Жанр: Драма
Материк. Золотой капитан.
...ел в
ушах Рогожникова
голос Лиды. - Какую неделю мы плывем уже? Мне кажется, целую вечность... Все
снег, снег... Вы
куда меня везете, капитан?" - "В родной Туруханск, - робко отвечал Илья. - Путь
у нас один". -
"Как страшно, когда всего-навсего один путь! - словно молитву читая, проговорила
Лида. - И никуда
не свернуть, не повернуть назад..."
Часа три Илья таранил лед, чтобы пробиться к берегу. Корпус гремел, скрипела
надстройка, звонко
ухал лед. Самоходка выдержала, нос тогда был еще крепкий и форштевень острый,
прямой. Сушняка,
как назло, на берегу не оказалось, и Рогожников рубил сырую, тяжелую осину.
"Согрею! Я согрею тебя!
- думал он, обливаясь потом и утопая в снегу с вязанкой дров на спине. - Я тебе
еще тулуп отдам. Мы
в рубке перебьемся, нич-че-го..."
"Боже мой, зачем я поплыла на вашей барже! - сокрушенно сказала Лида, глядя
немигающими
глазами в белый круг иллюминатора. - Нужно было дождаться самолета, и я в один
день была бы
дома..." - "Со мной не пропадете! - храбрился Илья. - Сейчас печку как
раскочегарим! И-и-и-их! А
через сутки Туруханск будет, родина и все прочее!" - "Погрейте мне руки,
капитан, видите - пальцы
не сгибаются..." Лида тянула к нему озябшие, красные ладони, а в глазах ее
накапливались слезы. Илья
распахнул матросский бушлат, схватил ее ледяные руки и затолкал их к себе за
пазуху, под свитер. Ему
казалось, что они горячие и жгут до костей грудную клетку. "Нич-чего, -
приговаривал Илья, -
нич-чего..." Все это было на той же самоходке "3олотая" шесть лет назад...
Илья долго не мог прикурить. Встречный ветер задувал огонь спички, едва
сгорала селитра.
Пришлось забраться под брезент, к поленнице сухих, смоленых дров. Пиджак всетаки
оказался
тесноват, сидеть на корточках неудобно, давит под мышками. "Нич-чего, -
успокаивал себя
Рогожников, наблюдая сквозь щелку за мощной пенистой струей кильватера, - Саша
тоже очень
хорошая женщина. И одинокая такая же, и зябнет на ветру. Пойду вот сейчас и
скажу: выходи за меня!
Провались все к чертовой матери!.."
В Туруханск пришли ночью. Все суда, от самоходок до мотолодок, уже стояли на
береговом откосе,
приготовленные для зимнего ремонта. Снова пробивали лед, обдирая остатки краски
с корпуса, и, когда
приткнулись к засыпанному снегом причалу, тогдашний рулевой моторист спрыгнул на
землю,
выругался и, пообещав в жизни больше не работать в речфлоте, ушел домой. Илья
спустился в кубрик.
"Все, - сказал он, - приехали..." Лида куталась в тулуп и дышала на свои руки.
"Не пойду ночью
домой, - заявила она. - Мать испугается. Она же не знает, что я возвращаюсь..
Она думает, что я живу
в городе и у меня все хорошо".
Илья взял свой рюкзак и чемодан Лиды. "Пошли ко мне, - сказал он решительно.
- До утра тут не
высидишь". И они пошли через весь Туруханск, на другой его конец, под ленивый,
сонный брех собак.
В беленькой, чисто убранной избе матери Рогожникова было тепло и спокойно.
Неожиданную гостью
уложили на печь, под тулуп, и Илья до самого утра, то и дело просыпаясь, тихо
подходил к Лиде,
слушал, как она дышит, пытался рассмотреть во мраке ее лицо и улыбался от
радости.
Рано утром, бог весть каким образом узнав о приезде Лиды, к Рогожниковым
пришла ее мать: "Что ж
ты домой-то не идешь, по людям ночуешь?" - скорбно спросила она, привалясь
плечом к косяку.
"Мама, не мешай мне спать, - блаженно ответила Лида. - Мне так тепло, так тепло,
и сон какой-то
чудный снится..." Илье тоже снилось что-то хорошее, и голос будущей тещи
доносился издалека.
