Жанр: Драма

Материк. Золотой капитан.

сторінка №16

, и он, крестьянин, размышлял по-крестьянски:
если легковой
автомобиль становился обыкновенным явлением даже в захудалых деревушках, то
заказ расписного
фаэтона в такие времена - забава или, хуже того, жажда оригинальности. Не знаю,
долго ли ездил
директор ипподрома на фаэтоне, да и ездил ли: скоро ипподром закрыли, лошадей
раздали по колхозам,
а там их заменили тракторами и сдали на колбасу. Дошло до того, что вдруг
оказалось - скот пасти не
на чем!
Несколько лет назад я участвовал в конном агитпоходе по области. Верхами мы
прошли больше
тысячи километров по сибирским равнинам, проехали добрую сотню деревень, и везде
нас встречали
как какую-то диковину, ребятишки и взрослые - наравне. Деревня уже успела
отвыкнуть от всадника,
как отвыкла от плуга и сохи. Пятнадцатилетние мальчишки не умели ездить верхами;
они прекрасно
помнили формулу - трамвай обходи спереди, а автобус сзади, но и понятия не
имели, с какой стороны
обходить лошадь и корову.
Везде мы видели полуразоренные, забитые навозом под стропила конюшни, вросшие
в землю почти
новые телеги и сани (не нашего ли промкомбината?) и печальных, худых, как
велосипед, лошадей,
странствующих по зимним дорогам и полям в поисках корма.
И ни в одной деревне мы не нашли кузнеца-коваля, способного обработать копыто
и подковать
лошадь. Вспоминая промкомбинат добрым словом и божью матерь, пришлось ковать
самому, зажав
конское копыто между ног, по-кавалерийски: ковальные станки давно сгнили,
попадали столбы...
И не послушайся я тогда дядю Петю, и впрямь бы пропал со своим ремеслом
кузнеца-обозника.
Но вот совсем недавно узнал новость: в области катастрофически не хватает
телег, саней, тележных
колес и упряжи! Конское поголовье начали увеличивать, а запрягать не во что, да
и нечем. В колхозах
вместо дефицитных автозапчастей по великому блату достают простые розвальнидровни,
а нынешний
директор госконюшни рыщет серым волком по городам и весям, чтобы заказать
простую ломовую
телегу!
Оказывается, только в Зырянском промкомбинате остались на всю область один
мастер-столяр и
один кузнец, знающие, что такое обозное дело. А чуть больше полувека назад в
гербе Томской губернии
поднимался на дыбки извозный конь.
Много чего нового научились делать в старом сибирском городе: от сложных
счетновычислительных
машин до пропилена и порошковой металлургии. Не отставал за эти
годы и
промкомбинат (теперь его переименовали). Здесь выпускают коромысла, детские
стульчики и тяжелые,
монолитные шкафы из древесно-стружечных плит, которые опять же никто не
покупает: в моду давно
вошли "стенки" финского производства и прочая полированная мебель с фирменным
знаком. Впрочем,
не берут и когда-то ходовой товар - коромысла, поскольку кругом появились
водопроводы, и теперь,
говорят, их отправляют за рубеж в качестве сувениров и продают в магазинах
"Березка" за валюту и
боны.
Мало, очень мало, но все-таки выпускают еще телеги и сани. Росток древнего,
как мир, ремесла еще
сохранился, еще теплится его жизнь, будто у травы, выросшей под кирпичом,
бледной, слабосильной, но
ищущей выхода на солнце. Давно нет в столярке старых мастеров, а в кузне -
кузнецов, однако, если
там осталось всего по одному, есть надежда, что от них, как от дерева-матки,
вырастут другие и,
глядишь, удивят если не мир, так ребятню залихватскими саночками, легкими
пролетками и степенногордыми
фаэтонами.

... А свой мы тогда с дядей Петей "вылизывали" до последних мелочей: даже
сами красить взялись,
ползали на коленках, мазали суриком, затем водостойкой краской, а пропитанные
смолой колеса
выкрасили белилами.
- Шабаш! - сказал наконец мой кузнец. - Завтра придем пораньше, запряжем пару
самых борзых
коней и вот уж прокатимся! Век нас помнить будут!
