Жанр: Драма
Материк. Золотой капитан.
... подключились Витька с Катей, и скоро пыль в избе
стояла столбом.
Мы играли в жмурки, в догонялки, в бой на слонах и чехарду, однако и здесь
любимчиков выделяли: их
не заставляли голить, а если и падал на кого-нибудь из них счет, то
пересчитывались, они всегда
выбирались наездниками, когда другие были слонами или лошадями. И кажется, они
веселились и
озорничали больше всех. А перед тем как сесть за стол, Серафима выскочила на
минуту в холодные сени
и появилась оттуда с лохматой бородой из белой овечьей шерсти. Постукивая
черешком от лопаты, она
важно прошла к елке, и дети смолкли.
- Я - Дед Мороз! Я подарки вам принес! - нарочитым басом сказала Серафима. -
А заодно
поздравленьице с праздником. Живите, дети, не тужите. Еслив уж совсем невмоготу
будет, я вас не
оставлю.
И вдруг Дед Мороз поклонился в пояс, часто-часто заморгал глазами и совсем не
торжественно
сказал:
- Вот подарки - налетай...
В следующую секунду ребятишки татарской ордой набросились на елку и стали
срывать с нее
конфетки, пряники и баранки. Елка тряслась, норовя опрокинуться, кто-то тащил
табуретку, кто-то
карабкался на подставленную спину, дождем сыпалась колючая хвоя. Я постеснялся
лезть в эту свалку,
однако Серафима подтолкнула меня к елке:
- Не робей, не достанется.
Потом мы пили чай и считали трофеи. Витька с Катей сидели по обе стороны от
матери, подарков
было у них и так больше всех, но другие дети, не сговариваясь, пододвигали
любимчикам половину
своих, косясь при этом на Серафиму.
- Баранки не хочу, - капризно говорила Катя. - Баранки сами ешьте.
Я было уж совсем поверил, что в этой семье никогда не спорят и не дерутся (за
такой длинный вечер
мы бы с Алькой подрались раза три), однако, когда мы забрались на полати и
Серафима выключила
свет, неожиданно возникла короткая, злая схватка. Как потом выяснилось, в
темноте кто-то у кого-то
стащил припрятанные конфеты. Дрались мальчишки. Они катались по полатям,
стукались головами о
потолок и сердито пыхтели.
- Господи, дня не могут прожить мирно, - устало говорила Серафима, усмирив
потасовку. - Хоть
бы чужих людей постеснялись...
- Ни стыда, ни совести, - вторила ей Катя, которая спала со своей матерью на
кровати. - Седни
же праздник у нас, Новый год, а вы...
Я лежал с краю, у печки, куда положили мать, и, чтобы было надежнее, держался
за ее руку. Засыпая,
я услышал, как тихонько заплакал любимчик Витька, лежащий в серединке. Старший
ему шептал
что-то, будто уговаривал, но Витька плакал еще сильнее, и мне начинало казаться,
что плачу и я...
Ночью я просыпался дважды. Первый раз сквозь сон почувствовал, что мать кудато
ушла, и мне
стало страшно. Почему-то именно здесь, среди других ребятишек, мне очень
хотелось, чтобы мать была
рядом и я все время ощущал ее руки. Я вскочил, но ударился головой о потолок (до
этого я никогда не
спал на полатях).
- Ма-ать! - позвал я и заплакал от жалости и боли.
- Я здесь, я здесь, - прошептала мать.
Она сидела возле постели Серафимы, как сидят возле больной. На столе в
полфитиля горела лампа.
- Спи, сынок, спи, - мать подошла ко мне и дала свою руку. - Все хорошо, спи,
путешественник.
Второй раз я проснулся под утро. Мать по-прежнему сидела около Серафимы и,
обняв себя за голые
плечи, смотрела в пол.
- Не вытяну, не подниму, - всхлипывая, шептала Серафима. - Сама токо
измучаюсь и ребятишек
измучаю... А мне никак нельзя... Остальные как же? Вон маленькая еще есть,
совсем крошка... Этот-то
вчера приехал еще, по заявлению... Испугалась, господи, сердце разрывается...
Думала, не так страшно
будет... Этот-то торопится, погоняет: дескать, что, передумала? Некогда мне тут
с тобой... Едва день
выпросила...
