Жанр: Драма
Материк. Золотой капитан.
...емле. Мы
остановились всего на
секунду.
- Куда вы? - спросил я, хотя уже знал куда.
- На Алейку! - хором сказали близняшки.
Мы разошлись, но я еще долго оглядывался назад. Мешок на багажнике их
велосипеда сполз набок,
отчего передок норовил встать на дыбы. Они вдвоем поддерживали его и упрямо
лезли на материковый
берег...
Дома меня выдрали последний раз в жизни. Драли остервенело, но уже совершенно
напрасно.
Вернее, драли пацана, мальчишку, не подозревая, что перед ними взрослый человек.
- Ты дорогу показал, - приговаривали, - они за тобой побежали!
Младшенький Пашка выглядывал из-за двери, готовый в любую секунду спрятаться.
Может быть, он
уже тогда замышлял о своих побегах, и не столь отдаленных... Ему, помнившему
мать как во сне,
достанется кусок жизни крепко посоленной и ржавой, как бросовая селедка. Не было
еще в нем
плодородной почвы, и мать не успела бросить зерна. Зато потом на твердую землю
ветрами принесет
семена сорняков. И они прорастут и дадут свой плод, потому что сорнякам все
равно, какая почва.
Пустырь ли нетронутый либо возделанная, но незасеянная земля: лишь было бы где
прорасти...
После этого я бегал еще много раз и бегаю до сих пор. И всегда, по традиции,
с великими
трудностями, хотя уже нет погони за спиной и нет раздирающих душу противоречий.
То застрянет и
сломается машина, то пьяный паромщик посадит паром на мель. Или вдруг густо
повалит шуга, встанет
затор, резко прибудет лесу в запани, сквозь который и за сутки не пробиться.
Несколько раз уходил
пешком: кажется, надежнее, уж точно дойду. Однако происходило невероятное - я
блуждал. Блуждал
на дорогах, знакомых с детства. Глаза закрою и вижу каждый поворот, а тут словно
леший водит...
Однажды, осилив все напасти, подходил к Прохоровке, где теперь гонят пихтовое
масло. Размечтался,
как приду, сниму сапоги и опущу гудящие ноги в Четь. Как буду смотреть на
стрижей,
простреливающих теплый вечерний воздух над рекой, а потом сумерничать возле
избушки, слушать
нескончаемый треск козодоев и скрип коростелей. Но тут гляжу, у дороги на пеньке
сидит лесник дядя
Яша и щурит свой единственный глаз на солнышко.
- Здорово!
- Здорово! Ты на Алейку?
- На Алейку!
- Давай назад, - говорит дядя Яша и рубит рукой, словно опускает шлагбаум.
- Что такое?..
- По рации передали: телеграмма тебе в Зырянке. Из ребятишек кто-то
заболел...
Алейка - место заколдованное. Без мучений к себе не подпустит. Как в сказке:
чтобы дойти до
тридевятого царства, надо пройти мир мертвых, сделать много добра и сразиться с
драконом. Не зря в
иной год здесь бывает такое обилие змей - ступить некуда. Особенно весной, в
половодье, когда они
сползаются на материк со всей округи. В детстве мы их колошматили десятками:
кто-то сказал, что за
убитую змею отпускается сорок грехов. Если бы и впрямь отпускались грехи, мне
можно было бы
грешить безбоязненно всю оставшуюся жизнь...
А уж коли распахнутся ворота тихой обители, потеряют силу колдовские чары - я
возвращаюсь
домой, на материк, чтобы наслушаться тишины и птиц, чтобы на миг вернуться в
прошлое и
почувствовать настоящее.
Главное - не забыть сюда дорогу.
Отболело детство. Отвалилось, как отваливаются коросты с ребячьих ссадин.