Мы накрыли фаэтон брезентом, как накрывают памятники перед открытием, и
разошлись по домам.
Наутро, прибежав на работу, я увидел возле кузни чужой грузовик. Мой кузнец
сидел на куче новых
саней и грустно шваркал самокруткой, а возле фаэтона просаживался какой-то
незнакомый мужчина в
кожаном длиннополом пальто и хромовых сапогах. Иван Трофимович стянув брезент,
что-то ему
рассказывал и улыбался, хлопая ладонью по бокам и кожаному верху экипажа;
мужчина согласно кивал,
выпячивая губы, лазил рукой под низ и что-то там щупал. Затем он подозвал
шофера, и тот, выбросив из
кузова связку мотоциклетных колес на резиновом ходу, взял ключ и стал
отвинчивать наши колеса.
- Что они делают? - тихо спросил я дядю Петю.
Мой кузнец выцедил из самокрутки остатки дыма наполовину со слюной, размазал
ее о сани и начал
вертеть новую. А шофер заменил все колеса, связал наши проволокой, намереваясь
бросить в кузов, но
по знаку незнакомца оттащил их за кузню и бросил в сухой, прошлогодний
чертополох.
Дядя Петя лишь крякнул и ничего не сказал.
После "переобувания" наш фаэтон сделался ниже ростом, как-то съежился, будто
собака в ненастье,
и, даже стоя в кузове, все как-то кособочился, тянулся к земле. Когда его
вывозили с территории, мне
показалось, что он смотрит на нас тоскливым, грустным человеческим взглядом и,
словно руку,
протягивает нам дрожащее дышло...
- Шабаш! - сказал дядя Петя. - Прокатились!
И поплелся куда-то, на ходу поддергивая штаны на резинке.
А я еще долго сидел на санях, потом на брошенных в сухие лопухи колесах и
возле своего
"самолета", к тому времени почти достроенного. Было такое чувство, словно сейчас
свершилось что-то
важное, значительное, что я потом еще не раз вспомню. Думалось о дяде Пете, о
том, как мы делали
нашу карету, как заново придумывали то, что, наверное, было давным-давно
придумано и забыто; и это
была не просто наша работа, а кусочек, может быть, самой лучшей жизни, в котором
я впервые
прикоснулся к какому-то таинству, похожему на таинство рождения.
Был я на знаменитом ВАЗе, смотрел, как собирают "Жигули" на главном
конвейере, удивлялся,
иногда восхищался и почему-то вспоминал свой обозный цех. Впору бы написать
роман: вот оно,
прошлое, настоящее и будущее России, на моих глазах, а мне чуть больше тридцати!
Как же быстро
меняется время! Пожалуй, здесь, на ВАЗе, я как-то особенно ощутил его скорость,
глядя, как мастера
собирают машины. Но чем больше смотрел на великолепную работу сборщиков, тем
сильнее ощущал
грусть и какую-то необъяснимую печаль. Когда мы вышли из цеха, я поделился с
товарищем - он
засмеялся: "Э, братец, да тебя ностальгия замучила!" Тогда я начал рассказывать
про обозный цех, про
полозья, столярку, кузню, про нашу карету-фаэтон и мой самолет, однако говорил
бестолково, - как
всегда в таких случаях, напало косноязычие. Товарищ снова помянул мою склонность
к тоске по
прошлому, крестьянское детство и был прав: грешен, тянет к идеализации ушедшего,
проверенного
жизнью времени, есть недоверие к новому, пока сам руками не пощупаю. Товарищ
говорил верно,
сказывалось крестьянское воспитание, и конечно же лучше ездить в "Жигулях", чем
в санях, лучше
иметь стране один главный конвейер, чем тысячу обозных цехов, и, разумеется, за
техникой и
прогрессом будущее. Давно бы надо распроститься с манерой глядеть вперед глазами
прошлого
времени, глазами памяти, глазами артельщика-кустаря сквозь щель горбыльного
промкомбинатовского
забора. Я верю, когда говорят, что надо подняться над временем и глядеть на него
чуть сверху, иначе
ничего не увидишь, завязнешь в сегодняшнем, а то и вчерашнем дне.

