Жанр: Драма

Материк. Золотой капитан.

сторінка №15

вот этот старик рассказал мне, как его отец учил костоправскому ремеслу.
Брал он материн
шерстяной самовязный чулок, заталкивал туда горшок и разбивал его об угол
русской печи. Сыну
требовалось собрать, составить из черепков горшок, не вынимая их из чулка. На
ощупь определить,
какой осколок к какому подходит, разобрать их, сложить, как было, и при этом
удерживать каждый
черепок, чтобы собранный горшок не рассыпался, прежде чем отец взглянет на него
и убедится в
правильности. Но рук-то всего две! И пальцев - десять, тогда как осколков в
чулке в два раза больше!
Поначалу, рассказывал старик костоправ, ему это дело жутко не понравилось,
однако потом он так
увлекся, что всюду таскал с собой чулок с черепками, даже на игрища брал: парни
с девками пляшут, а
он сидит на бревнышках и мается с горшком. Иначе же как научишься людей лечить,
переломы
собирать и сращивать?
И теперь, едва я начинаю вспоминать чью-нибудь жизнь - чужую жизнь, не свою,
сразу же
вспоминаю старика костоправа и этот его чулок с разбитым горшком. "Чужая" жизнь,
как бы ее человек
ни прожил, не разбита и всегда остается целой, - может быть, неправильной формы,
не слишком
верной линии, а то и вовсе кривой-горбатой, но целой. Однако жизнь даже самого
близкого человека
все-таки чужая жизнь, и всегда кажется, что состоит из каких-то черепков,
осколков, деталей, которые
ты когда-то узнал, пощупал руками, поглядел, и, хоть убейся, с налета никогда не
увидишь ее, жизни,
целого сосуда. К тому же известные детали и черепки всегда словно скрыты
пеленой, как обломки того
горшка в чулке. И нужен невероятный труд памяти, чтобы сквозь пелену времени из
отдельных
осколков "собрать" воедино чужую жизнь. А тут еще мешают и путаются под руками
осколки своей
жизни, отдельные черепки жизней других людей, и очень просто потеряться в этом
хаосе, отчаявшись,
плюнуть и заняться собой: благо, что все свои обломки под рукой, и вчерашние, и
сегодняшние.
Но что-то все тянет и тянет к "битым" горшкам других людей, обуревает какаято
страсть
выворачивать слежавшиеся комья памяти, с археологической дотошностью выискивать
там "черепки",
чтобы собрать из них сосуд чужой жизни. И чем аляповатей этот сосуд, чем хуже
был гончарный круг,
да и сам гончар, тем больше изнурительной работы, но зато сколько радости, когда
перед тобой, словно
воскресший, встанет живой человек! И уже совсем не чужой, будто не его ты
собрал, а себя и в себя же
вселил: пока жив будешь ты - и он жив!
Не потерять бы только руку!
Долго, трудно и часто вспоминается обозный цех, Иван Трофимович и дядя Петя,
Барнован, дядя
Леня, дядя Миша с Борей и много других людей, собранных в один
промкомбинатовский "чулок". И
вдруг словно током прошибает мысль, что они никуда не исчезли, что они - вот,
снова живут рядом,
разве только в другом облике и в другом месте: те же мысли, те же голоса, те же
слова, да и страсти те
же! Неужели все повторяется с такой же точностью, словно письмо под копирку?
Тоскливо жить на
белом свете, если так... Но вслушаешься в слова, вглядишься в лица, окунешься в
страсти и проблемы
- грамма тоски не останется: все в новинку, все свежо и ничего не похоже.
Просто, видимо, мы все с
одного гончарного круга, из-под рук одного гончара, и нет среди нас одинаковых,
и ничего не
повторяется, кроме самой жизни, потому что человек - это всегда ручная работа.