Но нет-нет да и заболят те ссадины, как раны к непогоде. Казалось бы,
довольно, пора и зарасти
царапинам: давно встал на ноги, у самого уж сын просит "музыку" и дочь нюхает
цветы. Есть дом на
шестом этаже с видом на реку и заречную даль, есть друзья, есть враги. Вот мне
уже перевалило за
двадцать девять, пережил возраст матери. Пережил - и словно перешагнул какую-то
грань, преодолел
рубеж, за которым больнее память и острее сознание. Вот уже разменял четвертый
десяток. Время
побежало быстрее, из недели словно день один вынули, а из года - месяц. И
возникает почти детский
удивленный страх, когда, вытянув сани на гору, садишься в них и, оттолкнувшись,
начинаешь скользить
вниз. Сначала медленно, снег еще только скрипит под полозьями, но вот скорее,
скорее. Мелькают дома,
деревья, люди, которые пока лишь карабкаются в гору, проносятся мимо чьи-то
лица, руки, сани, потом
все сливается в пеструю полосу, свистит ветер в ушах, свистит под тобою снег и
захватывает дыхание в
груди. Только бы не было впереди санного раската, только бы не вылететь на самой
круче!
Чем дальше, тем острее вопрос: а что я успел сделать? Что дал своим детям?
Есть ли под их ногами
суша, которую называют материком? И смогут ли мои дети спастись на нем от огня и
потопа, смогут ли,
зацепившись одним тоненьким корешком, прирасти, набрать живительной силы, чтобы
потом дать
крепкий росток?
Недавно мой сын Алексей спросил:
- Нуль - это значит ничего нет?
- Да, - занятый своим, ответил я. - Нуль - это значит пусто.
- А почему тогда если нуль подставить к единице, то будет десять? - развел он
руками.
Всемогущий нуль... Теперь, когда мои сани поехали вниз, нули можно подставить
по крайней мере к
единице. Иначе пойдут дроби, дроби, дроби... Кто знает, какой следующий ждать
вопрос? И что
спросит пока еще говорящая на тарабарском языке дочь моя, Валентина?
Чувствую и каждый день подгоняю себя - пора сеять. Пора сеять в души детей
своих Доброе и
Вечное. Поднимаю руку и боюсь. А вдруг еще не готова почва, вдруг не отсыпан, не
намыт тот материк,
на котором зерно прорастет и даст всходы. Пересеивать будет поздно, засохнет
земля, или грянет
зазимок...
И снова иду на материно поле учиться чувствовать плодородную почву и Время.
Учиться сеять.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1. СКАЗКА
У одного барина был крепостной мужик по имени Самоха. Хоть и славился он на
всю губернию как
искусный мастер ветряные мельницы ставить, а жил худо, зимой и летом в одних
холщовых портках
ходил, а сапог и вовсе никогда не нашивал. Всю жизнь топора из рук не выпускал,
но избенка у Самохи
вся на подпорках стояла, в другой угол ткни, так насквозь и протычешь. Ни добра,
ни скотины у него
вовек не бывало, в избе - шаром покати, в кармане - вошь на аркане, зато
ребятишек - одиннадцать
душ. Дома-то Самоха почти и не жил - только придет в деревню, как барин его к
себе призывает и
опять посылает на чужую сторону, где старую мельницу направить, где новую
поставить. Две-три ночи
поночует Самоха, на младенца в зыбке поглядит, новую подпорку к избе приставит,
топор за опояску и
подался из дома. А как вернется, глядь - зыбка-то уж снова занята, прежний
младенец-то своими
ногами ходит и кричит на всю избу - тятя пришел! Тятя пришел! В работе Самоха и
не замечал, как
время шло, и чудилось ему, будто ребятишки каждый день у него рождаются и тут же
на ноги встают.
Барину было выгодно такого мастера держать, Самоху нарасхват брали и деньги
за его работу
платили немалые. Коли уж Самоха мельницу поставит - круглый год молоть будет,
только успевай
мелево подвози. В тихую-то погоду другие мельницы все стоят, а Самохины все до
одной крутятся,
машут крыльями, хотя и ветра-то на мокрый палец не поймаешь. Придут другие
мастера, уж и так
поглядят, и эдак - все по-ихнему сделано: и стояк, и осёны на нем, и лежачее
колесо, и шестерня, и
жернова из одного камня. Разве что крылья полегче да как-то по-особому
развернуты; но какие б там
крылья ни были, если ветра нет - хоть убейся, не станут они крутиться. А мука-то
с Самохиных
мельниц до чего же была хороша! Что хлеб, что пироги - во рту тают. Сказывали,
один мужик привез
рожь молотить, засыпал ее в ковш, а из летка-то в сусек пшеничная мука
потекла...
