Жанр: Драма

Материк. Золотой капитан.

сторінка №11

казчику,
чтобы тот шел созывать весь народ с округи, будто бы на гулянку по случаю
открытия пильных
мельниц, чтобы все шли, от мала до велика, от барина до последней бабенки, а он,
Севастьян,
угощения-то не пожалеет, пива да вина бочками выкатит, мяса с рыбой да хлеба
горой навалит.
Приказчик хозяйскую волю выполнил в точности, и повалил к холму народ со всех
концов, столы
накрыли такие, которых во всей губернии не видывали. Все меленками любуются,
купца на все лады
расхваливают, а Севастьян-то ходит среди народа, смеется:
- А я и летать умею! У меня и крылья есть!
Взошел он на мельницу, позвал с собой мастера, чтобы крылья надеть помог.
Народ внизу стоит, рты
разинул - ждет забавы: шепоток прошел, будто купец сейчас с крыши-то деньги
станет в толпу
бросать. Самоха же как глянул вниз, так и говорит:
- Ой, батюшко, неладное дело ты затеял, над народом-то летать.
- Самое ладное, братец! - отвечает купец. - Пускай народ дивится!
- Я крылья-то тебе не на диво сделал - от нужды, - не соглашается мастер. -
От нужды на них и
летать надобно!
- Моя нужда - диво и есть! - смеется Севастьян. - Тяжко мне жить без него!
Нацепил Самоха ему крылья, складочки расправил - разбежался Севастьян по
крыше да и
оттолкнулся от нее...
И полетел было уж над народом-то, воспарил было, да толпа внизу от удивленья
и страха разом-то
как вдохнула воздуха да и потянула купца к себе. Вместо того чтобы выше меленки
взлететь, его к земле
бросило, поскольку воздуха-то, ветра под крыльями не стало, весь в раскрытые рты
да глотки втянулся.
Едва успел народ расступиться, чтобы дать место, куда Севастьяну упасть. Упал
Севастьян и ушибся
насмерть.
Что тут поднялось! Поп кричит - дьявол Самоха! Наустил купца летать, чтобы
погубить его и
деньги взять. Чиновники всякие в един голос с ним заорали, замахали руками, но к
мертвому-то
крылатому купцу подойти не смеют - что, если он и сам - сатана? Взялись Самоху
ловить. Поймали,
руки ему вывернули, денежки, серебряные и золотые, что Севастьян на вольную дал,
повытрясли.
Большак-то его кинулся было отца выручать, но видит - не справиться ему с
толпой. Подбежал он
тогда к купцу, отвязал крыла, топоришко прихватил и на мельницу полез. Никто его
и не заметил: все
мастера Самоху пытали, денежки его пересчитывали.
А самохинский большак тем временем взлетел над толпою, покружил, помахал
топором сверху -
будто и не видят его: все на коленах по траве ползают, мастеровы золотые рублики
ищут. Только отроки
и заметили, засвистали большаку и побежали вослед с задранными головами.
Самоху потом в монастырскую тюрьму на цепь посадили и, чтоб воли никогда не
видел, махонькое
оконце камнем заложили и глиной замазали. От темноты-то он будто ослеп совсем, а
от тишины оглох.
Но меленки его, на холмах поставленные, еще долго крыльями махали да хлебушек
мололи: ветер не
ветер - все одно машут. Если проезжать в тех местах по дороге, издалека, из-за
лесов видать, будто
стоит кто-то и рукой тебя подзывает, подзывает. А как минуешь меленки да снова
за леса закатишься,
будто опять вослед тебе машут... Потом и мельницы поизносились, поветшали крылья
и перестали
махать. Стоят теперь они, как кресты на придорожных могилах.
Но с тех пор над мельницами Самохиными, да и в других местах, стало слышно,
будто в небе летает
кто-то. Будто шуршат в воздухе шелковые крылья, постанывают от ветра, а глянешь
- никого не
видать. Иногда еще звон топора слышится, особенный такой звон, будто
колокольный. В народе
говорят, что это вольный Самохин большак летает, отца своего ищет и гремит над
землей топором...

2.