Он, мой кузнец, всю жизнь прожил взлохмаченным, каким-то нескладным и вечно
виноватым. В
самое, пожалуй, счастливое время, в самый его "козырный" час, когда кончилась
война и другие
фронтовики, возвращаясь, гуляли, плясали, позванивая наградами, он и тут как
следует не смог показать
себя. Вместо того чтобы явиться в свою деревню героем, эдаким бравым солдатомпобедителем,
он
пришел босой и без ремня, с единственной медалью на застиранной гимнастерке. На
пароме у него
украли сапоги, а ремень еще до этого выпросили мальчишки на станции. Другой бы
фронтовик посчитал
за позор являться к своим сельчанам в таком виде, раздобыл бы сапоги за любые
деньги или уж, на
худой случай, ночью бы в деревню прокрался, чтобы никто не видел. Этот же от
парома бегом
прибежал, через всю деревню галопом промчался и ко своему двору, к жене:
- Вот и я пришел, встречай.

Жена выглянула - стоит какой-то оборванец босой и корчит страшную рожу.
Хотела уж турнуть -
не узнала вначале: от контузии лицо искривилось, нос стянуло набок, и он еще
долго после войны не
умел улыбаться. Потом, правда, научился, но только улыбался половиной лица,
будто всегда творил
какие-то непотребные дела.
Дома у солдата обычно гуляли: отплясывали, пили да пели до утра. Радости-то
сколько - живым
пришел! К моему кузнецу тоже народ собрался, и начали рассказывать, сколько
мужиков в деревне
поубивало, сколько калеками пришло, а как в войну-то бабы одни маялись! Как
ревели, когда похоронки
получали. Тут мой кузнец как заплачет, да в голос. Всю гулянку проплакал -
утешить не могли, а
потом до утра по деревне ходил и плакал, заливался слезами. Жена за ним всю ночь
бегала, уговаривала:
- Петя, ну хватит, хватит реветь-то. Народ вон смотрит, и медальку-то свою уж
всю слезами
вымочил.
И вытирала фартуком глаза дяди Петины, медаль вытирала и свое лицо...
Он и награды-то свои получал не как все: после войны. С той заплаканной
медалью проходил года
три, а потом стало так: что ни год - вызывают моего кузнеца в военкомат и
вручают то медаль, то
орден. Будто он когда-то в долг работал, а теперь ему возвращают тот долг, да не
сразу весь - частями,
по рублику. А ложка-то к обеду дорога...
Потому-то, видно, он и не любил рассказывать о войне. Так, какой-нибудь
пустяковый и смешной
эпизод, пришедший к слову, когда в кузне возникал хохмаческий треп. Да и вообще
говорил он мало, за
исключением слова, в разное время имеющего свои смыслы, - шабаш. Даже когда я
просил его
рассказать что-нибудь связанное с кузнечной работой: как узнать, например, когда
железо "дошло" в
горне и его можно варить, или почему мы все детали не закаливаем, а, наоборот,
"отпускаем", чтобы
мягче стали, хотя по логике закаленное железо крепче. Мой кузнец почему-то
иногда даже сердился на
мои расспросы.
- Глаза-то есть? Ну вот и смотри! Все же и так видно. Тебе еще расскажи да
покажи... Жеваное
глотать-то и дурак сможет.
Зато, бывало, на дядю Петю буквально нападало желание поговорить, и это свое
состояние он
называл лирическим. Он разговорился вовсю, когда мы начали оковывать саночки, те
самые, на которых
хотели катать детей в городском саду.
А работы с ними было много, причем мелкой и почти невидимой. Если за день я
раза три-четыре
брал в руки кувалду, это хорошо; все остальное время я нарезал резьбу на болтах
и в гайках, шлифовал
их шляпки, сверлил отверстия, а больше помогал дяде Пете что-то подержать,
подать, принести. Он же
от горна не отходил и молотка из рук не выпускал; выгибал какие-то вензеля,
расковывал прутья,
выглаживал их, словно в прокатном стане, затем нагревал, скручивал в веревку,
снова расковывал,
разрубал и снова расковывал, на ходу грязной рукой смахивал пот с носа, и только
тогда получался узор.
И если бы не следить за всеми его операциями, не соображать, что и зачем, то мой
бы кузнец показался
чудотворцем. Он же был обыкновенным мужиком и делал самую обыкновенную работу,
разве что с
усердием, какого я от него не ожидал. Он не делал чуда, от которого хотелось бы
ахать и восхищаться,
оно возникало само, из его работы; из тяжелого железа он делал красивое и легкое
- то самое, что так
любят дети.