Прослышали о Самохе в дальних местах, и приехал к барину именитый купец по
имени Севастьян,
молодой еще, этакий молодец-гуляка и побогаче самого барина. А прежде заглянул
купец в Самохину
избу, жене его и ребятишкам мануфактуры на сарафаны и рубахи дал, деньгами
одарил и пошел к
барину, просить, чтобы продал он мастера Самоху вместе с бабой и малыми
ребятами. И цену свою
положил - три тысячи рублей, пару гнедых жеребцов и штуку английского сукна.
Барин и слушать не
стал, руками замахал: дескать, купить такого мастера у купца всей мошны не
хватит, а за цену, что
Севастьян назначил, он, барин, Самоху и на год внаем не даст. Купчина битый был,
барский норов знал,
а потому стал цену поднимать. Вот уж вдвое, втрое умножил, барин же уперся на
своем и ни в какую.
День бился купец, другой, но так и не выторговал. Сошлись на том, что возьмет
Севастьян Самоху на
три года внаем, чтобы поставить четыре мельницы - мукомольную, две пильных да
рушкукруподирню.
Подождал купец, когда Самоха домой вернется, посадил его в свой
дормез, инструменты
положил и говорит:
- Ну, братец Самоха, хватит тебе эдак-то жить. Коль поставишь мне четыре
мельницы - я тебе
денег и на избу дам, и коня с коровой куплю и одежи всякой. Твой-то барин
скупей, а я для мастера
ничего не пожалею.
Очень уж не хотелось Самохе в дальние края уезжать да на долгий срок, но куда
денешься? А тут
еще баба зудит: поезжай, Самоха, поставь мельницы благодетелю нашему, я какнибудь
проживу. Ведь
и так, как солдатка, весь век мыкаюсь, три года уж перебьюсь, зато потом избу
поставим, корова будет.
- Позволь мне, батюшко, большака своего с собой взять? - попросил Самоха. -
Ему уж
пятнадцатый год пошел, пора к ремеслу приучать.
Севастьян затылок почесал: не было уговора с барином насчет сына Самохи и
платы за него не было,
однако смекнул, что польза-то как раз от него будет превеликая. Барин мастера
ему не уступил из
гордости, а в отроке-то какая ему гордость? Хоть и держит он топор в руках, да
неуч еще, отцова
ремесла не познал, секрета не перенял. А если Самоха за три-то года обучит его -
вот тебе и мастер!
Смекнул это купец Севастьян да к барину: коли не пожелал Самоху продать - сына
его уступи! Какой
тебе от него прок? У Самохи-то вон сколько сыновей еще остается. Барин подумал и
согласился, но
цену заломил. Поторговался Севастьян для виду, заплатил деньги, бумагу
составили, печать приложили,
и поехал Самоха со своим большаком ставить купеческие мельницы.
Ехали долго, по лесам, по полям, по трактам и проселкам, барин всю дорогу о
секретах Самоху
пытал. Как увидит где ветряк, прикажет кучеру подвернуть и ну выспрашивать, что
да почему. Ведь не
поленится, под самый шатер залезет, валы пощупает, шестерни, колеса, весь белый
от муки вылезет и
все никак в толк не возьмет, отчего Самохины меленки машут крыльями в безветрие,
а другие нет.
Самохе же и лазить никуда не надо; он поглядит, как махи ходят, послушает, как
ветер от них шумит, и
сразу говорит, что в ветряке плохо сделано.
- У этой стояк-то косовато поставлен. Ишь, вздыхает она как, ровно в гору
идет. А у той вон крылья
больно уж тяжелы, и дышит она тяжко...
- Но вот у этой-то, братец Самоха, и крылья легкие, и валы ровно стоят, и
ветер хороший, а едва
ворочается. Сколь народу-то скопилось...
Самоха смеется:
- Крылья-то легкие! Да поглянь, иглицы-то на них эдак поставлены! Ветер
должон облизывать
махи, гладко по ним ходить, а здесь он будто против шерсти гладит, путается.
Севастьян даст денег мужикам, заставит их остановить крылья и давай лазить по
ним, ощупывать и
осматривать. Вроде все как надо, иглицы те на месте стоят, и ветру негде
путаться...
- Ты, батюшко, на глаз-то не узнаешь, - говорит Самоха. - Ты послушай-ко,
послушай: вон шум
какой идет да стукоток.