Отлетело детство, и осталась память да материны сказки, под которые было так
мучительно и сладко
засыпать, и видеть потом их во снах, и заново переживать, и просыпаться от
жуткого и восторженного
ощущения полета, искать чуткую материну руку, цепляться за нее, чтобы остановить
щемящее под
ложечкой чувство падения и полета.
- Мама, я во сне летал! Страшно!
- Это ты растешь, сынок, спи. Это у тебя косточки растягиваются и делаются
легонькие, как у
птичек.
Прошло детство, вырос, кости разошлись в ширину, и уж некуда больше расти, но
во сне я летаю до
сих пор. То вдруг впереди оказывается бездонная пропасть, в которую падаю и
просыпаюсь, а то
поднимаюсь вверх с розного места, и земля уходит под ногами, и лес уходит, и
холмы; становится
страшно, но не от чувства полета - оттого, что внизу оказывается безжизненная,
желтая пустыня, сухой
песок, трясущийся, словно залежалая мука в сите.
Лет в десять, еще при матери и от ее сказок, первый раз попробовал полетать
наяву: привязал к
рукам сухие, шелестящие березовые веники, залез на баню, замахал и сиганул вниз.
Баня у нас была
невысокой, да сугроб внизу намело, а так бы, может, и взлетел: легонькие были
еще косточки и
безгрешной душа. Да и законы земного притяжения в то время совсем не
чувствовались, или, точнее, не
хотелось им подчиняться, как не хотелось подчиняться многим, ненужным, с точки
зрения детства,
законам.
Всю силу и неотвратимость этих законов я узнал позже, на исходе весны, когда
сдавал выпускные
экзамены после восьмого класса. Наконец-то впереди замаячила самостоятельная
жизнь и полная
независимость, которая представлялась чем-то вроде невесомости: куда хочу - туда
лечу. Лететь было
куда, хотя толком я еще не выбрал, в какую сторону. Все еще мечтал уйти в
охотники, поехать на
Алейку и жить там, однако последний побег на материк и тяжкое чувство
одиночества там сильно
поколебали мечту. Тогда я еще не знал слова - компромисс, однако нашел такое
решение: пойти в
геологию. Наслушался песен, начитался приключенческих романов Федосеева и
надумал поступать
после восьмого в геологоразведочный техникум. И тянула меня туда не сама
геология, не страсть
поиска, а лесное, таежное житье, походы, охота и скитания. Думы эти неожиданно
разогрел мой
одноклассник Вовка Кизик, который разузнал о техникуме и заявил, что будет
поступать на геолога,
потому что после окончания посылают работать в Магадан, на Лену и Чукотку и,
самое главное, в
экспедициях дают карабины. Карабин и все прочие ружья будоражили воображение. Мы
с Вовкой
добывали в библиотеке книги, рвали их пополам, чтобы читать одновременно, и
читали на уроках: он
начало, я конец, потом наоборот. В книгах про геологов все было таинственно и
красиво, мужественные
люди сражались с силами природы и побеждали. Где было тогда понять, что в
приключенческих
романах кроется смертельный яд - великий обман, способный задурить мозги, дать
ложную
подъемную силу, а потом швырнуть на землю, в реальный тяжкий труд и суровую
жизнь. Потом, в
экспедициях на Ангаре и Таймыре, я нагляделся на одураченных романтиков, на
таких же, как сам,
людей, по сути больных от переживаний и разочарования. Многие обвыкались,
мирились со своим
положением и становились неплохими геологами, многие искусственно разжигали в
себе романтические
страсти, искали их, как наркоманы ищут щепоть кокаина, многие запивали,
опускались, бросали работу
и уезжали. И у всех оставалась в глазах тоска и обида, словно у обманутого
ребенка.

Тогда же мы с Вовкой читали романы и мерли от восторга. Большинство
одноклассников собирались
идти в девятый, к тому же прошел слух, будто всех восьмиклассников будут
уговаривать закончить
десятилетку, - нас с Кизиком не уговаривали, считали балбесами и трудными
подростками: Вовку за
хулиганство, меня за побеги на Алейку.