- Что, мам, больно? - сонно спросила Катя.
- Нет-нет, доченька, спи. - испуганно проговорила Серафима. - Спи спокойно.
До утра еще
далеко-о...
Я уронил голову, и перед глазами поплыла бесконечная зимняя дорога...
Наутро мы начали чесать шерсть.
Ее закладывали ровным слоем между двумя колючими барабанами, крутили
рукоятки, похожие на
колодезные, и шерсть, пройдя через десятки валов, наматывалась на бочку мягким,
пушистым ковром.
Под машиной копилась кучка репьев, сора и оческов.
Серафимины ребятишки были тут же, все при деле: двое крутили машину, один
помогал моей матери
закладывать шерсть, а мне с трехлетним карапузом разрешили только держать мешки,
куда складывали
почесанную шерсть. Только годовалая девочка не принимала участия, потому что
спала в зыбке, и
Витька с Катей. Эти с утра нарядились и беззаботно ходили из чесалки в жилую
половину, жуя конфеты
и поглядывая в окна.
Работа шла вовсю, когда дверь отворилась и в чесалку вошел мужчина в
бобриковом пальто и серой
каракулевой папахе. Он по-хозяйски поставил портфель и потер красные от мороза,
оттопыренные уши.
Чесалка враз остановилась, Серафима опустилась на мешок с шерстью, а ребятишки,
пятясь и не сводя
глаз с пришедшего, молча обступили ее со всех сторон. Я тоже бросился к матери,
и та почему-то
испуганно прижала меня к себе.
- Кто это? - шепотом спросил я. - Ихний папка?
- Уполномоченный, - одними губами проронила мать. - Сиди тихо.
- Метель поднимается! - - весело сказал уполномоченный и смел снег с
новеньких бурок. -
Жди, теперь к обеду так закрутит... Ну что, Серафима, не передумала?
- Не передумала, - твердо сказала Серафима.
- А то гляди, заявление твое - вот оно, отдам назад, и делу конец. -
Уполномоченный расстегнул
скрипучий портфель и вынул папку с бумагами. - Так-так... Ну, а которых сдавать
будешь?
- Этих... - Серафима обняла Витьку и Катю. - Двоих...
Он поглядел оценивающе на ребятишек, покачал головой:
- Слишком малы... Эти пускай у тебя поживут, им больше мамка нужна, а вот
старших двоих мы
возьмем.
- Старшие мне помощники, - возразила Серафима. - Без них мне остальных не
поднять... Да мы
уж решили, Витю с Катей...
- Решать будем мы, - сказал уполномоченный и, расстегнув пальто, приготовился
что-то писать.
От тишины у меня зазвенело в ушах.
- Матери-то виднее, - вдруг вмешалась мать, и руки ее напряглись. - Мать
пускай и решает.
- Да я б никого не сдавала, истинный бог! - воскликнула и заплакала Серафима.
- Да чую же -
не вытяну я всех!
- Что же ты думала, когда рожала? - рассердился уполномоченный и мотнул
головой: - Не дети
бы здесь, так я спросил бы тебя...
- О детях и думала, - всхлипнула Серафима. - Про жизнь думала...
- Мам, не плачь, - спокойно сказала Катя. - Мы поедем... Я за Витькой
присматривать стану...
- О детях... - пробубнил уполномоченный. - Натаскают... А потом государству
на руки.
- Гли-ко! Какой суровый выискался! - возмутилась мать. - Напыжился! Гроза да
к ночи...
Испугались, надо же! Баба от нужды детей спасает, а он - видали! А ты, Серафима,
не сдавай, не
сдавай назло ему! Такому только детей и отдавать!
- Валь, не надо, - попросила Серафима. - Ты не вмешивайся, сами как-нибудь...
- А что он... Он, что ли, ростить их будет? Государство, а не он! Так пусть
не сидит тут и не
фыркает!
Уполномоченный поглядел на мать, удивленно поморгал и вдруг заулыбался:
- Вы что это, бабоньки? Вы что на меня поднялись? Я-то здесь при чем? Меня
уполномочили детей
взять по заявлению...
- Еслив ни при чем, так сиди и помалкивай, - отрезала мать - У матери горе, а
он ворчит тут
сидит...