Но вот после экскурсии по главному конвейеру я вспоминал молодых ребят,
пожилых мастеров, с
которыми лазил по пустым еще кузовам машин, вспоминал их глаза, говор, руки с
электроотвертками,
мельтешили перед моими глазами блестящие краской и никелем безукоризненные
детали, вспоминал
рассказы начальника цеха о точном движении конвейера, четком графике,
регламенте; вспоминал, и
тянуло к земле, и становилось грустно. И дело было не в ностальгии, не в тоске
по милому обозному
цеху. Ребятам на ВАЗе дано многое, если не все: конвейер, отличный инструмент,
беспрерывный поток
готовых деталей - только знай работай!
Но тогда мне показалось, что им, вазовцам, не дано то, что имели и чем
полномочно располагали мой
кузнец дядя Петя, старик Барнован и мастера из столярки, - право выбора, а
значит, право на
творчество в его изначальном смысле. Мои обозники были художниками; кустарями,
но художниками.
Еще до ВАЗа я слышал выражение, родителем которого был технический прогресс,
- поиск
творчества. Выражение родилось тогда, когда творчество начало исчезать из
повседневной работы и
человек, который потому и человек, что ощущает постоянное желание творить,
ощутил по нему
великую жажду. Искали творчество и на ВАЗе, говорили о нем много и часто путали
великий стимул
жизни с экономией металла, времени, денег или с выполнением какой-либо операции.
Как и везде, здесь
пытались найти словесное оформление тому, что никогда не нуждалось и не
нуждается в таком
оформлении. Гиблое дело рассказывать о творческой работе; на нее достаточно один
раз взглянуть.
Тут же, на ВАЗе, мы познакомились со сборщиком главного конвейера, парнем лет
двадцати восьми
с электроотверткой в руках, занятым настолько, что, знакомясь, он высунул руку
из недр кузова, и мы
пожали ее, не видя лица. Мне это тогда показалось символическим: люди служили
конвейеру, как слуга
господину. Потом он все-таки высунулся на белый свет, не выпуская инструмента,
приготовился
отвечать на вопросы, видимо заранее зная, о чем его спросят.
- Мое творчество, - сказал он, - крутить шурупы.
Каждый шуруп имел резьбу и гайку с резьбой соответствующего шага. И тут хоть
разбейся,
творчества не найдешь! Невеселые мысли на главном конвейере усугублялись еще и
разговорами со
сборщиками, вернее, их языком, унифицированным, узкоспециальным и хрустящим, как
песок на зубах.
Я слушал "газетные" выражения и тирады молодых и старых мастеров и вспоминал
великолепный,
образный и настоящий русский язык моих обозников и тогда, на ВАЗе, вывел
формулу, а вернее,
перевернул известную - дело рождало слово. Нетворческая работа, где человек с
машинным
равнодушием "крутит шурупы", обедняет и выщелачивает не только язык, но и
способность к
мышлению: все-таки думаем и мыслим мы словами! И только глухонемые, не знающие
от рождения
понятие "слово", думают образами (кстати, у них великолепное воображение,
которому может
позавидовать любой художник). И тогда же, на ВАЗе, закралась еще одна мысль, что
вместе с древними
ремеслами мы теряем великое богатство - язык. Без телег и саней еще можно
обойтись, но как
обойтись без языка, которым испокон веков гордился наш народ?
Ходил я по ВАЗу, смотрел на однообразные машины, собранные на одну колодку,
на безликие
корпуса, на жилые дома без "архитектурных излишеств", на стреловидные улицы без
признаков
оригинальности и особых примет и снова вспоминал наш с дядей Петей фаэтон, в
котором тоже не было
архитектурных излишеств, но он был красив, поскольку каждая его деталь
обязательно имела два
назначения: она что-то скрепляла и одновременно являлась узором, украшением.

Ходил, смотрел, думал, и, казалось, поднялся я над землей, окинул все одним
взглядом и никакого
творчества не узрел.