Еще зимой отец предупредил: мол, хватит дурака валять, после школы пойдешь
работать. В то время
он почти совсем забросил охотничий промысел, работал грузчиком в потребсоюзе, а
каждую весну
уезжал в Дубровскую дачу пилить дрова в казну. Видимо, отец рассчитывал, что я
пойду работать с ним,
и ждал себе помощника. О геологии он и слышать не хотел: нечего, говорил, тебе в
геологию. Нашел
работу! Там же одни шаромыжники, бичи да уголовники... Если бы отец продолжал
охотничать и ездил
бы на промысел на Алейку, я бы отмел все мечты и пошел бы за ним не глядя.
Однако отец забросил
охоту, словно оправдываясь, говорил: ружье да весло - хреновое ремесло. И
прибавлял, что тайга на
Алейке пустая как бубен, что все зверье либо выбили, либо оно ушло, как только
заглох и обезлюдел тот
край. Скорее всего, так оно и было, но я-то видел, что отца тянет туда, что
самые задушевные и
приятные разговоры у него - о жизни на Алейке. Трезвый он и не вспоминал, но
стоило ему выпить -
сразу же начинал жалеть, что переехали в Зырянку, иногда плакал пьяными слезами,
грозился вернуться
назад, построить себе избу на алейском бугре и жить. Однажды он пришел с работы,
пыльный и белый
от муки - разгружали баржу, - сел на крылечко, посидел с опущенной головой и
вдруг, не умывшись,
не переодеваясь, завел мотоцикл, посадил меня и поехал. Обычно он ездил
аккуратно и не спеша, чем
всегда гордился, тут же гнал старенький ИЖ-49 по ухабистой дороге так, что
моталась голова и
заносило на поворотах. Через полтора часа мы были на Алейке, сплошь заросшей
высокой лебедой и
полынью. Отец поставил мотоцикл, упал в траву вниз лицом и долго лежал так, не
замечая
изголодавшегося по человеку гнуса. Белая от муки рубаха его почему-то пропотела
и взялась черной,
колом стоящей хлебной коркой...
- Сходи, сынок, лодку посмотри, - попросил он, не поднимая головы. - Я ее в
тальниках
прятал...
Я забрался в густые тальники у переправы, прошел их вдоль и поперек и у
самого берега нашел
лодку. Последняя выдолбленная отцом лодка - его гордость и вершина мастерства
(прогонистая,
восьмиметровая, стремительная на воде, как щука) - лежала на толстом бревне
обоновки,
переломленная пополам, забитая глиной, илом и мусором, неживая, словно
выброшенная на берег и
окостеневшая рыба. Отец и поездить на ней не успел: выдолбил только, развел,
просмолил, поставил
мотор и в половодье пригнал на Алейку. А чтобы не унесло ее, загнал в кусты и
привязал цепью за
обоновочный мертвяк. Видно, думал приехать, пока не схлынет паводок, поездить,
порыбачить, да не
сумел. Вода спадала, и лодка все тянулась за ней, тянулась, на сколько хватило
цепи...
Тогда отец не стал даже смотреть на нее. Встал из травы, торкнулся в пустую
избушку, которая была
когда-то нашей баней, пошарил рукой на пыльной полке, выглянул в низкое оконце.
- Пропала, значит, лодка...
- Пропала...
- Ну и хрен с ней, поехали.
И мы поехали в Зырянку. Хлебная корка с отцовой спины отшелушивалась от
ветра, и всю дорогу ее
крошки секли мне лицо.
Весной, когда я сдавал экзамены и собирался начать самостоятельную жизнь,
отец уехал готовить
дрова в Дубровскую дачу. Он уже не намекал мне, что я должен работать с ним; он
сказал коротко,
будто отрезал: сдашь экзамены и ко мне в лес. Я сказал, что не поеду, что теперь
я сам могу выбрать, где
мне быть и что делать, а в Дубровскую дачу, в этот гнилой осинник, в это болото,
шагу не ступлю.

После алейской материковой тайги я не признавал ни одного леса, и если уж
работать в лесу, то только в
настоящем. Отец разгорячился, вскипел; ему, наверное, было самому неуютно в
скрипучем, дурном
осиннике, тем более - одному...
- Раз так - живи как хочешь! - отрубил он. - На все четыре стороны!