Потом две матери о чем-то долго шептались на кухне, вздыхали, пили чай, щелкая
крепким, комковым
сахаром. "Илька-то мой на ногах стоит, - на мгновение пробуждаясь, слышал
Рогожников. -
Капитаном плавает, капитаном, капитаном..."
Дело шло к весне и к свадьбе. Илья ремонтировал самоходку, ходил мазутный и
прокопченный
насквозь. "Скоро опять поплывем!" - радовался он, показывая Лиде ободранную,
полуразобранную
"Золотую". "И как я здесь не замерзла совсем? - задумчиво говорила Лида,
оглядывая заиндевелые
стены нетопленого кубрика. - Такой морозище пережить! Из таких льдов
выкарабкаться..."
Илья устроился поудобнее, прикрылся брезентом и, как ни было холодно, снял
пиджак: выпачкаешь
еще смолой или под мышками, чего доброго, треснет. Струя кильватера резала и
резала темную в белой
ночи туруханскую воду. Крутые волны уходили в затопленные прибрежные тальники,
раскачивая и
накрывая их с "головой". Надо бы идти в кубрик...
Свадьба вышла гулкой, шумной, две гармони по очереди без передышки наяривали,
а пока
гармонисты утирали пот и закусывали - включалась радиола. Не обошлось и без
драки. Чего-то не
поделили и схватились за грудки помощник капитана с "Костромича" и матрос с
пассажирского "ВТ".
Волтузили друг друга и катались по снегу, пока не вышел во двор Савушкин. Как
действовал будущий
милиционер, неизвестно, однако драчуны немедленно помирились и ушли домой.
Свидетель Илье
попался умелый, веселый, забавлял невесту с женихом и гостей бесконечными
рассказами про детство
Рогожникова, врал много, конечно, но врал смешно и толково. В самый разгар
явился откуда-то рулевой
моторист с "Золотой", исчезнувший из Туруханска сразу же по окончании навигации.
Пришел в меру
пьяный, расцеловал молодых и, отодвинув Савушкина, уселся с женихом. "Бери,
назад, - сказал он,
распахнув пиджак, одетый на голое тело. - Тельник еще целый, вот, гляди сюда!"
От горла и до пупа у
рулевого, по всей груди, были наколоты синие полоски, так называемая вечная
тельняшка. А на руках и
пальцах - якоря, кольца, стрелы. Савушкин только глянул на разрисованного
моториста, как сразу же
взял его за руку и хотел выпроводить из-за стола. "Погоди, - попытался
остановить его Илья. - Пусть
сидит, плавали вместе..." Рулевой у Ильи дважды успел побывать в местах не столь
отдаленных, парень
был аховый, гонористый, но любил свою работу и речной флот неистово, как
свободу. Вместе с ним
Рогожников таранил забереги, чтобы причалиться и набрать дров, вместе с ним мерз
в рубке, отдав
единственный вахтовый тулуп замерзающей Лиде... "Погоди, он же гость, -
уговаривал Илья
Савушкина, - нехорошо получается..." - "Ты его плохо знаешь, Илья, - резал
Савушкин. - Он
сейчас напьется и поднимет бучу! Он весь праздник испортит! Ты знаешь, где он
бывал?!." - "Да
знаю... - отмахивался Рогожников. - Он неплохой мужик, я его возьму рулевым в
навигацию..." -
"Пусть останется, - попросила Лида, - не выгоняйте его!" И Савушкин сдался.
Сверкнул глазами,
отодвинулся от рулевого и сдался. Однако рулевой встал, вздохнул глубоко и,
хлопнув по плечу своего
капитана, медленно вышел из дома. На пороге оглянулся, подмигнул невесте и,
скрылся. Мелькнуло
среди голов и лиц гостей его лицо, виноватая улыбка, под нуль стриженный
затылок... Гармошки, обе
сразу, наяривали плясовую, гости плясали, рулевого почти никто не заметил.
"Медали мне за тебя не дадут, Илья, - проговорил наконец Савушкин и,
придвинув стул, сел
рядышком, как тогда, на свадьбе. - Мне выговор надо давать, а может, вообще
увольнять с работы к
чертовой матери! Если я допустил, что мой друг под суд попал, какой тогда с меня
толк? Польза какая?
С чужими-то мне совсем не справиться!.. Я, выходит, тоже успокоился. Свой
человек, думал, понимать
должен... Ну чего тебе не хватало, Илья?"