- Я ж от нужды сдаю, - начала оправдываться Серафима. - Поживут в детдоме и
ко мне придут.
Я ж их не бросаю... В чужие люди отдавать не буду, пускай лучше у государства
поживут...
- Да ладно, - согласился, подобрев, уполномоченный. - Давай детей твоих
перепишем. Неси
метрики.
Серафима с готовностью вынула из кармана пачечку зеленых бумажек и подала в
руки
уполномоченного. Тот некоторое время читал их, затем начал писать.
- Отчества как будем писать? - вдруг спросил он. - Тут везде прочерк стоит...
- Пиши - Серафимовичи, - сказала Серафима.
- Погоди, так ведь они все от разных...
- Серафимовичи они, - твердо сказала она. - Я им и мать и отец.
- Это надо узнать - можно ли? - не согласился уполномоченный. - Отцы-то ихние
где?
Настоящие? Алименты кто платит?
- Сдались они... - отмахнулась Серафима и воспрянула духом. - Говорю же, я им
- отец. От
святого духа мои дети.
Уполномоченный смерил ее взглядом, хотел что-то сказать, однако смолчал.
- Мамка, нам одеваться? - спросила Катя.
- Одевайтесь, - распорядилась Серафима. Витька с Катей ушли на жилую
половину.
Через четверть часа мы все вышли на улицу. Возле ворот стоял запряженный в
кошеву конь и
щурился от ветра. Закутанные в старые шали Витька с Катей шли, взяв за руки
мать. На их спинах
топорщились маленькие сидоришки.
- Глядите слушайтесь там, - наказывала Серафима. - А я через месячишко лошадь
попрошу, и в
гости приедем.
На уезжавших ребятишках были неношеные самокатки (от Хрисогона одна была
польза Серафиме -
валенки выучилась катать), новые рукавички толстой вязки и старые фуфайчонки.
Хотела новые надеть,
но уполномоченный отсоветовал, - дескать, там все дадут казенное...
Без всяких сантиментов Витька с Катей сели в кошеву, уполномоченный закутал
их в тулуп, сел сам
и, выставив ногу в бурке, понужнул коня. Ребятишки замахали ручонками...
Оставшиеся дети стояли раздетые на снегу, и ветер трепал их светлые
волосенки. Серафима,
залепленная снегом и теперь больше похожая на Деда Мороза, встала на санный след
и поклонилась в
пояс.
А девочка-ползунок, преодолев наконец все преграды и пороги, добралась до
сеночной двери и
выглянула в узкую холодную щель. Кошева уже мелькала вдали и медленно пропадала
в метели...
7.
В год, когда торбинский лесоучасток все-таки закрыли и поселок в одно лето
разъехался по другим
леспромхозам, отец во второй раз сошелся с тетей Шурой Некрасовой. Первый раз он
женился на тете
Шуре вскоре после смерти матери. Нас уже было пятеро да у тети Шуры двое -
Толька и Люба - и,
когда нас свели вместе, в доме стало тесно и шумно. Я еще не соображал, кто из
нас кому приходится:
кто сын, кто пасынок или падчерица. Впрочем, и разобраться было трудно в такой
куче, да и времени
разобраться не хватило: прожив зиму, тетя Шура забрала своих ребятишек и уехала
назад, в Торбу. Баба
Оля долго ворчала, что, мол, дети у нее распущенные, мамой не зовут и сама она
только и может, что с
мужиком спать. Отец отмалчивался, почти каждый вечер ездил на мотоцикле в
поселок и, вернувшись
поздно ночью, по обыкновению пьяный, кричал во сне и звал тетю Шуру...
Торбу разогнали. Куда ей было податься с двумя ребятишками на руках? На новом
месте снова избу
покупать, хозяйство заводить и снова мыкаться одной с работой, коровой, покосом,
дровами. Тетя
работала сучкорубом, с утра до вечера в лесу, дети сами себе еду варят, избу
топят. Видно, и решилась
она второй раз попытать счастья с моим отцом. Нас опять свели, погрузили вместе
с вещами на машину
и отправили в Зырянку, где был уже куплен дом. И кончилось на этом вольное
алейское житье.