Бросил он в телегу мешок с продуктами, мотопилу, колун и уехал. Я бы, может
быть, и в самом деле
шагу не ступил в Дубровскую дачу, но перед последним экзаменом пришла к нам тетя
Нюра Березина,
отцова землячка и симпатия тех времен, когда отец мой ходил еще парнем и был
деревенским
гармонистом. Тетя Нюра, а попросту Березиха, несколько лет назад овдовела, и
отец по-свойски помогал
ей каждый год с дровами. Три машины швырка или две долготьем - вот и баба с
дровами на зиму. Для
отца это ничего не стоило, зато сколько у Березихи-то радости было! Где ни
встретит на улице - готова
в ноги поклониться, сорок раз спасибо скажет, не знает, куда посадить, чем
угостить; и звала всегда
ласково - Троша, Трошенька... Казалось бы, вот и пара отцу: только посватайся -
и пойдет не
оглянется. Впрочем, так и судачили старухи, собираясь у бабы Оли, и уж будто
Березиха ждет не
дождется сватовства. А отец помогал ей и не сватался. И тетя Нюра за отца не
собиралась...
Пришла тогда Березиха и попросила меня съездить с ней за дровами - дорогу
показать и помочь
нагрузить: машину ей дали на целый день. Сели мы с ней в кузов и поехали,
попутно хлеба отцу
прихватили. Дубровская лесная дача была километрах в пятнадцати от Зырянки;
места там болотистые,
перезрелый скрипучий осинник, кочки по пояс, и даже птиц-то нет, кроме воронья.
Темно и сыро было в
этом невеселом месте, и если есть на свете лешие с ведьмами, то наверняка только
там. По крайней
мере, летучих мышей на даче была прорва; чуть стемнеет, и поднимается в воздух
трепещущая туча, а
если заглядишься на них - ударит в лицо холодно-мерзкий ошметок, оцарапает
коготками и отлетит на
землю.
За две недели работы отец выпластал порядочный брус осинника, и среди пней,
ворохов сучьев и
кочек белыми рядами стояли поленницы. Пахло горечью осинового сока, пожухлой,
сохнущей листвой,
тухлой водой и болотом; кругом были черные от комлей осины, редкие худосочные
березки, и земля
еще не успела покрыться травой, стояла черная, как вытаявшее из-под снега
кострище.
Шофер остановил грузовик недалеко от палатки и высунулся из кабины.
- Что-то бати твоего не видать! - сказал он. - Спит, поди, как сурок.
Кругом была тишина и хмурое спокойствие деревьев. Ни треска мотопилы, ни
голубого дымка от ее
выхлопа, ни ударов колуна: кажется, и живого-то ничего нет в этом лесу. Шофер
посигналил, и звук
утонул в осиннике, как в вате. Я взял сумку с хлебом и пошел в палатку. В
палатке стояла раскладушка,
затянутая марлевым пологом, ящик с запчастями от "Дружбы" и цепями, ручное
точило, в головах
торчал приклад ружья, у окошка - банка с окурками и ведро с водой. Отца не было.
- Батя! - крикнул я, высовываясь из палатки.
- Давай грузить! - сказал шофер. - Некогда!
- Как же грузить? - испуганно спросила Березиха. - Трофима-то нет!
- Да ты что, Трошку не знаешь? - засмеялся шофер. - Сидит где-нибудь в лесу и
хохочет над
нами. Сейчас вылезет и что-нибудь отчубучит!
И мы, все-таки озираясь по сторонам, начали грузить долготье - лес,
нарезанный по длине кузова.
Мы с шофером поднимали сутунки в кузов, тетя Нюра принимала и укладывала к
кабине; старый
грузовик вздрагивал, пронзительно скрипели расшатанные борта - отец не
показывался.
- Ишь, воронье-то как кружит! - сказала Березиха, на секунду останавливаясь.
- Ором орет...
В клочке синего неба над старыми вырубками мелькали силуэты птиц; листва
только-только
распускалась, и лес еще был пустоватый, по-осеннему холодный; крик воронья
напоминал отдаленный и
беспокойный говор людей.

- Падаль чуют, - бросил шофер, кряхтя под кряжем. - Сволочная птица.
Мы нагрузили полмашины и сели покурить. Березиха осталась в кузове и оттуда,
с верхотуры,
продолжала осматриваться по сторонам.
- Ой, Сережка! - крикнула она. - Ну-ка, сбегай, вон что-то краснеет! Во-он
там!