Он возился с какой-нибудь пустяковой железячкой, вроде завитка для крепления
облучка, пыхтел,
щурился от дыма и жара, но рот его не закрывался. Он обычно чему-то поучал,
наставлял, однако не
тому, что я ждал от него. Когда в кузне начинался разговор о женщинах, мужики
часто хвалили дяди
Петину жену, мол-де, она всегда такая ласковая, добрая, не орет на мужика, как
многие, и шутливо
спрашивали: и чем это ее мой кузнец так воспитал? Если лупить, так они только на
время хороши, а
потом еще злее становятся, если по шерстке гладить - под каблук угодишь. Дядя
Петя посмеивался
половинкой лица, и глаз один у него посмеивался, но другой оставался серьезным и
сосредоточенным.

- Учись, Серега, - балагурил он. - Чтобы баба всегда теплая была, ее
подогревать надо, каждый
день, а то и чаще. А коль остынет, - он постучал холодной железякой по
наковальне, - звон один без
толку. Баба-то не горн, ее быстро не вздуешь. Вот моя за войну остыла, едва
отогрел. Всю войну то на
лесоповал гоняли, то на сплав; то в снегу по горло, то в воде. Уж я пришел-то
когда, вот уж грел так
грел!
Мужики в кузне хохотали, а дядя Петя округлял глаза, рот и заговорщицки
продолжал:
- А как отогрел, она и говорит: вот теперь я знаю, почему немца-то побили. Ты
же ведь один экий
вон, за пятнадцать мужиков работаешь. А я говорю: а я и за целую роту могу! А
она - в роте сколь
человек? Сто! А она мне - давай за роту, Петь!
Кузнецы смеялись еще пуще, хватаясь за животы, только Боря, похохатывая,
бурчал:
- Чего ржете? От невидаль. Я вон один за двух молотобойцев пашу.
- Баба - она, конечно, железо, - продолжал мой кузнец. - Да ведь железо
нагреть, оно мягкое
делается. Вот ты, Серега, и куй его, пока горячо.
В железе дядя Петя разбирался...
Когда мы оковали первые санки - черные от копоти и захватанные мазутными
руками, мой кузнец
самолично намазал солидолом все железные части и, впрягшись, укатил их к своей
жене в малярку -
красить. Как там их расписывали и красили, я не видел, но только однажды утром,
а на работу мы
приходили на час раньше, они снова оказались возле кузни. Дядя Петя запрягал в
них молодого
жеребчика - выездного директорского коня, а рядом суетился конюх. В темноте я
толком не смог
рассмотреть, что получилось из наших санок, да и некогда было: дядя Петя велел
садиться в кошеву.
- Только ты недолго, Петь, - боязливо попросил конюх. - Да шибко не гони
его...
- Ладно! - весело крикнул мой кузнец, садясь на облучок. - Н-но, милый!
Жеребчик с места взял крупной рысью, полозья санок взвизгнули и запели на
морозе. Мы выехали за
ворота промкомбината и помчались по улице, распугивая прохожих.
- Н-но! - орал дядя Петя, хотя директорский выездной несся во весь опор, чуть
ли не срываясь в
галоп. - Н-но! Едрит твою в корень! Хорошо-то как! Эх, гармонь бы еще!
- Пьяные, что ли?.. - услышал я улетающий говор прохожих. - С утра-то
пораньше, господи...
Мы проехали всю Зырянку по центральной улице, развернулись вокруг маслозавода
и поехали
обратно. Тем временем начало светать, окуржавевший, белый от инея жеребчик
разохотился,
разбежался и рысил теперь красиво, "играл": ноги вздымал высоко, копытом бил
крепко, а маленькую,
нервную голову то вскидывал выше дуги, то бросал ее к коленям, красиво выгибая
длинную шею. Санки
скользили легко, и если бы не пронзительный скрип полозьев, то можно было
подумать, что они несутся
по воздуху.
- Эх, не гармонь бы, так колокольчик! - стонал дядя Петя. - И чего я раньше
не подумал?
По дороге мы нагнали стайку ребятишек, шагающих в школу; мой кузнец натянул
вожжи,
скомандовал:
- Садись, братва!
