто-то из них упал, в задних рядах
возник шум и
движение.
- Тише, - предупредил Иван Трофимович. - Итак, голосуем. Кто "за" - поднимите
руки. Есть
разнарядка - надо отправлять!
И снова стало тихо. Собравшиеся сидели глядя в пол, будто судили сразу всех и
всем одинаково
было стыдно. Прошло минуты две, Иван Трофимович с бухгалтером уже опустили
поднятые руки, когда
дядя Петя тяжело встал, опершись на мое плечо, и, криво улыбнувшись, пробубнил:
- Ладно уж, чего голосовать... Раз надо - и так поеду.
- Не пущу! - неожиданно звонко сказала дяди Петина жена и вскочила. - Будто у
нас некого
больше отправлять! Обязательно моего! Не дам!
- Сядь, Рудмин! - приказал начальник цеха. - Тут желания не спрашивают, по
направлению
коллектива только, общим голосованием.
Мой кузнец сел и тяжко вздохнул. И тут же все разом заговорили, замахали
руками, закивали в наш с
дядей Петей угол: гулко бухтели мужики, неразборчиво и визгливо кричали женщины.
В зале стало
тесно, душно, и искроватая, густая пыль вихрем заклубилась в солнечных лучах. А
дядя Петя почему-то
заплакал. Я сначала подумал, что это пот течет по его лицу, но то были настоящие
слезы, и было
странно смотреть, как он плачет. Я прижался к нему и ощутил родной запах
нагретого железа, окалины
и горящего угля.
Директор побрякал графинной пробкой о горлышко и что-то начал говорить, но
что, я уже не
слышал. Я вдруг поймал взгляд Ивана Трофимовича: он смотрел на дядю Петю, а мне
казалось, что он
смотрит и на меня. Лицо его посерело, забелели плотно стиснутые губы, стекла
очков не блестели,
потому что косые лучи солнца били в упор и высвечивали увеличенные линзами
глаза, отчего и гнев в
них казался увеличенным. Я плотнее прижимался к дяде Пете: хотелось защититься
от его взгляда и
защитить его...
Сидя в душном красном уголке на собрании-судилище, никто тогда не знал, что в
промкомбинат
пришла еще одна разнарядка - выдвинуть кандидатуру для награждения орденом
Трудовой славы.
Представить следовало передовика и обязательно ветерана войны: награда
приурочивалась к Дню
Победы. Еще до собрания у директора состоялось заседание по этому поводу, на
котором долго
подыскивали и обсуждали кандидатуры. Но как бы там ни перебирали
немногочисленных
промкомбинатовских фронтовиков, каждый раз останавливались на фамилии моего
кузнеца дяди Пети.
Награждать, оказывалось, больше некого. Он подходил по всем статьям на любую
разнарядку...
Не могу смотреть на покойников, тех, кого хорошо знал живыми и видел живые
лица. Если удается,
не хожу на похороны, стараюсь не смотреть снимки родных и близких в гробу. Так
лучше, так остается
ощущение, что человек жив и где-то живет среди нас. А стоит лишь на мгновение
глянуть в мраморнобелое,
мертвое лицо, как оно навечно внедряется в сознание, напрочь вытравливая
живой образ.
С Иваном Трофимовичем произошло нечто подобное: он запомнился мне таким,
каким я видел его в
президиуме на собрании. Теперь память хоть наизнанку выверни - не могу вспомнить
другого; перед
глазами так и стоит окаменевшее в маске ненависти его лицо. Пробовал
расспрашивать отца, приставал
к нему с вопросами - каким он был раньше, Иван Трофимович? Как жил? Веселился
ли, плакал ли?
Отец сводил брови, думал и каждый раз отвечал почти одинаково:
- Какой, какой... Да суровый мужик был. Иногда как глянет - аж мурашки по
спине.
Вскоре после того памятного собрания случилось еще одно, на сей раз
торжественное, посвященное
Дню Победы. Нас снова посадили в грузовик и привезли в контору, где шли
приготовления: гладили
красную скатерть, таскали стулья и расширяли места в президиуме. Я попал на
глаза Ивану
Трофимовичу.
- Трофимыч! Ты на собрании должен выступить, как самый молодой рабочий,
понял? Скажешь
благодарное слово фронтовикам. Я тебе знак подам, ты выйдешь и скажешь.
- Не умею я, не могу, - залепетал я.
- Ничего! Учись, пригодится! - сказал Иван Трофимович. - Иди ко мне в кабинет
и готовься.