Я побежал туда, куда показывала рукой тетя Нюра, - к зависшей недорубленной
осине. Два или три
толстых дерева лежали на земле вершинами в одну сторону, еще не обрубленные и не
раскряжеванные:
отец всегда валил лес аккуратно и умело, словно не работал, а играл, любое
дерево мог положить, куда
хотел, и гордился этим. Если случался завес - лесина застревала в кронах других
деревьев, на него
нападал какой-то злой азарт вперемешку с обидой. Он плевался, матерился и
смеялся одновременно и
уже больше ничего не замечал вокруг, пока, выбрав удобное дерево, не подваливал
его на завес и не
сшибал на землю.
Поблизости от завеса, возле толстой, надпиленной осины, лежала на боку
красная отцова мотопила с
развернутым для валки редуктором. От предчувствия ознобило затылок: отец не мог
бросить ее просто
так, швырнуть и уйти. Озираясь, я поднял "Дружбу" и потряс ее за ручки - бачок
был пустым, а
цилиндр холодным. И тут на взрытой сапогами, черной земле я увидел бурый,
осклизлый ком, похожий
на печенку, по которому ползали мухи. Рядом лежал толстый, развесистый сук с
едва развернувшимися
листьями...
. Еще не веря глазам своим, я потянулся рукой и прикоснулся пальцами к кому -
кровь...
Попятившись, я упал, затем вскочил и побежал к машине. Мне казалось, что я
кричал, но голоса не
было, словно во сне. Березиха с шофером стояли спиной ко мне и смотрели куда-то
в глубь старой
вырубки, где среди полуголых осиновых крон мельтешило воронье. Подбежав к
шоферу, я остановился:
к нам шел отец. Шел он качаясь и бормоча что-то, словно пьяный, и кутался в
байковое одеяло,
натянутое на голову, как кутается в шаль замерзшая баба.
- Где-то уже врезал, - сказал шофер. - Ну, Трошка, дает...
Отец вдруг остановился и сделал шаг назад.
- Кто такие? - глухо спросил он. - Вы почему чужие дрова грузите? Вы их
пилили, чтоб
брать-то?
- Трофим! - слабо позвала Березиха.
- Ну, что я говорил? - хохотнул шофер и сказал шутя и громко: - Пили их ты, а
мы возить будем!
На мгновение мне тоже показалось, - что отец шутит, что это его обыкновенный
треп и сейчас он
рассмеется, сбросит это дурацкое одеяло и крепко поздоровается за руку с
шофером, отпустит чтонибудь
соленое тете Нюре и сядет курить.
Отец качнулся, вяло махнул рукой:
- А ну, сваливайте дрова!
Это уже не походило на шутку. Тем более одеяло само свалилось с отцовой
головы, и я увидел под
его глазами два страшных, в пол-лица кровоподтека.
- Трофим! - ахнула Березиха и села.
- Много вас на готовенькое! - ругнулся отец. - Сваливайте!
- Батя, ты чего? - я подбежал к нему. - Бать?.. Это же мы!
Я увидел его глаза и понял, что он не узнает никого.
- Это же я, батя, это же я...
Отца бросило к поленнице, он схватился рукой за дрова, поправляя одеяло, и
сполз на землю.
- Холодно, - пробормотал он, - как холодно-то... Озяб я, а лето ведь...
Вся правая сторона головы, фуфайка, волосы были в засохшей крови. Он приложил
руку к уху;
- Шуми-ит... - и вдруг запел, забормотал: - Я сидел на окошке, ел нечищену
картошку. Подошел
ко мне татарин, меня по уху ударил, я его за чуб...
- Батя, что с тобой? - я тянул его за руку и не мог отвести взгляда от
страшного лица. - Батя,
батя!

- Господи, да что же это? - запричитала Березиха и начала спускаться на
землю.
Отец болезненно качал головой, я старался поймать его взгляд и не мог.
- Это я, батя, я! Серега!
- А Серега со мной не поехал, - простонал отец. - Эх, Серега, Серега... Я-то
один, один все: то
лежу, то ползу, а воронье над головой кружит, кружит... Холодно.
Березиха слезла с машины и подбежала к нам:
- Троша, Трошенька, что с тобой?! Господи!..