- Еще неизвестно, как эта безликость скажется на наших потомках! - доказывал
я товарищу, веря
во всесильные гены. - Еще неизвестно, будут ли они рады нашим скачкам, какой
драмой для них
обернется главный конвейер! На каком языке они будут говорить, как думать
станут?
- Ты пессимист и консерватор! - не стесняясь, резал товарищ. - Ну иди назад,
к сохе, садись в
свои сани и катись в Русь уходящую! Надевай картуз, косоворотку и погоняй своего
мерина!
- А ты, авангардист, скоро перед роботом на колени встанешь! - не сдавался я.
- Он тебя без
хомута запряжет и погонять будет!
- Не-ет, мало на Руси было Петров Великих! Их надо растить одного в сто лет,
а то и чаще. И таких
вот, как ты, насильно рядить в лосины, стричь бороды и заставлять учить латынь!
Палкой!
- Спасибо, я на русском поговорю! Мне в санях-то и русский впору. А вот ты
будешь говорить на
эсперанто или вообще на нуль-языке!
- А ты!..
- А тебя!..
Неизвестно, чем бы этот спор кончился - скорее всего, ничем, слишком крайние
были позиции, -
если бы не приехал за нами тот самый парень-сборщик, творчески вкручивающий
шурупы: мы с ним
еще на конвейере успели поспорить по этому поводу, и он, как-то странно
усмехнувшись, пообещал
сделать мне сюрприз.
Первое, что я заметил, - его красивую машину. Это был обыкновенный
"жигуленок" третьего
выпуска с его родного завода, но на улице он показался необыкновенно красивым и
изящным. Быть
такого не может, чтобы в результате нетворческого труда рождались красивые вещи!
Красоту может
родить только творчество, как мать дитя!
То был первый парадокс.
Я примерно угадывал обещанный сюрприз: ну, думал, повезет нас парень куданибудь
на реку, даст
удочки, сварим уху, посидим у костра, поспим в палатке - к машине был прицеплен
какой-то
дорожный прицеп, укрытый брезентом, по которому парень-сборщик похлопал рукой:
сам делал! На что
еще хватит фантазии у человека, с машинным упорством крутящего шурупы?
Однако сюрприз стал вторым парадоксом. Мы действительно приехали на Волгу, на
широкий,
чистый луг и "распрягли" машину. Наш сборщик стянул брезент с прицепа, достал
ящик с
инструментами, и - о чудо! - через двадцать минут перед нами стоял маленький,
изящный самолет!
- Сам делал! - похвастался он. - В своем гараже, по ночам и в выходные.
Он сел в кабину, запустил мотор и через тридцать метров пробега уже был в
воздухе. Заложив над
лугом круг, он посадил самолет, вылез на землю и уже не мог закрыть рот от
улыбки.
- Это уже третий! - рассказывал он. - Я их насобачился клепать, беда, только
подходящего
матерьялу не достанешь. Те у меня этажерки были, тряслись в воздухе, как
лихорадочные, и я с ними
трясся, аж зубы чакали. Мужики говорят, развалится, и гробанешься - костей не
соберешь. А я ниче,
летал, пока этот не склепал. Зато этот мягонько ходит, не трепыхнется, но я все
равно трясусь.
Передо мной был абсолютно другой человек; пропал куда-то трескуче-хрустящий
сухой его язык,
исчезло машинное спокойствие и сосредоточенность в глазах и движениях, словно,
развернув пеленки, я
увидел наконец живого ребенка.
- А чего трясешься-то?
- Как не трястись: поймают, что летал, отберут. Прав-то у меня нет. Самолет -
вот он, а прав нет.
Сунулся я в аэроклуб, а там сказали, возраст вышел, до двадцати пяти только
принимают. А где еще
свидетельство взять?.. Так втихаря и полетываю.

Он вдруг спохватился, глаза засверкали.
- Слышь, мужики, помогите мне в аэроклуб устроиться, а? Потолкуйте там насчет
меня? Вы же
писатели, вам поверят и, может, сделают скидку, примут? Только про самолет - ни
гугу! Отнимут и в
ангар запрут, уже было...