Так и не вернулся в кубрик Рогожников. До четырех утра, до начала вахты,
просидел он под днищем
моторной лодки, прижимаясь спиной к поленнице сухих дров и завернувшись с
головой в край брезента.
Знобил холодный ветер, чакали зубы, кончились папиросы и спички - не вылез.
Перед тем как выбраться из своего убежища, Илья вдруг подумал о том, что его
никто не хватился и
не разыскивает. Невозмутимо стоит за штурвалом рулевой Типсин, а Саша, наверное,
спит в кубрике,
так и не дождавшись капитана? А ведь они должны были забеспокоиться? Что, если
он упал за борт?
Утонул? Как же судно без капитана?
Однако он решил, вернее, сообразил и за Типсина, и за Луневу: моторист,
видимо, думает, что он -
с Сашей, а та - что в рубке, с мотористом, ведет свой корабль...
Подслеповатой белой ночке, казалось, не будет конца, как и речным поворотам.
Илья старался
смотреть только вперед, но на глаза попадал белый верх кубрика, торчащий на носу
самоходки. Он
притягивал взгляд и мысли. Он будил воспоминания, колол и царапал сознание, с
настойчивостью и
неумолимостью гвоздя в сапоге. Рогожников прокрутил в мыслях все события и
детали того рейса,
когда он спускался в Туруханск, рискуя вмерзнуть в лед. И все, кажется,
открестился, но сами собой
потянулись мысли о ребятишках, о доме. В кубрике, видно, давно прогорела печь, и
в рубке выстыло.
Илья стоял за штурвалом в одной жилетке, мерз и изредка крупно вздрагивал. Ему
представлялась
сейчас уютная, тихая спальня в тещином доме. Рогожников сам перестроил ее,
сделал вход не из кухни,
а из смежной комнаты, и стало очень удобно ребятишкам. Не толкутся теперь на
тещиной половине,
поужинали и в постель. И Лиде стало хорошо по вечерам работать, свет никому не
мешает. Спят,
наверное, сейчас Витька с Любашкой, сопят носами в подушки. У Витьки, у того
вечно, как крепко
заснет, рот открывается и слюна бежит. Верно, с носом у него не все в порядке,
дышать во сне тяжело. И
Лида тоже спит... А может, нет, может, думала всю ночь. Суд-то на четырнадцатое
назначен, а сегодня
одиннадцатое уже. Мужика все-таки судить будут. Не шутка, шесть лет прожили.
Жалеет ли она его
теперь? Жили-то когда, - будто не жалела, да и не любила... "Жизнь ты мне
испортил!.." А потом-то,
на очной ставке, которую затеял следователь, что сказала? "Он на меня не
покушался, он в Николая
Васильевича выстрелить хотел". Следователь все напирал, что-то ему надо было
точно узнать. "Он бы
на меня не посмел руку поднять! - твердила Лида, а сама глядела в пол. - Никогда
даже не
замахивался..." По Туруханску-то все равно поехало: Илюха бабу с ружьем погонял!
Жалеет ли, думает ли о нем?.. Тяжелая ночь была у капитана. Уже под утро
заметил он по левому
берегу оранжевую палатку, шест с антенной, несколько резиновых лодок разбросано.
Завидев
самоходку, появился мужик, весь с ног до головы в коже, рукой махнул. Рогожников
на всякий случай
пристал, не выключая двигателя, высунулся из рубки - чего надо?
Мужик торопливо вскарабкался на борт, улыбаясь сонным лицом, поздоровался.
Сразу видно - не
местный, чужой. Верно, уже отпускники из города повалили...
- Слушай-ка, дружище! - доверчиво заговорил мужик, поскрипывая кожей. - У
тебя сетей
продажных не найдется? Заехали, а сетей маловато взяли. Сейчас язь по кустам
идет - во! И нельма на
подходе!.. Могу спиртом рассчитаться, могу деньгами...
- Браконьеры? - в упор спросил Илья. - Грабите помаленьку? Ну, давайте,
давайте. Может,
динамиту надо, так я дам, у меня полный трюм.
- Шутишь, - криво улыбнулся мужик. - Продай сеток, старина?
- Я одному продал! - неожиданно озлился капитан и включил реверс. - Приду из
рейса - в
тюрьму сяду. За убийство, понял?
Мужик недоверчиво оглядел пижонистого капитана и отступил назад.