Купец слушал, подставляя то одно ухо, то другое, а то спиной становился, но
ничего услышать не
мог. Большак самохинский тоже замрет и слушает, но к мельницам у него особого
интересу не было; он
больше по сторонам глазел, на встречных девок пялился, а то уставится вперед,
вдаль, и смотрит, так
что слезы на его глазах наворачиваются. Самоха-то думал, что первенец по родному
дому тоскует и
печалится; ведь коли продали, то уж назад вовек не воротиться. Смотреть по
сторонам и не на что было,
хоть и по чужим краям ехали, - те же русские мужики с бабами по нивам кланяются,
хлеб жнут, что в
ихней деревне, те же песни поют, в таких же низких избенках живут, и только над
всем, как везде,
поднимаются церковные купола да ветряки с крыльями.
- Не печалься, большачок, - сказал Самоха. - Тебе у нового барина жить легче
будет.
- А я и не печалюсь, - засмеялся сынок - Гляжу вот - земля-то какая большая!
Сколь ден едем,
все не кончается...
Приехали они на место. Севастьян показал, где мельницы ставить, мужиков с
подводами дал в
помощь и приказчика, которому наказал повиноваться мастеру, как себе самому. Ну
и, конечно, приодел
Самоху с сыном, хорошую кормежку дал, новый инструмент и посулил за каждую
мельницу по три
рубля серебром сверх обещанной избы, лошади и коровы. Мужики начали дороги
мостить, лес
подваживать да шкурить, а Самоха же расставил повсюду колышки с привязанными к
ним тряпицами и
ходит смотрит. Подует ветep - тряпицы полощутся, утихнет - обвиснут. Днем
смотрит, ночью
смотрит, потом новые колышки вколачивает, на деревья тряпицы вяжет, чертит чтото
на земле, а
строить не начинает. Месяц прошел, другой, третий - уж и лес просох, вот-вот
снег упадет, однако
Самоха ни одного венца не положил. Приказчик хоть и повиновался мастеру, но
съездил тайно к купцу
и доложил, что Самоха палец о палец не ударил и только харчи изводит зазря.
Севастьян все свои дела
бросил, приехал к Самохе, а тот ему говорит, дескать, мельницы ставить здесь
нельзя, место плохое,
надо другое искать. Купец спорить не стал, лишь поторопил и распорядился ставить
мельницы где
мастеру захочется.
Прежде чем Самоха отыскал новое место на высоком холме - прошло еще два
месяца.
Приготовленный лес перевезли, и мужики-плотники в первую очередь срубили широкую
избу, а уж
мукомольную мельницу заложили весной. Пока плотники шатер рубили, Самоха в избе
валы да стояки
выстругивал, шестерни ладил, крылья собирал. Сына все время рядом с собой
держал, даже на
праздники, на вечерки в деревню не отпускал. Парни с девками хороводы водят, а
большак самохинский
в избе сидит, дерево долотом ковыряет.
- Пусти, тять, - просится большак. - Я ночью отработаю...
- У барина просись, - говорит Самоха. - Я тебе не хозяин.
Севастьяну же не выгодно отпускать ученика хоть на час: пока мастер-то в его
руках - пускай отрок
мастерство познает.
- Нагуляешься еще, - успокаивал купец. - Вот поставите мельницы - самолично
самую
красивую девку за тебя посватаю.
К жатве Самоха сказал приказчику, чтобы тот вез жернова. Севастьян сам с
жерновами приехал и уж
не отходил никуда, пока мастер их не поставил и не притер. И вот собрался народ
со всей округи, купец
приказал в колокола бить, созвал других купцов, чиновников разных, чтобы
полюбовались, какую
мельницу Севастьян построил. Прямо у завозни столы накрыли, пива наварили, вина,
кушаний разных и
для простолюдинов, и для бар. Поп пришел, святой водичкой углы побрызгал,
жернова, махи, Самоха
зерна засыпал, еще раз все механизмы поглядел, подмазал салом - купцу же не
терпится скорей
мельницу пустить да первый помол на своих гостей высыпать. К тому же ветерок к
вечеру все слабел и
слабел, того и гляди - совсем кончится Народ волнуется, ходит кругами, а мастер
все чего-то медлит.