- Нюра! - вдруг узнал и улыбнулся отец. - Нюрка! Откуда ты взялась-то?..
Садись рядышком, я
тебе на гармони сыграю, а ты споешь. А ты-то от чего померла? Молодая ж еще...
Он бросил одеяло и стал шарить руками вокруг себя:
- Гармонь-то моя, гармонь...
- Лицо-то, а крови-то! - стонала Березиха и растерянно суетилась. - Кто тебя
так, Троша?
- А никто, Нюра, - улыбался отец. - Земное притяженье... Ударило меня, ушибло
сучком.
Сучок-от завис, а потом и упал. Вот меня и убило. Земное притяженье, Нюр...
Гармони-то моей нету.
Эх, и гармони... Я его за чуб и привел на суд. Товарищ судья, разбери наши дела.
Я сидел на окошке, ел
нечищену картошку...
- Ой, Сережа, давай его в машину и поедем! - спохватилась Березиха. - В
больницу надо! В
больницу!
Шофер запрыгнул в кабину, запустил мотор и стал разворачиваться, но почему-то
не как обычно
разворачиваются - взад-вперед, взад-вперед, а поехал кругом, по пням, кочкам,
сворачивая поленницы
и буксуя в сырой земле. Воронье, рассевшееся по осиннику, взметнулось в небо и
закричало
пронзительно и гулко.
- Куда же ты?! - закричала Березиха шоферу. - В больницу надо!
- Не надо в больницу! - испугался отец. - Я же помер, меня убило! Зачем в
больницу, Нюра? Не
возите! Там Валентину мою зарезали, я не хочу! Пускай меня не режут!
- Троша, ты живой, живой! - тетя Нюра упала перед ним на колени и взяла его
голову. - У тебя
вон из уха кровь... Тебе в больницу надо!
- Боли-ит.., - сморщился и застонал отец. - Сучком меня убило, земное
притяженье... Один ведь
я остался, один: то лежу, то ползу, а воронье...
- Сейчас, Трошенька, сейчас, - уговаривала Березиха. - Мы тебя в машину
посадим, повезем. Вот
и Сережка здесь, сын твой...
- Сережка? - оживился отец. - Он ведь не поехал со мной! Не поехал, Нюра...
Так бы я, может, и
живой остался. Я ведь не сразу помер, ползал еще, дорогу искал...
Мне хотелось крикнуть, но голос увяз в гортани, забитой жалостью и слезами,
словно землей.
За сутки до того, как нам приехать в Дубровскую лесную дачу, утром отец пошел
валить осинник.
Вечером у него забарахлила мотопила, и он всю ночь ремонтировал ее возле костра,
не выспался и сразу
же сделал завес. Дерево легло в развилку старой осины, и он, как бывало в таких
случаях, разозлился и
стал подваливать на завес другую лесину. Но и она легла в ту же развилку и лишь
надломила ее.
Окончательно расстроенный, он выбрал следующую осину, рассчитал свалить ее на
завесы и сбить на
землю; сделал надпил, подрубил топором и удачно уложил все три дерева. Покурил,
сидя на пне, решил
было кряжевать, но трех осин было мало - работы-то всего до обеда, и начал
валить еще, однако
следующее же дерево опять зависло. Ему бы бросить валку в тот день - не идет
работа! - но взыграло
самолюбие, взыграл азарт, при котором отец мой терял рассудок и не знал удержу.
Дров наломает, а уж
не отступится. Чтобы сшибить завес, теперь надо было рубить ту самую осину, с
которой зависали
первые деревья. Полуободранная крона ее тяготела как раз в нужную сторону.
Он и не понял, что произошло. Он подступил с "Дружбой" к дереву, стал делать
направляющий
подпил, а очнулся часа через два, когда у отлетевшей в сторону, не заглохшей
бензопилы на малых
оборотах выработалось все горючее. Ему показалось, что он спал после сильной
выпивки: болела и
кружилась голова, шумело в ушах и тошнило. Однако он увидел свою кровь на земле,
потом обнаружил
ее на голове и в ухе, будто пробкой заткнутом кровавым сгустком. Тогда он решил,
что его кто-то
ударил, только зачем - непонятно: если ограбить, то даже "Дружба" не взята и
палатка вон стоит, а
больше ничего и не было... Сознание еще работало нормально, еще не помутился
рассудок и не начался
бред. И тут он увидел толстый сук, которого, точно помнил, рядом не было.