В Зырянке нашу ораву возглавила баба Оля, поскольку отец с тетей Шурой
оставались еще на
Алейке вместе с хозяйством. В первые дни на нас приходили поuлядеть как на
диковину. По Зырянке
рассказывали о мужественной старухе, у которой семеро на шее и она ничего,
управляется. Все обутыодеты
и голодные не ходят. Помню, как баба Оля давала советы приходящим, а
вернее, наставляла, как
воспитывать сирот и поднимать их на ноги.
- Мать у них померла, - рассказывала баба Оля раз по пять на дню. - Люди
советовали половину
в детдом сдать, а мы пожалели, не сдали. Сам-то, отец ихний, бабу с двумя
взял... Сами ишь теперь,
панствуют там, на меня детей свалили... Со своими-то как-нибудь, а эти, - кивала
на Тольку с Любой,
- ох, непослушные!..
В Зырянке я стал хорошо разбираться, кто из нас внук, а кто правнук. Толька,
мой одногодок, убегал
в баню и там плакал, тихонько причитая: "Мамочка, приезжай скорей. А то я убью
эту бабку, меня в
тюрьму заберут, и ты совсем не увидишь меня..." Люба - тогда ей было девять лет
- после школы
садилась на сундук за печкой и сидела тихо, как мышка, только глаза
стекленели...
И тут же, в Зырянке, кто-то из соседей надоумил бабку выхлопотать пенсию за
мать. Мать всю жизнь
считалась домохозяйкой, и только последние два года была оформлена рабочей на
Зырянском
пищекомбинате. Раньше соленые грибы, варенье и ягоду сдавали в сельпо, где
работал отец, но потом
скупать заготовки стал пищекомбинат, и мать впервые в жизни стала числиться
работницей. За эти два
года, считали соседи, матери полагается пенсия. Хоть три рубля - и то деньги.
После таких советов
бабка каждый день говорила, обращаясь ко всей ораве:
- Надо бы вот пенсию хлопотать. Хоть на мыло, и то - дай сюда.
Бабкину мысль о материнской пенсии подхлестнула почтальонка, женщина
сердобольная и
просвещенная. Оказывается, матери пенсия полагается не за два года, а за семь,
потому как за каждого
ребенка начисляется год стажа. Это уже пахло не тремя рублями.
С того самого момента я получил "урок", как старо-модно выражалась баба Оля,
- хлопотать
пенсию. Сразу же после школы я должен был ходить по начальникам, список которых
составила
всезнающая почтальонка, и собирать всякие справки, кланяться и просить. Видно,
чтобы я не
отлынивал, бабка меня здорово заинтересовала: если, сказала, выхлопочешь пенсию
- до шестнадцати
лет вся на тебя пойдет. А было мне тогда тринадцать неполных. Одноклассники мои
ходили уже в
пиджаках и ботинках, а я все еще носил школьную гимнастерку под ремнем, сапоги и
фуфайку, сшитую
бабкой на вырост примерно лет до двадцати. В Торбе бы все это сошло, но Зырянка
в сравнении с
Торбой считалась городом.
- Будет пенсия - скопим и закажем костюм, - обещала баба Оля, - будешь
форсить ходить,
сроду никто не подумает, что сирота.
Впрочем, особенно заинтересовывать меня не было нужды. Я и так бы пошел
хлопотать, поскольку
мой прежний урок казался беспросветным и тяжелым. Вместе с Толькой мы таскали
воду, кололи дрова,
убирали снег, чистили стайку, топили избу и баню, ходили продавать бруснику
возле магазина и
покупать обрат на маслобойне. Теперь все перекладывалось на Тольку и двойняшек
Кольку с Тимкой.
Новый урок - это же не ведра скоромыслом и не санки с назьмом. Пришел из школы,
бросил портфель
и подался по начальству. Даже школьную форму переодевать не надо.
И я отправился хлопотать. Первым в списке начальства значился "зав.
райсобесом". Слово
"райсобес" я еще слышал от деда Семена Тимофеевича и догадывался, что заведение
это шибко доброе
и заботливое. Не зря оно начиналось со слова "рай". Бабка обещала его тем, кто
ее слушался, и грозила
адом, если мы не подчинялись. Правда, меня смущало окончание - "бес". Как это,
рай может быть в
одном месте с бесом? Однако впереди того и другого стояло слово "зав", и я
понял, что зав - это
начальник и над раем и над бесом.