Вместо его кабинета я убежал в кузницу. И вот там впервые увидел, как дядя
Петя ругался со своей
женой. Вернее, ругался-то мой кузнец, а его жена стояла у верстака, прижимая к
груди бумажный
сверток, и просила:
- Ну пойди, Петя. Ну чего ты?.. Давно уж все позабыли...
Дядя Петя остервенело долбил молотком железяку на наковальне, перекашивая
лицо, кричал:
- А я сказал - хватит! Не пойду! И не стой у меня над душой! Шабаш! Отходился
я на ваши
собрания!
- Сходи, Петро, - тянул дядя Леня. - Хоть раз в президиуме посидишь...
- Идите вы все!.. - послал мой кузнец и, отвернувшись к горну, сунул в огонь
железку.
Потом его стали уговаривать все, и даже Боря. Дядя Петя сдался; он с грохотом
закрыл заслонку
поддува, снял фартук и, скомкав его, бросил под верстак.
- Айда!
- Погоди, Петенька, - обрадовалась жена. - Пиджачок-то надень, надень. В
президиуме сидеть
будешь...
Она развернула газету и встряхнула густо зазвеневший медалями пиджак, Дядя
Петя порывисто
натянул его прямо на пропотевшую, застиранную рубаху и, не глядя ни на кого,
пошел к двери.
В президиуме он сидел с краю, возле стены, и, уронив руки между острых колен,
глядел в пол.
Вкривь и вкось пристегнутые к пиджаку ордена и медали спускались до самого
живота и уходили
куда-то под мышку, потому что сам пиджак висел на нем как на колу. Снова
выступали директор,
бухгалтер и технорук, а я сидел в углу и радовался, глядя в президиум. Ивана
Трофимовича нигде не
было; перед самым собранием он мелькнул несколько раз среди промкомбинатовского
народа и затем
вообще исчез. И теперь отпала нужда выходить к столу и выступать...
Сейчас я точно уверен, что Иван Трофимович ушел тогда с торжественного
собрания из-за того, что
там был мой кузнец. И причиной тому была не только неприязнь начальника цеха к
дяде Пете, та самая
неприязнь, которая, случается, возникает между начальником и подчиненным;
причина была в другом.
Сгорбленный, густо потеющий, мешковатый дядя Петя хоть и сидел с краю, но словно
вырос, раздался
вширь и теперь заслонял половину президиума. Вдвоем им бы было тесновато...
Окажись Иван Трофимович обыкновенным оруном-горлохватом, махровым самодуром,
этаким
наполеоном промкомбинатовского значения, он не ушел бы. Чтобы уйти и освободить
место, нужно
было мужество, нужна была совесть и трезвое сознание того, кто ты есть на самом
деле. Окажись он
человеком с пустой, дуплистой душой, где вместо смолевой сердцевины гнилая
труха, он бы не лазил на
коленях под фаэтоном, не ощупывал бы его со всех сторон, остерегаясь, чтобы его
никто не застал за
таким занятием. Когда мы мастерили нашу карету, у Ивана Трофимовича была хорошая
возможность
отомстить и насолить моему кузнецу: к примеру, уволить его, потому что дядя Петя
выпивал в
открытую на работе, затравить его придирками или, на худой случай, по ночам
гайки откручивать. В
арсенале самодура начальника всякого оружия полно. Однако я несколько раз
заставал Ивана
Трофимовича возле фаэтона, либо с пытливой страстью разглядывающего узорыкрепления,
либо в
глубокой задумчивости, так что терялась его осторожность.
В армии я неожиданно получил от него письмо, одно-единственное письмо из
промкомбината за всю
службу. Случилось это на первом году, когда я только надел солдатские сапоги и
уже успел натереть
кровяные мозоли, поэтому письмо Ивана Трофимовича показалось теплым и дорогим. В
письме
оказались одни только наказы - служи честно, слушайся командиров, не забывай,
что ты рабочий
класс, и все тому подобное, но и эти казенные наказы тешили и обласкивали. Мой
кузнец дядя Петя не
написал, а вот он, Иван Трофимович, не забыл!
Но и тогда, в армии, читая письмо, я никак не мог представить себе его живой
образ: перед глазами
стояло окаменевшее, серое лицо в очках с железной оправой...