Не выдержал Севастьян, оттолкнул Самоху и встал к рычагу.
- Ну, с богом! - крикнул он народу и убрал тормоз. Качнулись крылья под
ветерком, поплыли,
поплыли, чуть ли не цепляя белые облака в синем небе, но вдруг заподергивались и
замерли. Народ
руками замахал, закричал что-то вразнобой, засмеялся, Севастьян же мастера за
бороду схватил,
теребит:
- Почему не крутится?! Ну-ка, сказывай, почему?!
- Потому, батюшка, что любое дело легкой рукой начинать надобно, - сказал
Самоха. - Рука-то
легкая должна быть, ровно птичье перышко!
Народу-то внизу не видать, что там в мельнице делается; народ собрался на
чудную мельницу
поглядеть, как это она без ветра крыльями махать станет: Севастьян-то, пока
Самоха строил, по всей
округе про своего мастера расхвалился. А тут недолга - не крутится ветряк!
- Ты что меня перед народом смешишь? - все строжится купец - Сказывай, иначе
вниз головой с
мельницы-то спущу!
- Дак говорю же: с легкой руки запускать надобно, - не сдавался Самоха. -
Позволь, батюшко,
большаку моему руку испробовать!
Между тем ветер-то совсем утих, травинка не шелохнется, листок осиновый не
трепыхнет. Позвали
отрока.
Прибежал он к рычагу, поставил ветряк на тормоз, а затем потихоньку его
оттянул. Крылья
дрогнули, поплыли и завертелись, и завертелась с ними земля и небо с белыми
облаками. Народ внизу
рты разинул, глядит - дыхнуть боится. А самохинский большак тихохонько другой
рычаг потянул, и
завертелись жернова, зашелестело зерно в желобе, и первая белая пыль взметнулась
из кожулины.
Потом в летке набухло, мягко зашуршало, и мука белым голубем выпорхнула в сусек.
Севастьян от радости бросился к сусеку, вымазался мукой, выбелился с ног до
головы и, захватив ее
пригоршнями, метнул на головы людей.
Зашумел народ, заахал да скорей за столы. Проворные бабы свежей, горячей еще
муки набрали и
давай тесто разводить, блины стряпать. Самоха с сыном поели блинов и пошли в
избу спать. Только под
утро купец их хватился, вытащил за стол и давай пытать: сказывайте, почему ветра
нет, а крылья
машут? И поп тут как тут, вцепился в Самоху: дьявол, кричит, с нечистой силой
знаешься! Я вот сейчас
тебя святой-то водой окроплю да перекрещу - изгоню беса, и остановится твоя
мельница! Как только
не трепали Самоху: Севастьян его за бороду таскал, поп целый жбан святой воды на
его голову пролил
- так ничего и не добились.
- Не ведаю я! - кричал и отбивался Самоха. - Не ведаю, почему крутится!
Вроде отступятся Севастьян с попом, но глянут на мельницу - вертятся крылья!
- и снова к
мастеру: сказывай, отчего крутится, и все! Насилу к утру угомонились, сели в
дормез, запели удалую
песню и погнали лошадей.
А к покрову Самоха другую меленку заложил, круподирню, на том же холме,
только чуть пониже
первой, да к весне-то и пустил: валы да крылья-то уж готовы заранее были.
Правда, эту мельницу без
гулянки открыли. Севастьян то ли занемог, то ли денег пожалел - какой-то смурный
ходил. Два пуда
зерна сам порушил, сам смолол, пощупал белую муку, попробовал на язык и отдал
мастеру: мол, пеки
себе калачи, - а сам спустился с холма, лег на траву, что зеленела в проталинах,
и пролежал до захода
словно мертвый. Приказчик все приглядывал за ним, квасу ему подносил, кошму
хотел подстелить,
чтобы не простыл купец, но тот лежит, в небо смотрит и молчит. А в небе птицы
кружат - бекасы
бормочут, жаворонки заливаются, даже жучки, козявки всякие и те летают. Как ни
говори, весна,
радоваться бы надо Севастьяну: вон какие две мельницы поставил, от помольщиков
отбоя нет, из-под
жерновов-то не мука сыплется - чистые денежки. Полежал купец, и, видно, не
полегчало ему; сел он в
дрожки, понукнул коня, опустил голову и поехал. Дрожки на ухабах трясутся, и он
трясется с ними,
голова так аж мотается по сторонам...