Я пришел в двухэтажный деревянный дом, где помещался райсобес, разыскал
нужную дверь и
очутился в большой комнате со столами и тетками. Все сидели, что-то писали,
щелкали счетами и меня
заметили не сразу. Я стоял, прислонившись к косяку, и выбирал среди теток зава.
Все они походили
друг на друга, и я боялся промахнуться и угодить на беса.
- Что тебе, мальчик? - вдруг спросила тетка в очках с мелкими кудряшками, как
у тети Шуры.
Остальные даже голов не подняли.
- Я к заву пришел, - сказал я, - за пенсией.
- Миленький, так тебе же еще рано на пенсию! - засмеялась тетка в очках, и
весь райсобес
поглядел на меня с удивлением. - Ты еще не вырос.
- Я за материной пенсией... - пробормотал я и растерялся.
Однако все тетки перестали улыбаться, а одна, что сидела с краю, догадливо
спросила:
- Ты Трошкин, что ли? Ну этого... как его...
- Трошкин, - подтвердил я. - Мы с Алейки приехали.
Теперь уже на меня глядели с интересом, казалось, сейчас все вскочат и станут
ощупывать, вертеть в
руках и заглядывать внутрь.
- Ох ты, миленький мой! - пропела тетка в очках. - Иди-ка сюда поближе... Ах
ты, горе-то
какое... Иди ко мне.
Я подошел к ее столу и снял шапку. Тетка немножко походила на учительницу
Ирину Леонидовну
Днепровскую, только была постарше и толще. Но голову также держала чуть набок и
смотрела грустно.
Я давно заметил: добрые люди всегда смотрят грустно.
- За пенсией, говоришь, пришел? - переспросила она. - Родненький ты мой...
Мать-то у тебя
работала ли?
- Два года, - сказал я, - да еще пятеро...
- Два года... - ворчливо перебила меня крайняя тетка. - Всю жизнь ломила, да
за такую работу
пенсию не полагается.
- При ребенке-то не надо, - мягко остановила ее тетка в очках.
- Что - не надо? Что не надо? Пускай знает! - огрызнулась та.
- Два года, значит, - проговорила тетка в очках.
- Ага, и еще пять лет за ребятишек, - сказал я. - Всего будет семь. Если по
рублю на год
положить, и то семь рублей.
- Совсем совести нету, - опять проворчала крайняя тетка, - детей присылают...
Я эту тетку уже ненавидел: видно сразу, из бесов тетка.
- Так тебе, миленький, в пищекомбинат надо идти, - посоветовала тетка в
очках. - Иди к
Канаеву. Я тебе напишу, что нужно взять у Канаева. Ты возьмешь и тогда ко мне
придешь.
- У самих - тыщи на книжках да в чулках попрятано, - все ворчала крайняя
тетка, - за
копейками ходят, пацана мытарят...
- Хватит тебе сплетни собирать! - оборвала ее добрая тетка. - Книжки,
чулки... Не наше дело.
Если пенсия полагается - дадим...
Она написала длинный список того, что я должен взять у Канаева, и проводила
до дверей. Едва я
вышел из комнаты, за спиной раздался густой женский говор.
Канаева я помнил еще с Алейки. Он всегда приезжал с гостинцем - ящиком
газировки, которую
делали на пищекомбинате, и кругом-двумя сухой конской колбасы с чесноком. Часть
колбасы и
газировки тут же делилась между нами, остальное убиралось в ларь. Мы убегали за
огороды, садились
там в траву и пировали. Даже младшенький Пашка, задыхаясь от газа, выпивал
бутылку целиком, после
чего ревел от боли в животе. Он тогда еще не понимал, что газировку ни в коем
случае нельзя пить
залпом: обязательно начнет пучить. Мы представили, что у нас гулянка, пили воду
маленькими
глоточками, разговаривали и пели песни. "Гулянка" заканчивалась вместе с
газировкой, мы по очереди
тащили на горбу орущего Пашку, громко отрыгивая жгуче-сладкий водяной газ.
Из райсобеса я прямым ходом пошел на другой конец Зырянки - в пищекомбинат.
Рабочий день там
заканчивался, контора пустовала, однако директора Канаева я нашел. Тот долго не
мог узнать меня, а
когда узнал, да еще узнал, зачем я пришел, вдруг отчего-то запечалился.