Часто думаю о своих промкомбинатовских учителях, перебираю сквозь тугую вязку
времени черепки
от разбитых сосудов, пытаюсь складывать их, как учил старик костоправ: иначе не
поймешь себя, не
разглядишь людей и не сможешь подняться над землей, чтобы увидеть, что она вовсе
не плоская, а
бесконечная во все стороны и округлая к горизонтам. И что есть на ней горы и
равнины, пики и
пропасти, леса и желтые, мертвые пустыни. И все это гармонично связано, сложено
и собрано в один
большой сосуд.
И пусть же тогда будут всякие учителя, ибо, не откушав, невозможно отличить
соль от сахара, да и
старик костоправ говорил, что лучше лечат горькие травы...
6.
Недавно услышал историю: мальчишка-третьеклассник во время перемены открыл
окно на третьем
этаже, встал на подоконник и объявил ребятишкам, что он сейчас оттолкнется и
полетит. Учителей в
коридоре не оказалось, дети сгрудились возле распахнутого окна, а мальчишка
оттолкнулся, распластал
руки и... рухнул вниз. К счастью, упал благополучно, на свежевскопанную клумбу,
и не повредился.
Потом его водили по врачам-психиатрам, обстукивали, обслушивали, тестировали,
расспрашивали
родителей, надеясь отыскать наследственные корни какой-нибудь душевной болезни,
но все напрасно:
мальчишка был абсолютно здоров и телом и душой. Только он никак не мог
согласиться с тем, что
человек не умеет летать, и однажды поверил, что если он прыгнет в окно, то
обязательно взлетит.
Поверил так, как можно поверить только в детстве. Не знаю, сохранится ли память
об этой истории, о
мальчишке-икаре. Скорее всего, нет: в наш век, когда есть доступные и надежные
способы оторваться
от земли в чреве домообразного лайнера или космического корабля, прыжок
безымянного мальчишки
останется в памяти узкого круга людей - учителей, родителей, врачей-психиатров
как детская
безрассудная шалость.
Помню, в детстве, когда я слушал материны сказки - а сказок она знала много
и, подозреваю,
иногда придумывала их сама, - меня однажды удивила неожиданная мысль-открытие:
чуть ли не вся
нечисть, все злые силы имели крылья либо способность летать, а добро почти
всегда оказывалось
бескрылым. Всякие ведьмы, бабы-яги, черти, змеи-горынычи и даже пиратский
корабль "Летучий
голландец" - все носилось по небу, тогда как добрые царевичи, Иванушки или
просто хорошие
мужички вынуждены были ходить по земле пешком, изнашивать десятки пар железных
башмаков в
странствии за тридевять земель и подвергаться великим испытаниям и опасностям. Я
знал, что добро
победит, но каким же беззащитным, каким старомодным оно выглядело в сказках!
Почему зло
присвоило или обрело себе право летать? Пока добро только мечтает о полете, пока
Ярославна, стоя в
Путивле на забрале, плачет по своему Игорю: "Полечу, говорит, кукушкою по Дунаю,
омочу шелковый
рукав в Каяле-реке, оботру князю кровавые его раны..." - зло тем временем летает
по земле и творит
свое черное дело.
Тогда, в детстве, такое обстоятельство мне показалось несправедливым, и я
спросил у матери, отчего
это так.
- А добро, сынок, такое большое и сильное, что ему и крылья не нужны, -
сказала мать. - Оно без
крыльев может летать, потому что его много и оно везде. Вот идет Иванушка за
тридевять земель, идет
сквозь зло и несет добро. Оттого и побеждает. А зла мало, ему надо везде
поспеть; оно и взяло себе
крылья. Только злу-то и крылья не помогают.
Теперь я вспоминаю материны слова, когда слышу о ядерных ракетах, бомбах и
авианосцах. Великая
Мудрость сказок не стареет: зло, как всегда, вострит себе крылья...
Но все-таки человек - воплощение добрых сил - во все времена стремился
преодолеть земное
тяготение и взмыть птицей в небо. Пожалуй, нет на Руси старинного города, где бы
не жила легенда о
человеке, который пробовал летать. Изладив себе воздушный шар, крылья, а то и
вовсе без ничего,
забирался тот человек на башню или колокольню, на гору или скалу и в полной
уверенности сигал вниз.
Были они простыми крестьянами, ремесленниками, случалось, и монахами, хорошо
знавшими место
человека на земле, но все они презрели не только Закон божий, по которому должны
жить "аки червь
земной", а и Закон земного притяжения, за что земля их и убивала. Но приходили
другие, мастерили
себе крылья, карабкались на колокольни и на короткий миг становились птицами.