Отыскал Самоха другой холм, поближе к лесам, и сразу две пильные мельницы
заложил. Сынок-то
его в работе поднаторел, славным помощником стал, и вдвоем они скоро управляться
начали. Еще
мельничные шатры плотники едва под карнизы вывели, а у Самохи все готово, все
причиндалы под
рукой: бери их, ставь на место - и завертятся еще две меленки. Да уж и срок,
обговоренный с барином,
летом к концу придет, жена с ребятишками заждались, поди, тятьку своего...
Самоха все чаще стал о
своем доме думать: вот приеду, мечтал он, куплю лесу, построю избу новую, коня
заведу, корову, и
будут мои ребятишки молоко хлебать, на новых полатях спать. Коли барин на
постройку избы сроку не
даст, то ведь можно и ночами работать: днем на барина, ночью на себя - жила
крепкая, выдюжит.
Однако чем ближе к концу дело шло, тем печальней делался купец Севастьян.
Будто не радовали его
чудесные мельницы: приедет он к Самохе, взойдет на самый верх мельницы, под
стропила, ляжет на
щепки и по полдня лежнем лежит, в небо глядит.
- Эх, а все-таки тяжелы твои мельницы, братец Самоха, - сказал однажды
Севастьян. - Хоть и
крутятся без ветра, а все одно тяжелы.
- Почему же, батюшко, тяжелы-то? - испугался мастер.
- А потому, Самоха, что на земле они стоят. Крылья-то есть, а с земли
подняться не могут... Думал,
построю я мельницы ветряные, и жить мне легче станет. А построил вот - и еще
тяжелей мне стало...
- Не печалься, батюшко, - успокоил его Самоха. - Как заработают все твои
мельницы - деньги
рекой потекут, и вся твоя тяжесть развеется. Я вот всю жизнь топором машу - и не
то что от земли
оторваться - рубля серебром не заработал, одни медные гроши. А мельницы вот
крыльями помашут -
у тебя и золото будет. От ветра деньги пойдут, и ветер на тебя работать станет.
- Ты что же, братец Самоха, так деньги любишь? - спросил купец.
- Деньги я не люблю, - сказал Самоха. - Мне бы и вовсе без них жить - еще
лучше, да ведь
нужда замаяла.
- Думаешь, если деньги будут - нужда кончится? - засмеялся купец. - Вот у
меня денег не
считано и всякого богатства вдоволь, а все одно нужда есть.
- У нас нужда-то разная, батюшко.
- А какая у тебя нужда? Избу справить, одежонку? Коня с коровой завести?
- Да это разве нужда? - засмеялся мастер. - Это еще четверть нужды. Были б
деньги, я бы самую
главную нужду справил.
Насторожился Севастьян, оглядел Самоху с ног до головы.
- Hy-ка, сказывай, что за нужда такая? На что тебе еще денег надобно?
- Я-бы, батюшко, деньгами-то от барина откупился и вольную получил. Всю бы
семью свою
выкупил и стал бы жить-поживать, что птица в небесах.
Покачал головой Севастьян, опустились плечи.
- Я, братец Самоха, вольный человек, а все равно на земле живу... А нужда-то
у нас с тобой
одинаковая.
И стал купец еще смурней и печальней. День прошел, второй - не ест, не пьет и
уж с мельниц-то не
уезжает: на одну поднимется, постоит, на другую. Самоха все механизмы отладил,
крылья на ветру
опробовал, первое бревно заложил в пильню, чтобы на плахи-то распустить да купца
порадовать, а тому
ничего не в радость, кажется, и свет белый не мил. Пора попа звать, чтобы
меленки освятил, да гулянку
собирать, Севастьян же ходит словно в воду опущенный, и лишь глаза нездорово
посверкивают.
И большак-то самохинский приуныл: вдруг понял он, что дело к концу подошло,
отец со дня на день
домой уйдет, а он здесь навсегда останется. Уж и обещанное купцом сватовство не
радует - чужая
сторонушка душу ломит.
- Увези меня с собой, тятенька, - просит. - Не оставляй здесь одного в чужих
людях.