- Справки за семь лет я дать не могу, - сказал он, - она всего два года у нас
числилась... Ты
приди завтра, я с начальством посоветуюсь.
Дома бабка самым подробным образом допросила меня - кто что спрашивал,
говорил и как глядел,
после чего убежденно заявила: никуда Канаев не денется и справку за семь лет
даст. Если люди говорят,
за детей стаж полагается, - значит, полагается.
С той поры я стал ходить в пищекомбинат как на работу. Сначала Канаев обещал
дать справку за два
года, мол, за остальные пять надо с райсобеса спрашивать. Но потом он словно
забыл, зачем я хожу. Он
весело здоровался со мной за руку, вспоминал, какие мы чумазые и босоногие
бегали на Алейке,
смеялся вместе с женщинами-бухгалтершами, а о справке ни слова. Я терпеливо
ждал. В Конторе
пищекомбината у меня было "свое" место - возле печки у двери. Тепло, уютно,
сонливо. Если в
конторе холодало, бухгалтерши просили меня принести дров и подтопить печку.
Иногда мне давали все
ту же колбасу с чесноком и бутылку газировки. Один раз какая-то женщина в черном
халате взяла меня
в цех, где делали воду, помочь перетаскать пустые ящики. Соскучившись по
настоящей работе, я полдня
шуровал эти ящики, пока меня не увидел сам Канаев. Он строго отчитал женщину,
сунул мне в руки две
бутылки воды и отправил домой.
Так прошел декабрь, потом январь. Отец с тетей Шурой уже возвратились с
Алейки, пригнали скот и
коня. Работы дома увеличилось, и к моему "уроку" вновь прибавились прежние
обязанности. Где-то в
середине января тетя Шура начала расходиться с отцом. Помню, когда они приехали
с Алейки, Толька с
Любой повисли на своей матери, плакали до истерики и даже спать легли вместе,
втроем. Тети Шурины
ребятишки сразу повеселели, Толька уже не бегал в баню плакать, а Люба стала
играть в куклы и
тихонечко петь, хотя глаза у нее по-прежнему стекленели. От радости Тольки и
Любы мне всегда
хотелось плакать, и я уходил в пищекомбинат. Но вечером контору закрывали,
приходилось
возвращаться домой, где я слышал одну и ту же просьбу тети Шуры.
- Отвези меня на вокзал, - просила она отца. - Я в Сталинск уеду, к брату.
Баба Оля в такие минуты помалкивала и глядела на отца выжидательно. Отец
свирепел, убегал в
магазин за водкой, после чего все домашние сидели тихо, никто никуда не
просился. Тетя Шура, обняв
своих ребятишек, плакала и шептала: "Мы все равно уедем в Сталинск. Потерпите
еще маленько..."
Однажды утром, когда отец был на работе, тетя Шура подогнала грузовик,
погрузила свои сундуки,
кровати и уехала. Перед тем как сесть в кабину, она подозвала меня, поцеловала и
заплакала.
Баба Оля кричала с крыльца:
- Поезжай! Поезжай! Нечего чужих ребятишек лизать!
Отец после отъезда тети Шуры запил горькую и слова кричал по ночам, хрипел
два заученных слова:
- Шура, милая Шура...
В тридцать третьем году раскулаченные и высланные родители тети Шуры
добирались к новому
месту своим ходом: скарб и детишек помладше везли на салазках.
А снега, говорят, были непролазные, по пояс. Шли в сутки по нескольку верст,
на ночь
останавливались табором среди тайги, если не было жилья, и с утром, будто
головой в омут, уходили в
снега нетореными дорогами. Там, куда пробирались бывшие кулаки, никто их не
ждал. Там был еще
голый берег Чети. В семье Некрасовых было семеро, младшенькой Шуре едва полтора
года минуло. Кто
шел полегче - ушел вперед, Некрасовы сильно отстали, ребятишки перемерзли,
догнать уже не хватало
сил. Сначала стали бросать скарб. Через несколько дней остался один узелок с
продуктами, топор и
пила. Бог весть на какой версте и в каком месте одуревший от снегов и холода
родитель тихо сказал
матери:
- Давай оставим Шуру.
- Оставим, - согласилась мать, - может, эти выживут.