Потом мы ходили в аэроклуб, просили за него, и нам вроде бы обещали помочь,
вернее, тому парнюсборщику.
Я потому не называю его имени, что он стал старше еще на два года, но
так и летает, так и
трясется, но летает без всяких прав и свидетельств, как незаконнорожденный,
однако живой, красивый и
творческий парень с Великого конвейера. Мне очень хотелось тогда попросить у
него самолет и наконец
исполнить мечту детских лет - самому взлететь в воздух: управление несложное,
учебы-то - пять
минут, но то были не мои крылья...
Не хочу сказать, что все парни с конвейера настроили себе "этажерок" и в
свободное время парят над
землей, как птицы. Но они там есть, люди на крепких полозьях, и, пока они есть,
верю, что творчество
не угаснет и будет родить красоту, как дело рождает слово... Позакрывались
кустарные артели, не стало
ни полозьев, ни дуг, ни телег с санями, исчез, казалось бы, обозный лексикон и
богатые краски языка, но
не исчезли те русские мужики, привычные с детства и бережно сохраняющие
богатство, золотой запас
народной души. Его, русского мужика, хоть в космический корабль посади, он все
равно скажет -
поехали! - будто в санках на прогулку. Видно, потому на Западе и ломают головы,
стараясь понять
русскую душу, в которой есть неподвластные уму извечный дух творчества и
неистребимая тяга к
красоте. И есть тоска по ней, те самые оглобли, в которых, единожды впрягшись,
идет русский человек
до самой смерти, без кнута и кучера. Да все в гору, в гору...
5.
Как часто бывает, что встретившийся случайно человек надолго остается в
памяти. Вроде бы и
сказал-то тебе всего десяток слов, но словно огонь заронил, и стоят в ушах его
слова, и сам он стоит за
этими словами и подглядывает за тобой: ну-ка, что ты будешь делать теперь? Время
идет, а он,
мимолетный человек, все стоит и смотрит тебе в спину и ждет, как поджигатель
ждет пожара или
вкладчик процентов.
Давным-давно зажила подвернутая на охоте нога, а тот старик костоправ стоит
за спиной, дышит в
затылок и неотступно следит, как я вожусь с его снарядом - чулком с черепками
разбитого горшка.
Иногда хочется крикнуть ему: да пошел ты к лешему! Не получается, не выходит у
меня! Но даже когда
и выйдет, когда удастся собрать и сложить из осколков сосуд чьей-то жизни, он
неожиданно появляется,
выхватывает из рук снаряд и бьет его еще раз, чтобы осколки стали мельче и
задача сложнее. Иначе,
когда-то говорил он, невозможно научиться складывать и сращивать ломаные кости у
живого человека.
До сих пор, как ни бьюсь, не могу собрать и связать воедино груду черепков,
оставленных моим
промкомбинатовским учителем Иваном Трофимовичем. Не так уж много осколков -
слишком толст и
непроницаем "чулок", в котором они гремят. Может быть, он простенький, его
сосуд, а может быть,
причудливый и сложный, поскольку время, когда он сошел с гончарного круга, было
причудливым и
сложным.
Знаю, что был он обыкновенным деревенским парнем, крестьянским сыном, как мой
кузнец, и его,
как всех, проводили на фронт. Да только почему-то вместо передовой он очутился в
глубоком тылу,
краем уха слышал, будто он сначала водил по российским дорогам военнопленных,
потом служил в
комендатуре, - вот и вся информация о той поре. А пора-то была интересная! Почти
все мои учителя
хлебнули ее по горло: кто в окопах, кто в тылу. Война для многих стала гончарным
кругом и обжиговой
печью, лепила характеры очень схожие и обжигала суровым огнем, так что по одному
"осколку" того
времени, как о дереве по листку его, можно судить о всей жизни.