Ребятишки кубарем посыпались в кошевку, и сразу стало тесно, шумно, кого-то
придавили, кому-то
сели на голову. Затем мы подсадили еще человека четыре, подобрали женщину с
ребенком, горбатую
старуху с кулем, а потом уже и вовсе никого не приглашали подвезти: прохожие,
заметив санки,
прыгали в них на ходу, цеплялись за спинку, лезли на запятники и юзили на пимах
по укатанной дороге.
Всем хватало места, все почему-то смеялись, шутили, толкались, говорили взахлеб,
словно в разгар
какого-нибудь праздника.
- Господи! - пришептывала старуха с кулем где-то возле моего уха. - Будто на
масленке катают,
господи!

И только жеребчику стало не до смеха: иней на нем постепенно растаял и
заместо него появилась
белая, мыльная пена.
Возле школы дядя Петя остановил санки, ребятишки с визгом посыпались в снег,
вскакивали,
отряхиваясь, бежали к школьному крыльцу, а сами все оглядывались на нас, что-то
говорили и
показывали пальцами.
- Вы чего ж, цыгане или потешные какия? - допытывалась старуха, обнимая свой
куль. - Иль
праздник нынче какой? Выбора, поди?
- Цыгане! - захохотал дядя Петя и запел:
Ты - цыган, я цыган,
Оба мы цыгане!
Я ворую лошадей,
Ты воруешь сани!
Мы снова выехали на центральную улицу, чуть не перевернувшись на раскате,
подсадили, но потом
потеряли какого-то похмельного мужика, старавшегося подтянуть дяде Пете,
пронеслись в другой конец
Зырянки, опять набрали полную кошеву ребятишек и поехали к школе. Прохожие
останавливались,
смотрели нам вслед, словно спрашивая, в честь чего это гулянье, а дядя Петя,
спев одну частушку, не
успокоился и пел теперь без перерыва, заменяя и гармошку, и колокольчик.
Горбатая старуха, прижав
меня в углу кулем, вдруг выпрямилась и тоже запела:
Я стояла у ворот,
Мил спросил - который год?
- Совершенные лета,
И никем не занята!
- Тебе куда, бабуся? - спросил мой кузнец, когда мы ссадили ребятишек и
погнали к
промкомбинату.
- Дак в другую сторону ж я шла! - откликнулась старуха.
- Тогда чего села?
- Дак катают же!
Она спохватилась, огляделась, заойкала и, подхватив куль, вылезла из санок.
- Погоди, довезем! - крикнул ей дядя Петя. Старуха, вскинув куль на горб,
согнулась пополам и,
широко размахивая свободной рукой, помчалась назад. На полном скаку мы вкатили
на территорию
промкомбината и остановились возле кузни. От жеребчика вздымался столб пара, от
дяди Пети тоже, я
выскочил из санок, чтобы наконец глянуть на них со стороны.
- Шабаш! - сказал мой кузнец и снял шапку. Пестрые, выкрашенные в краснобелый
цвет санки
были заляпаны чернилами, а на спинке виднелась надпись, сделанная гвоздем: "Коля
Солодянкин
дурак". Из кузни вышел Иван Трофимович и остановился, заложив руки за спину:
- Рудмин, что это значит?
- Что? - не понял мой кузнец, пуча глаза. - Испытанье проводили, как
полагается.
- Ты же, разбойник, коня загнал и продукцию испортил! - возмутился начальник
цеха. - Гляди!
- Дак ребятня же, - криво улыбнулся мой кузнец. - Как насели...
- Кто разрешил запрягать выездного? - строго спросил Иван Трофимович. - Кто
позволил
трогать продукцию?
Дядя Петя осмотрел его с ног до головы и вдруг сердито рубанул рукой:
- А пошел т-ты!..