Шуру оставили в санках, прямо на дороге...
Но полверсты не прошли - заорала мать, забилась на снегу, и ребятишки, те,
что постарше, сбились
в кучу, облепили мать - тоже орут. Родителя будто кипятком ошпарили, будто
просветление нашло.
Развернулся он и - откуда силы взялись - назад, тореным следом. Долетел одним
махом, схватил
Шуру на руки, откинул одеяло - жива, глазенки светятся. Так орала всю дорогу, а
тут, в одиночестве, и
не пискнула. Говорят, так и нес ее на руках до самого места. Но после этого
словно очумел. Уж и избу
поставил на берегу Чети, и хозяйство завел, - казалось бы, пора забыть,
успокоиться. Чуть задремлет
- и просыпается с криком. Вскочит и к полатям, где ребятишки спали. Пересчитает
по головам, со
старших шубу стянет, младшенькую укутает и сядет к двери караулить. Говорят, так
до самой смерти и
караулил...
Тетя Шура была последней отцовой любовью. Баба Оля решила, что отца чем-то
напоили - "с
вином сделали" - и присох он, приворожился к "непутевой" бабенке. Помню, как она
нашла старуху,
знающую отворотное средство, и, уединившись в кладовке, они долго колдовали над
бутылкой водки.
- Как два берега не сходятся, - прошептала старуха, - так и вы не
сойдетесь...
Затем бабка подсунула бутылку отцу, тот ее осадил без задней мысли, а ночью
опять закричал -
Шура, милая Шура...
Трудно утверждать, кто первая, а кто последняя любовь у человека, и ныне
живого. Тем более когда
этот человек - родной отец. Но однажды, в один из приездов к нему, после долгих,
ночных разговороввоспоминаний
мы улеглись спать, и я уж было задремал, как услышал голос отца.
Сначала он звал мать,
тихо звал, словно боялся разбудить меня. Потом стал звать тетю Шуру... Я лежал
под влажным,
пахнущим затхлостью одеялом и, казалось, лишь чудом держусь на поверхности,
чтобы не потерять
ощущения яви и не уйти в глубокий омут прошлого моего отца.
Много воды утекло, берега и впрямь не сошлись, но стоят еще друг против
друга, и кто знает,
сколько стоять будут.
А тогда, в конце января, в очередной раз заняв "свое" место в конторе
пищекомбината, я угодил на
глаза какому-то большому начальству, больше самого Канаева. Несмотря на мороз,
начальник был в
кожаном пальто, бурках и чудной шапке без ушей.
- Чей это сын? - спросил он басом, и бухгалтерши как-то сразу затихли. - Ты
чей?
- Трошкин, - сказал я, - мы с Алейки приехали...
Начальник ничего не понял и уставился на Канаева.
Тот стал путаться, что-то растолковывать и раза два назвал меня сиротой, что
я терпеть не мог,
потому как сразу мне хотелось плакать.
- Я материну пенсию хлопочу, - бухнул я со злостью, чтобы не разреветься. -
Два года стажу и
еще пятеро ребятишек.
Канаев схватился за голову, бухгалтерши побледнели и задвигались. Я понял,
что сказал невпопад,
как последнее время говорил на уроках, и напугался. А тут еще так вкусно
отрыгнулось газировкой...
Канаев и женщины наперебой начали объяснять, что моя мать только числилась, а
работала-то всего два
месяца в году, и если зарплату раскинуть на двенадцать, то пенсии и рубля не
получается. Начальник
злился, багровел, и женщины поглядывали на меня так, словно хотели сказать: вот,
мол, привадили его,
пригрели, газировкой поили... а он... Я тихонько попятился к двери и вылетел на
улицу.
С этого дня и начал готовиться к первому побегу. Дома я все рассказал, что
было в пищекомбинате,
однако баба Оля не поверила.
- Если люди сказали - полагается пенсия, значит, дадут, - заявила она. -
Хлопочи дальше.
Через неделю к побегу все было готово. Я решил вернуться в Алейку, где еще
стояла наша изба с
целой печью и окошками. В сидоре, спрятанном на чердаке, лежало две пачки
пороха, мешочек дроби,
килограмм сечки и три катыша масла. Я был совершенно уверен, что пройду
ше
...Закладка в соц.сетях