Видимо, он повис в кроне
осины, когда отец сбивал первый завес, и теперь от вибрации мотопилы сорвался и
рухнул на землю.
Потом ему стало холодно от потери крови, и он пошел к палатке, но пришел к
ней только вечером -
солнце садилось. Он снял с веревки одеяло, которое вывешивал сушить, завернулся
в него и тут увидел
кружащееся над ним воронье. Птицы уже чуяли поживу и старательно пасли ее, орали
от жажды и
нетерпения. Последнее, что отец помнил хорошо, это как он пошел искать дорогу.
Он ходил кругами по
старым вырубкам, потом ползал, щупая руками землю, кричал, звал людей, звал
своего коня,
выпущенного пастись, и так никого не дозвался...
... Шофер с места погнал машину по колдобинам, отчего отец застонал и
схватился за голову. Из уха
снова пошла кровь. Березиха, она ехала в кузове, застучала по кабине:
- Да тише ты, тише! У него ж, поди, сотрясение мозгов!
Шофер сбавил скорость, однако скоро снова разогнался, и снова Березиха
стучала по кабине - так
продолжалось всю дорогу.
Всю дорогу отец бредил, пел навязчивую бесконечную песенку: "Я сидел на
окошке, ел нечищену
картошку..." И только изредка, словно проснувшись, он водил тяжелым, но
осмысленным взглядом по
сторонам и просил, чтобы его не возили резать в больницу. Меня он не узнавал. Я
держал голову,
старался заткнуть ему ухо, сочащееся кровью, обнимал его и никогда в жизни не
жалел и не любил его
так.
Помню моменты, когда ненавидел его, а это было! Как свежа была обида, когда
он указал мне порог
из дома и путь на все четыре стороны. Живи как знаешь! Все вмиг было прощено,
все забыто, да что
там! Я, как молитву, как отец свою навязчивую песенку, шептал про себя: прости,
батя, прости... А он
принимался смеяться:
- Я этих-то, архангелов, обдурю! Я в рай хочу лопасть! - Он подмигивал
блестящим глазом,
хитренько щурился. - Как подведут меня к воротам, а я немтырем прикинуся!
Немтыри-то, говорят, все
святые! А пока они тары-бары, я шмыг в ворота - и в раю! Я хитрый! Назад меня
попробуй достань!
Он всегда верил и до сих пор верит, что он - хитрый, дошлый, как он любит про
себя говорить; ему
всегда кажется, что живет он умом, хитростью - там кого-то обдурил, там кого-то
надул, объегорил,
выспорил, провел на мякине, а дурят-то его самого, везде и всю жизнь. И жизнь
его провела, и судьба
объегорила, и ни черта-то у него ни в кармане, ни в избе, ни на дворе. А что и
было - все прокутил или
так утекло, в землю, будто песок сквозь пальцы. Пожалуй, отцу моему, этому
бесшабашному,
непутевому и горькому мужику, как придет срок, архангелов и дурить не надо -
сами распахнут перед
ним райские врата...
Сколько перебираю в памяти людей и не могу вспомнить человека - лихого и
беззащитного
одновременно, как мой отец. Всю жизнь над ним висели и висят эти отломленные
сучья и бьют его, не
по голове, так по душе, а он, битый, тертый, все равно лезет под них с бычьим
упрямством и каждый раз
уверяет, что он схитрил, выгадал, словчил и теперь жить будет как сыр в масле.
Во время войны в Митюшкино приехал уполномоченный набирать парнишек в ФЗО.
Мужики на
фронте, а что есть в деревне - все либо калеченые, либо старики никудышные, так
что у баб вся
надежда на сыновей-подлетышей. А ну как заберут в ФЗО да увезут в город? В
Митюшкине шум
поднялся, бабы в голос ревут, и бабка моя, Ольга Федоровна, подхватилась: надо
выручать
единственного сына! Сели они с моим будущем батей, поговорили и решили
откупиться. Взяла бабка
полмешка махорки-самосаду, для деда приготовленной (он тогда в госпитале
валялся, обещал к весне
прийти), туесок голубики с

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.