Как ни скудна была информация, она все-таки давала направление и подталкивала
на поиски
аналогий. Раз война уравняла человеческие судьбы, раз она вставила их в одну
обойму, как патроны,
значит, надо поискать что-то подобное, пусть даже другого калибра. Собственно, и
искать-то особенно
не пришлось: на ловца и зверь бежит. Однажды в одном из таежных поселков, где
открыли большую
нефть и ждали великих перемен, я случайно познакомился со стариком по фамилии
Былин. Вернее, нет,
сначала встретил его сына и при обстоятельствах, по сюжету годных для
детективного романа. Шел
пешком к охотнику-передовику, чтобы написать о нем очерк, в его зимовье, так
сказать, к месту
событий. Была осень, тихая, славная осень, когда думается легко и так глубоко,
что пугаешься даже от
треска сучка под ногой. И вдруг окрик - стой! Мороз по коже, столбняк и полное
замешательство:
кругом тайга, лист облетает и ни души. Стою, соображаю, и тут из-за выворотня на
тропу вышел парень
в энцефалитке, в болотниках, на вид - добрый, белокурый парняга, очень похожий
на нефтеразведчика,
но почему-то с автоматом Калашникова на плече. Правда, он тут же его завернул
стволом назад,
показывая мирное расположение, и спросил, кто такой. Потом выяснилось, что это
Былин-младший,
инспектор уголовного розыска, который уже третий день сидит в засаде и ловит
вооруженного бандита,
скитающегося по охотничьим зимовьям. Я решил попутно написать сногсшибательный
репортаж и сел с
ним в засаду, к тому же инспектор не хотел пускать меня одного и доложил по
рации, что поймал пока
только журналиста. Мы пролежали с Былиным-младшим до вечера под выворотнем, и за
это время я
едва вытянул из него десяток слов.
- Да что сейчас моя работа, - отмахивался он. - Ты к моему бате иди, вот он
расскажет...
Вечером по рации передали, что бандита задержали где-то в другом месте, и мы
пошли ночевать к
охотнику-передовику. Так что попутного репортажа не вышло.
А через сутки я уже сидел с Былиным-старшим на его летней кухне возле
самовара и слушал вещи
удивительные и такие рассказы о причудливых судьбах, что, хоть мозги выверни
наизнанку, не
придумаешь, потому что сама жизнь всегда богаче неожиданными поворотами и
хлесткими внезапными
окриками, как окрик "стой!" в тихом, осеннем лесу.
Былина, как и Ивана Трофимовича, проводили деревней на фронт, однако ему не
довелось за всю
войну ни разу и выстрелить (разве что в учебном батальоне по фанерным мишеням).
Война, что и
крестьянская работа, требовала разного ремесла и не спрашивала, где ты хочешь
быть, а где нет. Былин
попал в команду войск НКВД, которая конвоировала пленных из прифронтовой зоны в
глубь тыла. Тричетыре
бойца с трехлинейками водили группы по сорок - пятьдесят человек; было
это не потому, что
плененные фашисты вели себя смирно, особенно в начале войны, просто солдаты
нужнее были там, на
передовой. Участвовал Былин и в знаменитом "параде" немцев по московским улицам,
водили тех
самых счастливчиков, для которых уже кончилась война и которым все-таки довелось
промаршировать
по российской столице, правда, под зорким оком конвоя.
Отбушевала война страшным лесным пожаром, давно разошлись по домам
фронтовики, но кому-то
еще надо было тушить оставленные ею дымящиеся, смердящие головни, чтобы не
раздули ветры нового
огня. В сорок пятом Былин оказался в Западной Украине, где еще прятались по
лесам недобитые
националистические банды, стреляли в безоружных крестьян и жгли деревни. Однажды
зимой, уже в
сорок шестом, Былину приказали конвоировать группу бывших оуновцев - остатки
ликвидированной
банды. Вести надо было далеко, за девяносто километров, в город, где бандитов
ждал суд. Группу в
двадцать три человека повели вдвоем с товарищем, по фамилии Кобзев. Уже
полулюди, озверевшие в
лесных бункерах от убийств и крови, от грабежей и насилия, хоть и безоружные,
однако все-таки были
опасны, и конвой следовало бы увеличить вдвое. Но, как и в войну, солдаты нужнее
были в другом
месте - пахать землю и восстанавливать разрушенные города: теперь передовая
проходила там.