- Как же я повезу тебя, коли за тебя деньги барину заплачены? - сокрушается
Самоха. - Живи уж
здесь, ставь меленки да живи...
Вбил Самоха последний клинышек, сунул топор за опояску, поклонился купцу:
- Ну, батюшко, заказ твой я сполнил, домой мне пора. Теперь ты свои посулы
сполни да отпусти с
богом.
Купца ровно бичом стеганули; вскочил он, заметался, засверкал глазами и
неожиданно рухнул перед
мастером на колена:
- Самоха! Братец мой! Все свои посулы исполню, серебра тебе дам, золота дам!
Столько дам, что
ты свою нужду справишь - от барина откупишься и вольную получишь. Только сделай
мне крылья,
чтобы я от земли оторвался! Чтобы я летать мог!
- Что ты, батюшко?! - ахнул Самоха. - Я ведь только меленкам крылья делать
умею, а для
людей-то нет! Видано ли, чтоб человек по воздуху летал?
- Не видано, братец, да невмоготу мне больше на земле-то сидеть, на птиц
глядючи! - взмолился
Севастьян. - Малая козявка летает, а человек ровно в землю врос! У твоих
мельниц-то и то крылья
есть!.. Сумеешь ты, Самоха, верю, что сумеешь! Ты за деньги волю получишь, а я -
крылья! Вот и
справим мы свою нужду!
Не смог устоять Самоха: будто наяву привиделось ему, что вольным он стал, что
барину своему в
ножки не кланяется, не просит милости его. Купец же руки мастера своими руками
ловит, целует их, ко
своей груди прижимает.
- Сделай, Самоха! Сделай!
- А! Где наша не пропадала! - рубанул мастер. - Попробую, авось и выйдут
крылья!
Навез купец самого лучшего шелка, самого крепкого дерева раздобыл, и стал
Самоха с сыном крылья
купцу ладить. А для манера-то, для образа, поймал мастер нетопыря, растянул его
на доске и по его
подобию сшил крылья. День и ночь резали, кроили, натягивали да шили - Севастьян
ни на шаг не
отходил и весь другой народ прогнать велел, чтобы смущения не было. Когда крылья
сделали, надел их
Самоха на себя, примерил и вдруг почуял, что полетит. Забраться бы сейчас на
мельницу-то,
оттолкнуться и полететь! Но купец к себе их тянет - дай-ко, я! Я попытаю!
- Погоди, батюшко, - говорит Самоха. - Каждое дело с легкой руки начинать
надобно. Пускай
большачок мой попытает! У него не рука - птичье перышко!
- А и то правда! - согласился Севастьян. - Ну-ка, паренечек, надевай крылья!
А как полетишь -
вольным тебя сделаю! И ступай себе на все четыре стороны!
- Я с тятей домой пойду! - обрадовался большак. - В родную сторонушку! Там и
земля теплей, и
девки краше!
Взобрались они на мельницу, Самоха помог сыночку своему крылья надеть,
попривязал их,
попритянул, все складочки расправил.
- Ну, лети, большачок! Авось и правда вольным станешь!
Разбежался больщак, оттолкнулся от крыши-то да полетел!
Уж так хорошо полетел, ровно птица, воспарил! Распластанные крыла держит и
ходит кругами над
землей - и все выше, выше подымается! Глядь - уж и голову задирать надо, чтобы
из виду его не
выпустить. Самоха от радости плачет, а Севастьян смеется и готов уж без крыльев
с меленки сигануть.
- Опускайся! - кричит большаку. - Довольно! Теперь я полетаю!
Большак же, слышно, тоже смеется и никак садиться не желает: один круг
прокружит над головами
- другой начинает.
- Вольно-то как, тятенька-а! - сверху кричит. - Земля-то какая большая!..
- А деревни-то нашей не видать ли? - спрашивает Самоха.
- Вот поднимусь выше - может, увижу! - отзывается сынок. - Небо-то кругом
мягонькое, а
говорили - твердь!
Севастьян из себя выходит, по крыше бегает, руками машет - того и гляди,
взлетит.
- Садись, окаянный! Сей же час садись, крылья-то мои!
Покружил самохинский большак над холмом да и сел на землю. Купец распорядился
при
...Закладка в соц.сетях