- Вали-вали! - поторопил Рогожников. - А то я тебе килограмм пять привяжу к
затылку и шнур
запалю, как тому покойничку.
Самоходка взревела и задним ходом стала сползать с отмели. Опешивший гость
торопливо спрыгнул
на берег и покрутил пальцем у виска. Илья отчалил и дал полный вперед. Снова
потянулись низкие,
полузатопленные берега, темные зубья хвойной тайги и повороты, повороты...
Придремавшие в
тальниках утки срывались, визгливо и пронзительно оглашая реку, уносились над
самой водой в
спасительные протоки. Илья ощутил, что начинает дремать и явь пропадает на
мгновения, заменяясь то
зевом жарко горящей печи в кубрике, то видом заснеженной и обледеневшей палубы,
сиротливо
торчащей среди густых по-зимнему вод. Потом все окончательно смешалось, и только
видимым
оставался пенный след фарватера на быстрой, закрученной в спираль реке...
Рулевой сменил его, когда сквозь тучи уже пробивалось размазанное солнце.
Капитан пришел в
кубрик, скинул ботинки и нырнул в нагретую Типсиным постель. Тулуп давил, как
стадо баранов, и сон
приходил такой же тяжелый, жесткий и душный...
Сквозь приглушенный рев двигателя и монотонный шум воды за бортом пробивался
еще какой-то
непонятный костяной звук. То редкие отдельные щелчки, то вдруг целая очередь,
как из детского
электрического автомата. "Шуга! - догадался Рогожников. - Видно, был сильный
мороз, а теперь
забереги сорвало и несет по фарватеру". Он открыл глаза и выглянул в
иллюминатор: серый,
невзрачный день, мутная вода колышется за бортом, на шугу никакого намека.
- Как наш двигатель, капитан? - раздался за спиной насмешливый голос Саши. -
Не запороли?
И здесь же последовала новая очередь звонких щелчков бухгалтерских счетов.
- Нормально... - буркнул Илья, в один момент вспомнив вчерашний побег. -
Двигатель работает.
Александра что-то записала на бумагах, разложенных по столу, и откинулась
спиной на переборку.
Глаза ее все еще смеялись, смех бушевал у нее в груди, отчего мелко подрагивала
голубая, в обтяжку,
блузка, и только губы были поджаты серьезно и озабоченно.
- Пыталась разбудить тебя на завтрак - не смогла! - сказала Саша. - Здоров же
ты поспать!
Завидно стало... Я едва в три часа уснула. Тут же человек, можно сказать, в двух
шагах от тюрьмы и
спит как младенец!
Илья опустил ноги на пол и свалил с себя тулуп. Брюки и жилет измялись, а на
рукаве сорочки чуть
ниже локтя темнело масляное пятно. Он инстинктивно прикрыл его ладонью и глянул
на Сашу: кажется,
ничего не заметила... Видимо, вчера ночью где-то испачкался.
Рогожников отыскал туфли, обулся и пошел к выходу.
- Стой! - сказала Александра. - Это ты где так зад себе вымазал? Посмотри, в
мазут, что ли, сел?
Илья отряхнул брюки, пытаясь глянуть на пятно и заворачивая назад голову.
- Дня не поносил, а уже... - сокрушенно вздохнула Саша. - Снимай, я почищу.
Ему вдруг стало обидно и жалко нового костюма. Как теперь появиться в суде? А
там придется
наверняка задом стоять к залу, и все сразу поймут, что приоделся он только для
виду, бдительность
судей притупить. На самом же деле костюм с пятном, - значит, подсудимый
Рогожников неряха и
плохой семьянин. Илья тихонечко выругался и снял брюки. Огромное черное пятно
графитно
поблескивало, и Рогожников сразу понял, что его так просто не отчистить. А в
мазутных пятнах он
разбирался. Пришлось надеть старые замасленные штаны, но теперь изящная жилетка
и рубашка
выглядели на нем смешно и нелепо.
- Я, пожалуй, переоденусь, - сказал он себе вслух и торопливо начал
стаскивать жилет и сорочку.
- Я быстро, - замахала руками Саша, - принеси мне бензину!
- Говорил же, измажу, - бурчал Илья, - ночью... это, двигатель барахлил...
Он натянул привычный и как-то по-родному пахнущий свитер, намотав портянки, с
удовольствием
сунул ноги в болотники. Затем отправился на корму, где была привязана бочка с
бензином, и налил его
полведра.