Единственное, что успокаивало Былина - старшего конвоя, что идти-то следовало
через деревеньки,
жители которых целый год после войны страдали от бандитов. И вот рано утром
Былин принял по
списку бывших оуновцев, пересчитал и повел: Кобзева поставил впереди, а сам
позади колонны. Когда
принимал подконвойных, выяснилось, что их не двадцать три человека, а на одного
больше. "Лишний"
не значился в списке, поскольку был семимесячным грудняком на руках у матери -
жены главаря
банды, убитого в перестрелке. Былина предупредили, что по дороге к городу она
собирается бежать,
прикрывшись ребенком и зная, что стрелять в нее не будут. Поэтому Былин поставил
ее в хвост
колонны, поближе к себе. Едва вышли, как ребенок заплакал, тоненько, замученно -
сердце
разрывается. Ни разу за всю войну Былину не приходилось конвоировать женщин, а
тут надо же,
"повезло", да еще с ребенком...
- Да заткни ты ему глотку! - рявкнул один из бандитов.
- Молчать! - обрезал Былин и пошел рядом с женщиной. - Что он плачет-то у
тебя? Голодный,
поди?
- Молоко присохло, - сказала мать и сверкнула глазами.
Идти было тяжело, лег глубокий, убродный снег, мела поземка. В первой же
деревеньке Былин
остановил колонну на отдых, а сам пошел в сельсовет просить коня с санями, хотя
бы до следующей
деревни. Однако ему объяснили, что перед Новым годом бандиты совершили налет,
сожгли колхозный
амбар, конюшню и перестреляли всех лошадей. Так что весной пахать не на чем, не
то что бандитку
возить. Былин прошел по хатам, выпросил бутылку с соской, молока и принес
женщине.
- На вот, покорми... А повозки не будет, сами виноваты.
Она взяла бутылку, подержала в руке и вдруг швырнула ее в снег.
- Пусть лучше он умрет, - процедила она, - чем ваши подачки...
- Я те дам - умрет! - заругался Былин и, достав из снега бутылку, сунул за
пазуху - отогревать.
- Ты же мать ему, дура! Хватит, постреляли, пора и за ум браться! Под ружьем
кормить будешь! А нет
- так я сам накормлю.
Женщина смерила его взглядом, отвернулась, не глядя приняла бутылку с молоком
и, приподняв
край одеяла, стала кормить. Ребенок вцепился в соску и сразу замолк. Былин через
плечо матери
посмотрел на младенца: круглое заплаканное личико, черные глазенки, жадный ротик
с соской - как у
всех детей в мире...
- Ишь ты какой! - похвалил он. - А ты - умрет...
В следующей по пути деревне он выпросил лошадь, добыл еще бутылку молока и
посадил женщину
в сани. Возница, старый, какой-то пожухлый украинец в зипуне, едва завидев ее,
наклонился к уху
Былина и зашептал:
- Хлопец, та ты знаешь, что вина за баба? При нимцах вина же по хуторам
ездила, в свою
организацию агитировала!
- Знаю, - буркнул тот. - Теперь судить ведем.
- Та ей бы не в возке ехать - на осине висеть, - проворчал старик, в сердцах
понукая коня.
Ночевать остановились в селе, бывших бандитов заперли в пустой, нетопленой
хате, поставили
караул из местных милиционеров, чтобы конвоиры могли тоже отдохнуть и поспать.
Былин с Кобзевым
ночевали у старухи неподалеку, не раздеваясь легли на теплую печь, однако
старшему конвоя не
спалось, хотя он и намаялся за день. Кобзев давно храпел, а он, спустив ноги с
печи, смотрел в темноту
и думал. Думал просто, по-крестьянски: война - дело не бабье, и нечего им
ввязываться в нее, сидели
бы дома и ребятишек рожали. Ладно еще, когда бабы санитарками на фронт идут,
раненых мужиков
спасают, жалеют их, а эта ведь, тварь, агитировала, ездила, вроде как
командовала, руководила. Таких
бы баб надо сразу лишать бабских полномочий, чтобы не рожали, а только
командовали до самой
смерти, если им так нравится. А эта,

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.