Начальник цеха ничего сказать не успел, потому что подошел директор, глянул
на своего коня,
потом на санки, вздохнул и велел распрягать, а санки тащить в малярку - заново
красить. И тут я
случайно глянул на Ивана Трофимовича; в первое мгновение я отпрянул и ощутил
желание защититься
рукой, словно от удара: он смотрел на моего кузнеца взглядом тяжелым, гневным, и
ненависть, словно
накопившись в глазах за железными очками, больше не могла там держаться и
расползалась темнобагровым
пятном по всему лицу. Побелели, будто от изморози, плотно сжатые губы,
свинцом налился
угловатый, выбритый до синевы подбородок. Казалось, еще мгновение, и он бросится
на дядю Петю,
порвет его в клочья, растопчет, вобьет его в снег. По моему тогдашнему
представлению, так можно
было смотреть только на ярого, ненавистного врага, но даже в кино героипартизаны
в гестаповских
застенках смотрели на фашистов не так; в их ненависти было что-то благородное,
чистое и высокое. В
ту минуту лицо его было тем страшнее, что я не понимал еще причины такой
ненависти. Будь дядя Петя
кем угодно - лодырем, пьяницей или даже убийцей, все равно бы у человека не
нашлось в душе
столько черноты и тяжелого гнева, чтобы так посерело и окаменело его лицо.

Пожалуй, никто, кроме меня, этого не заметил: мой кузнец распрягал жеребчика,
а директор
осматривал санки, и по его взгляду было понятно, что наша работа ему нравится.
Санки казались
легкими, воздушными, какими-то игрушечными; они были окованы и украшены
одновременно - от
каждой крепежной детали вдруг ответвлялся крученый завиток и собой крепил еще
что-нибудь, так что
здесь ничего не было лишнего.
- Ну что, неплохие санки, - сказал директор. - Давай, Петро, и остальные
делай по такому же
образцу. Как ты считаешь, Иван Трофимыч?
Иван Трофимович круто, по-военному, развернулся и зашагал в контору.
Потом, когда мы делали другие санки и фаэтон с пролеткой, начальник цеха
часто приходил в кузню,
глядел, как идет работа, поторапливал, разговаривал, иногда смеялся, словно
забыв все обиды, не
ругался, даже если дядя Петя оказывался слегка выпившим, однако в его глазах за
железными очками
всегда оставалась тяжелая, ртутная серость, словно незаживающая язва. Частенько
он подходил ко мне,
хлопал по плечу, говорил свое любимое о растущем рабочем классе, снова поминал,
что поставит горн с
наковальней, и мне уже казалось, что Иван Трофимович всегда такой и был:
строгий, суровый, но
справедливый, а тот его ненавистный взгляд лишь почудился и лицо его серело и
каменело не от гнева
- от мороза. Тем более когда перед Новым годом приехал заказчик - главный
зоотехник госконюшни,
привез нам две конские выделанные кожи для фаэтона и ковровую дорожку, погрузил
наши санки в
грузовик и выставил на всю кузнечную братию литр водки, Иван Трофимович и слова
не сказал. Пить
он отказался, погрозил мне пальцем и ушел. Мужики вместе с заказчиком выпили,
послушали его
похвалы и встали к горнам; никто в промкомбинате это за пьянку в рабочее время
не посчитал.
После Нового года мы взялись за фаэтон и делали уже его не спеша, к лету.
Долго ходили по
территории, по гаражам и свалкам, подбирали железо на рессоры, медь, чистую
красную медь на
заклепки, искали по организациям хорошую сталь на оси, мараковали вместе со
столярами, как сделать
крепкие и легкие колеса, и мусолили мазутными руками единственную фотографию
фаэтона,
присланную заказчиком: такого экипажа никто в Зырянке видеть не видывал, не то
чтобы его делать.
Начали мы его с колес, словно дом с фундамента, и так, венец за венцом, строили,
мудрили,
выдумывали, случалось, переделывали; вся стена над верстаком была завешана
бумагой с нашими
рисунками. Работали мы теперь допоздна, иногда уходили из кузни ночью и
несколько раз оставались
ночевать на верстаке. Дяди Петина жена, будто мужикам-пахарям, приносила из дома
чугунок борща,
пельмени, молока или квасу. Мы ели черными от копоти руками, впопыхах, на скорую
руку,
перекуривали и снова ковали, клепали и мараковали. Точнее, мараковал один дядя
Петя, а я в это время
строил аэросани. Все уже было почти готово: санки я сделал в столярке наподобие
тех, что мы
смастерили для ипподрома, оковал их, правда без узоров, поставил пускач на
высоких кронштейнах,
придумал руль и взялся за главное - пропеллер. Аэросани стояли тут же, в кузне,
и Иван Трофимович,
узнав, что это за конструкция, только рассмеялся, привычно похлопал меня и
довольно сказал:
- Давай, Трофимыч! Я гляжу - у вас тут целое конструкторское бюро!