- Куда столько?! - ужаснулась Александра.
- А ты вот так, - сказал Илья и, взяв штаны, окунул все пятно в бензин. -
Поклади, пусть
отмокают.
Рогожников выставил ведро на палубу, чтобы не воняло, и зашел в рубку. Типсин
стоял за
штурвалом, широко расставив ноги, и легонько насвистывал. Самоходка в его руках
шла плавно, ровный
гул дизеля и мощная фигура рулевого внушали уверенность и надежность.
"А что? Возьму Да отдам Ваське "Золотую"? - возникла мысль у капитана. -
После рейса
договорю с начальником ОРСа. Зачем искать какого-то капитана? Удостоверение у
него есть: парень он
надежный!.."
От этой мысли Рогожникову стало хорошо, радостно. "Двигатель новый, корпус мы
хорошо
заштопали, - продолжал думать он, - авось еще года два-три протянет. А там...
Черт знает, сколько
сроку дадут? Первая судимость все-таки, - может, года два-три и дадут. Приду и -
снова на
"Золотую"! В хороших руках-то она еще поработает, поплавает!.. На суде покаюсь,
прощенья у Лиды
попрошу, у ребятишек. Не железная она, поймет. Куда я без них-то? Что за жизнь
будет?.. Освобожусь,
посажу всех на самоходку и поплывем по Енисею! Витьку - за штурвал. Ящик
подставить - как раз
будет. Вообще-то он и подрастет за это время. Любашу - на камбуз. А мы с Лидой
будем сидеть на
скамеечке под рубкой и смотреть вперед..."
- Давай, Васька, привыкай! - капитан похлопал Тилсина по плечу. По-хозяйски,
значит, относись!
- Я уж привык, - небрежно ответил рулевой и снова засвистел.
"Только наказать Ваське надо, пусть за следующую зиму рубку переделает, -
думал Илья. - Эта
дребезжит и скрипит, зараза. Сварить железную, а внутри деревом для тепла
обделать. И приборную
панель заменить. Неплохо бы мачту и флагшток новые заказать. В Игарке их делают
и недорого берут.
Как ласточка пошла бы "Золотая"!"
- Так идти - ночью в Совречке будем! - сказал Илья. Ему очень хотелось
поговорить с
мотористом, но тот упорно молчал.
Капитан полистал вахтовый журнал, без дела сунулся в аптечку, сорвал
несколько листков с
календаря - до суда оставалось два дня.
- Меня скоро - того... - проговорил он, - на скамью...
- Ага, - равнодушно бросил Типсин.
- Чего "ага"? - спросил Илья. - Меня на скамью, а тебе - ага!.. Я вот думаю,
это... прощенья
попросить на суде, у жены, у ребятишек...
- У ребятишек-то зачем? Они малые, ничего не понимают, - проронил рулевой и
хохотнул: - И у
этого еще попроси, у фраера, который с бабой твоей шухарил.
Илья насупился:
- Если от него будет зависеть мой дальнейшая жизнь - и попрошу... Он-то что,
он только из
школы ее провожал, портфель помог донести...
- И-эх! - вздохнул Васька и, крутанув головой, выматерился. - Я б такую
бабу... Портфель
донести! После такой помощи у баб пузо начинает расти! Конешно, твое дело,
можешь прощенья
просить, пусть народ над тобой похохочет.
- Смешней будет, если я за решетку попаду? - разозлился Рогожников. -
Главное, за что? По
глупости!.. А мы с Лидкой ничего жили. Она меня все на скамеечке ждала, на
угоре. Иду из рейса -
вижу в бинокль: сидит, ждет... Я сразу гудок! Ребятишки вокруг нее прыгают!..
Помню, Любашка
маленькая была, на руках у нее, в одеяло завернутая. Как увижу - сердце к горлу
подкатывает. Так зря
она б не ждала.. И у следователя тогда, она будто меня защищает. Когда вышли с
ней на улицу -
молчит, а смотрит так, словно я больной чем-то хожу.
- Натурально, больной, - проронил Типсин, - если прощенья собрался просить.