Зло летало на
волшебных крыльях и в ступах, добро же обходилось без колдовства, одним своим
разумом, и кто знает,
не будь этих "безрассудных" прыжков, когда бы еще человек оторвался от земли?
С точки зрения образованного века мальчишка-третьеклассник уже должен знать
или хотя бы
догадываться о теории полетов, а поэтому прыгать без дельтаплана или парашюта с
третьего этажа
неразумно. Современный третьеклассник знает больше Ломоносова и только чуть
меньше калужского
учителя Циолковского. Хочешь полетать - покупай билет на самолет, и за считанные
часы можно
перемахнуть страну из конца в конец. Все в твоем распоряжении: от крошечного
вертолета до аэробуса,
от скорости скачущей лошади до сверхзвуковой, от высоты самой высокой трубы или
телебашни до
высших слоев стратосферы. Тут тебе и вареная курица на подносе, и
прохладительные напитки.
Говорят, когда авиация только-только входила в нашу обыденную жизнь,
пассажиров невозможно
было оторвать от иллюминаторов: всем хотелось взглянуть на землю с неба; люди
восхищались ею,
восхищались ощущением полета, поскольку самолеты были маленькие, их трясло и
мотало в воздушных
ямах так, что замирало дыхание, и человек, вцепившись в машину, срастался с нею.
Увы, теперь
пассажиры чаще всего спят в полетах, глядеть на землю из огромного, незыблемого
лайнера скучно, и
единственное, что связывает человека с самолетом, - привязной ремень. Полет
превратился в катание
со всеми удобствами: где-то там, в страшном холоде, воют и надрываются турбины,
режут
спрессованный скоростью воздух обтекаемые плоскости, и летчики, включив
автопилот, дремлют по
очереди в теплой кабине. Так же точно можно прокатиться и в поезде, и в
автобусе-экспрессе по
матушке-земле. Мой сын, впервые полетевший на самолете в три года, через час
заерзал и сказал:
- Скорей бы уж сесть, надоело мне лететь.
Даже поднимаясь в стратосферу, на десятки километров от земли, человек на
современном
авиалайнере все равно не поднимается выше, чем высота самолетного трапа. А это
для него низковато...
Мальчишка, возомнивший себя птицей, наверняка гоже летал в самолетах, но ему
не хватило ни
высоты, ни скорости, а самое главное, он не ощутил полета. История о его прыжке
меня потрясла и
обрадовала: еще живет, еще не пропадает в человеке желание самому оторваться от
земли и подняться в
воздух, потому что добру не пристало летать на волшебных крыльях.
Мой сын с равнодушным спокойствием глядел на аэробус, сладко спал в мягком
кресле, однако
потом, запуская бумажные самолетики с балкона, следил за ними завороженно и с
восхищением. А
когда увидел парящих над землей дельтапланеристов на тренировке, открыл рот,
затаил дыхание и
надолго онемел и оглох. Теперь он мастерит игрушечные крылья, на которых летают
пластилиновые
человечки, и я боюсь, что скоро он сам попробует одолеть земное тяготение...
Научиться бы летать!
Да вот беда: летать-то, говорят, нельзя! Даже когда появились наконец
надежные и доступные
крылья - дельтаплан, долгое время летали на них тайно, неорганизованно и
незаконно. На самой заре
окрыления какой-то авиатор, привыкший к ревущим реактивным турбинам и
профилированным
плоскостям, решил испытать дельтаплан без всякой подготовки и разбился насмерть.
И если смерть
чудаков, сигающих с колоколен, только будоражила и обостряла желание преодолетьтаки
земное
притяжение, смерть летчика наложила вето на крылья на добрые полтора десятка
лет.
Но дельтаплан сейчас уже почти день вчерашний: к нему приделали двигатель - и
теперь можно
взлетать с ровного места, садиться где заблагорассудится. А мой знакомый сборщик
с ВАЗа построил
микросамолет, однако летает опять незаконно. Я спрашивал у сведущих людей,
причастных к
управлению гражданской авиацией, возможно ли, что в ближайшем будущем желающие
летать смогут
запросто окончить курсы, получить свидетельство пилота и подняться в воздух, как
нынешний
автолюбитель садится за баранку. Возможно ли со временем купить мотодельтаплан в
магазине либо
построить самому и пройти специальную техкомиссию, как у самодельщиковавтомобилистов?
...Закладка в соц.сетях