Я почему-то всегда боялся, что он запретит мне их строить и, чего доброго,
станет ругать за
"испорченные" полозья. А он лишь предупредил, чтобы я обязательно сделал
ограждение к винту: не
дай бог, оторвется и зашибет кого-нибудь. Иногда мой кузнец, понаблюдав за мной,
бросал работу и
начинал помогать. Мы с ним вместе придумали крепление двигателя, а затем и
пропеллер -
деревянный, из комля березы, и с окованной ступицей.

- Ну, так тебя разэтак! - весело ругался дядя Петя. - А ведь поедут санки-то!
Пропеллер
закрутится - точно, поедут! Считай, самолет!
Нельзя было понять, то ли он смеется надо мной и аэросанями, как над детской
забавой, то ли и
впрямь истинно верит, что они поедут. Кузнецы тоже посмеивались, однако
помогали: дядя Леня
перебрал и отладил пускач, дядя Миша принес из дома старый, но еще хороший
цилиндр от мотоцикла,
чтобы было воздушное охлаждение, и так получились аэросани.
Когда мы их выкатили из кузни и запустили мотор, из всех цехов, из пилорамы и
даже конторы
вывалил народ: сначала глянуть, что за треск такой, а потом уж не могли уйти,
прикованные белым
кругом свистящего пропеллера. Иван Трофимович оказался тут же и только просил
отойти подальше,
чтобы я никого не задавил. Даже в полузамерзших окнах милиции и райисполкома
показались
расплывчатые любопытные лица. Ликуя и задыхаясь от восторга, я сел в санки и дал
газу. Снежная пыль
взметнулась из-под винта и напрочь скрыла и запорошила всех зрителей; аэросани
шевельнулись,
заходили из стороны в сторону, будто запряженные уросливой лошадью, и поехали!
Люди что-то
кричали, махали руками, но, оглохнув от треска пускача, я уже ничего не слышал и
почти не видел. А
санки между тем, словно преодолев силу тяжести, начали разгоняться, понеслись,
и, на миг
растерявшись, я закричал - тпру! - забыв о руле и ручке газа. Хорошо, территория
промкомбината
была широкой, и я успел прийти в себя и понять наконец, что в моих санках
запряжена не лошадь, а
двенадцатисильный мотор: целая дюжина коней! Чисто механически я повернул на
укатанную дорогу,
которая шла под гору, к реке, и тут аэросани покатились с такой скоростью, что
замерло дыхание. Когда
мелькнул мимо горбыльный забор, мне почудилось, что я взлетел и теперь лечу, не
касаясь полозьями
снега. Но это ощущение разом исчезло, потому что дорога уходила резко в сторону
и я, не вписавшись в
ее поворот, на всей скорости перескочил бровку и зарюхался в глубокий, целинный
снег. Аэросани
взрыли траншею, по-бульдозерному натолкали впереди себя гору снега и
остановились. А снежная
метель, поднятая воздушной струей, закрыла высокий берег и весь промкомбинат
вместе с домами и
людьми. Я догадался сбросить газ, выскочил из саней и попробовал вытащить их на
дорогу, но легкие,
почти летающие санки вдруг стали неповоротливыми и тяжелыми. Рядом очутился дядя
Петя - без
шапки, в снегу с ног до головы; отплевываясь, он весело матерился и тянул сани к
дороге. Вдвоем мы
едва выперли их из снега, мой кузнец плюхнулся на сиденье и крикнул:
- Н-но, милый!
И задрал ноги, вытряхивая снег из пимов. Я поддал газу, и сани поехали.
- Кр-р-расота!! - ревел мой кузнец. - В бога душу! Это же надо - ездют!
Конечно, если бы аэросани разогнались, мы бы въехали на промкомбинатовскую
гору, но разгона не
было, и сани встали где-то на середине. Винт крутился во всю силу, снежный буран
метался за спиной
белой тучей, однако полозья стояли, будто примороженные. Дядя Петя соскочил на
землю и потянул
сани в гору, а с горы в это время бежали на помощь дядя Леня с Борей. Мотор стал
глохнуть:
воздухозаборник залепило снегом, и скоро пропеллер, помотавшись вхолостую,
остановился.