Тебе надо
наоборот, орать, что она изменяла. Тогда будет, что ты из ревности, понял? Со
психу и со стыда перед
народом. Она ж тебя позорила изменами? Позорила... Вот ты в душевном волнении и
схватился за
ружье. А за душевное волнение ты не отвечаешь. Я знаю случай, когда мужик бабу
вообще грохнул на
этой почве, и ничего. Условно только дали... А свидетели есть, что она
таскалась. Тот крановщик видел.
Илья стал жалеть, что напросился на этот разговор. Выходило-то, что Типсин
прав, да и Александра
тоже про это говорила. Но стоило Рогожникову представить, как он на суде станет
говорить, что его
жена Лида - таскалась, ему сделалось больно и неприятно. Ведь Лида тут же сидит,
смотрит на него,
все слышит. И люди в зале сидит - уши развесили. Вот уж слух-то пойдет! А Лида в
школе работает, на
виду у всего поселка. Скажут, сама вон какая, а еще наших детей учит и
воспитывает, бессовестная...
Турнут ее со школы - и куда она с ребятишками?.. Витька с Любашкой вырастут, а
им скажут: мать у
вас по чужим мужикам ходила, отец - по тюрьмам. Сто человек промолчат, а один
все равно найдется,
скажет...
Думал Рогожников и все больше терялся. Всякие мысли были, но, как бы ни
прикидывал он, все
получается какой-то клин. Ну ладно, соглашался Илья со своим рулевым, скажу я на
суде, что взялся за
ружье от душевного волнения. Приперло - дыхнуть нечем. Его, значит, оправдывают,
дают ему
условный срок и отпускают. Судья вник в положение, понял, узрел. А куда ему
потом деваться?
Илье-то! Лиду из школы так и так выставляют, остается она с пацанами на руках,
без денег и помощи.
Илье назад путей нету. Не возвращаться же к жене-потаскухе! А ребятишек жаалко!..
Может, к Саше прибиться? Она женщина заботливая, умница, красавица. Забрать
Витьку с собой и
поселиться в Совречке. Дом бы Илья сам срубил, и работка бы там нашлась. Много
ли им, втроем-то,
надо?.. Опять, как Саша Витьку примет? Илью-то ничего, привечает и обласкивает,
дальше так дело
пойдет - жизнь, смело можно сказать, хорошая будет. Витька заорет - к мамке
хочу! Что ему сказать?
Мамка у тебя такая-сякая?.. А не брать Витьку - какая это жизнь?
... Поздно вечером самоходка приткнулась к берегу. Решили на ночь глядя не
тащиться в Совречку, а
подойти к ней утром и сразу же начать разгрузку. Узнают совреченцы, что
"Золотая" пришла, - ночь
спать не будут, с баржи не выгонишь. А утром все на работе, в поселке тишина.
Александра собрала в кубрике на стол, что-то вроде прощального ужина. Завтра
начнется суета,
некогда будет. Илья все присматривался к Саше, все примерял, как это было бы,
окажись с ними тут
Витька. Она же чувствовала его взгляды, подмигивала ему украдкой и, не выдержав,
насмешливо
спросила:
- Ты, Илья, покупать меня собрался, что ли? Глядишь, будто я конь на базаре.
Смотри, я дорого
стою!
"Знаю я, знаю... - думал Илья, вспоминая погибшего пилота, - давно знаю..."
Вычищенные и отстиранные брюки Ильи висели у печки и слегка воняли бензином.
Остальные
принадлежности костюма были опять тщательно выглажены и висели на вешалке в
шкафу. Илья
подумывал, как бы переодеться и войти в Совречку при параде, но сдерживали
непросохшие брюки.
Утром, решил Илья, пусть знают наших!
Выпили спирту, закусили хорошо, и Рогожникова опять потянуло на разговоры.
- Ну, - сказал он торжественно и приобнял Васю Типсина, - готовься, брат, в
капитаны! Придем
из рейса - сдам тебе самоходку.
- Без сопливых склизко, - бухнул Типсин, прожевывая остатки зажаренного гуся.
- Мне еще
перед рейсом начальник сказал. Вызвал и говорит: "Ну, Василий Егорович, готовься
в капитаны! Как
Илюху посадят - прими "Золотую". - "Да я чо, я приму..."
- Как это?.. - растерялся Илья. - Он вроде на стороне искал?
- Так что я в этом рейсе на стажировке, - продолжал рулевой - На обратном
пути пойду за
капитана.
"Вот оно что-о! - протянул про себя Рогожников. - Значит, меня как бы сняли
уже. Я, выходит, и
не капитан, а так, пассажир, что ли... Хожу, Ваську проверяю, указания даю.
Двигатель, редуктор.
... Ну что делать? Правильно сняли. Пусть Васька берется, привыкает. Хорошо,
что он, а то отдали
бы "Золотую" какому-нибудь пропойце..."
- Вот тебе, Саш, новый капитан! - вяло улыбнулся Рогожников. - Теперь с ним в
будущую весну
поплывешь...
Сказал, а у самого внутри что-то защипало, заныло: начались потери-то! Еще
суда не было, а
самоходка из рук уходит. Дальше-то сколько потерь!.. Чего, спрашивается, спешил,
торопился, ночами
гнал, когда можно было постоять, растянуть время, отдалить как-то тяжкую минуту.
А еще говорят,
подсудимому терять нечего! Конечно же "Золотая" не протерпит два года без него.
Что зря обманывать
себя? Хоть бы эту навигацию доходила. Вытащат ее осенью на берег да так и
бросят. Туруханские
мальчишки побьют стекла, снимут фонари. В следующее половодье затянет ее песком,
снесет
ледоходом рубку. Разве что дизель с редуктором возьмут, новые как-никак,
пригодятся...
- Конешно, поплывем! - заверил Типсин и подмигнул Александре: - Если меня,
как Илюху,
подкармливать будут. А то не глядите, что я ростом такой здоровый, на картохе с
салом вмиг захирею.
- Не надейся, - отрезала Саша, - много вас, таких капитанов...
- Да я пошути-ил... - рассмеялся моторист. - Нужда была - болело брюхо!
- Мы с тобой вообще никуда не поплывем, - продолжала Александра. - Ни весной,
ни осенью.
Отплавалась я, хватит...
Александра поднялась из-за стола, молча прошла к иллюминатору и замерла,
скрестив на груди руки.
Кофточка натянулась, и проступили острые локотки, плечи, лопатки: хрупкая,
усталая женщина...
Волны плескались за бортом, били в гулкий корпус. Дон-дон-дон... Тихо
позванивала стеклотара за
переборкой.
- Ну, не ты, так кто другой поплывет, - сказал рулевой. - Все одно в Совречку
продукты везти,
куда денисся. Оттого что тебя с Илюхой не будет, люди есть не перестанут. Имя
хоть картоху с салом, а
подавай! Видела, как туруханский народ "Золотую" ждет? Во-о!
- Уеду я... - тихо проронила Саша. - Вот привезу товар, сдам склад и... уеду.
Хватит с меня
этого Туруханска, Крайнего Севера, прихода, расхода, вечного страха...
Волны колошматили обшивку настойчивее, мощнее: поднимался ветер над
Туруханом, меркла от туч
белая полярная ночь. С севера двигался снежный заряд.
"Что же тебя так скрутило-то? - подумал Рогожников. - Раньше-то ничего, жила
ведь, работала...
Говорила, место хорошее, мне доверяют, а потом, дескать, муж здесь похоронен,
счастливая с ним была.
Что ж теперь на все крест и - куда?"
- И боюсь уезжать, - вздохнула Саша, теснее скрещивая руки. - Сколько уж раз
собиралась и
никак не могу решиться. Думаю, ладно, еще год, потом еще...
Илья тупо смотрел на свои руки, сковыривая заусенцы на пальцах-обрубках, и не
мог отделаться от
грустных размышлений. Наоборот, чем больше думал, тем все глубже погружался в
них. Казалось,
только что, сегодня, оборвалось что-то и начался отсчет нового времени для
Рогожникова, времени
жесткого и пугающего своей неизвестностью. Явные, простые по сути вещи стали
вдруг усложняться,
открывая какие-то вторые и третьи смыслы. Последний рейс, в котором следовало бы
отдохнуть
вволюшку, взять от этого кусочка жизни все, что он может дать, - потом суд,
заключение, и другого
случая не представится, - наконец, просто открыть для себя навигацию, ощутить
скорость, рев
новенького дизеля, фарватер стремительного полноводного Турухана (маленькие
радости засидевшегося
на берегу речника), - последний рейс начинал казаться Рогожникову утомительным.
Скорей бы уж все
кончилось! Боже мой, а он-то, дурак, строил планы: взять Витьку, поехать в
...Закладка в соц.сетях