Вчетвером, мы едва втянули сани в гору и остановились у кузницы.
- Что, накатались? - хохотали мужики из столярки. - Ишь ты, аж пар валит!
И долго еще потом подшучивали над нами, хотя усовершенствованные аэросани и
спокойно
поднимались в гору, и без аварий съезжали с горы, и я не один раз катал мужиков
по территории и по
дороге вдоль Чулыма: видевший в окно испытание саней инспектор ГАИ строгонастрого
запретил
выезжать на улицы.

Каждый, раз, съезжая с промкомбинатовской горы, я чувствовал, что вот-вот
взлечу и не хватает
самой малости, какой-то маленькой детали, чтобы сани оторвались-таки от земли и
поехали по воздуху.
Где-то немного ниже забора возникала подъемная сила, и аэросани становились
легкими, почти
невесомыми. Тут-то и возникла шальная мысль: поставить на сани крылья и хвост.
Мысль эта
показалась настолько реальной - все же под руками, делай и ставь, - что и
сомнений не было: взлечу!
Ведь поехали же аэросани!
Тайно от всех, даже от дяди Пети, я стал делать крылья.
Между тем к марту мы уже заканчивали заказ госконюшни. Дрожки для главного
зоотехника стояли
готовые, покрытые рубероидом, и мы возились только с фаэтоном. По сути, и он был
собран: блестел
медными заклепками кожаный убирающийся верх, приятно качались рессоры и торчало
зенитным
стволом легкое дышло, но дяде Пете вдруг разонравились колеса. Мы их сняли, с
великими трудностями
разобрали и начали делать снова.
И здесь я заметил, что чем ближе к концу шла настоящая кузнечная работа, тем
сильнее смурнел
дядя Петя. Провозившись с деталью полдня, он зашвыривал ее под горн, садился на
верстак и закрывал
глаза.
- Шабаш, - говорил он. - Шабаш, мужики, откузнечили! Ежели с города такие
заказы пошли -
шабаш! Фаэтоны да дрожки заказывают - плохая примета.
- Почему же плохая? - спорили мужики. - Наоборот, интерес у людей появляется!
Глядишь, всей
кузницей станем кареты клепать!
- Не, мужики, крышка, - грустно тянул он. - Лошади не для выезда стали, и
кареты эти для виду.
Все для показу, для забавы, а это каюк нашему ремеслу. Телеги-то с санями много
ли берут? Потому что
лошадей выводят. А как совсем выведут - обозный-то и закроют. И станем мы
безработные. Во как!
Однажды после работы, когда мы остались вдвоем и обивали нутро фаэтона
ковровой дорожкой, мой
кузнец с размаху ударил молотком по ногтю, что с ним случалось редко,
выматерился и, зажав руку,
залез головой под сиденье, пережидать боль. Я принес бинт, однако дядя Петя
отмахнулся и, посасывая
палец, спросил:
- Ты, Серега, учиться думаешь, нет?
- Я учусь, - сказал я. - Разве это не учеба?
- Нет, Серега, бросай-ка ты промкомбинат, иди учись. Кузница - ремесло
хреновое, ненадежное,
пропадешь.
- На мой век хватит!
- И на твой не хватит. Раз кареты заказывают - пропало дело. Когда конь для
забавы - пропало...
Потом их в зоопарк поставят, сквозь решетку смотреть будут... Иди, Серега,
учись! На инженера иди,
ты железки любишь.
- Я лучше в геологи, - сказал я. - Интереснее.
- В геологи тоже хорошо, - одобрил дядя Петя. - Железо будешь искать. А
железа, сам видел,
никогда не хватает.
Он помял мягкое, на пористой резине, сиденье, обтянутое ковровой дорожкой,
пощупал кожу верха,
погладил отшлифованные обводья: не фаэтон получался - загляденье, игрушка.
Запрячь в него пару
рысаков - как перышко понесут они карету...


Спустя много лет я убедился в том, что слова моего кузнеца оказались
пророческими. Впрочем,
предугадать и тогда было просто

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.