Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...чно, — хотя она так не считала, внимательно меня
слушая. И я не сомневалась, что и Перепелкин поверит, когда она ему передаст
наш разговор, — и возьмет трубку. Вот что я буду плести ему, я пока не знала —
но ведь и разговаривала я пока не с ним.
— Да он... Заболел Володя. — Тетка, такая крутая и резкая со мной
каких-то пятнадцать минут назад, сейчас была растеряна. — Заболел, да. Я... я
жена его, Володи Перепелкина. А он...
— О, как неудачно — надеюсь, с вашим мужем ничего серьезного? — Я
отбросила сухость, сразу став необычно мягкой и человечной, прямо матерью
Терезой какой-то или принцессой Дианой. — Если есть проблемы — думаю, мы могли
бы помочь. Мы очень заинтересованы в том, чтобы Владимир работал в нашей газете
— и...
— Он это... — На том конце смешались. — Он не дома болеет, вот. Ну...
то есть...
— Скажите, я могу с ним связаться? — Я уже говорила с ней как с хорошо
знакомым мне человеком — приветливо, этак по-родственному. — Было бы жаль
упустить время, вы понимаете?
— А вам ответ прям сегодня нужен? — Тетка, похоже, забеспокоилась
всерьез. — Там телефона у него нет, может, завтра? Он мне позвонить сегодня
обещал, я ему скажу...
— Может быть... Может быть, вы могли бы дать мне адрес, мы бы послали к
нему нашего сотрудника с проектом договора? — Я не знала сама, зачем настаиваю,
зачем продолжаю этот пустой разговор — возможно, мне просто показалось, что тут
что-то не так. Возможно, Перепелкин просто запил, вот и реагируют на мои звонки
таким образом в его редакции и дома. Но что-то внутри — предчувствие какое-то —
заставляло не вешать трубку. Хотя давно уже было пора. — Признаться, жаль, что
такой способный журналист работает в
Сенсации
. Нет, я не хочу сказать ничего
плохого — но согласитесь...
— А про них если и говорить чего — так только плохое! — В голосе
появилась злость. — Как за копейки человека использовать — пожалуйста, а как
сложности — ничего не знаем. Володя мне говорит — позвони им, скажи, что мне
помощь нужна. Я и позвонила — от завотделом до зама главного дошла. А никто
слышать ничего не хочет — говорят со мной как с дурой...
— Может быть, я могу вам помочь? — поинтересовалась участливо. — Вы
ведь понимаете, что у нас серьезная газета и соответственно есть серьезные
связи...
— Охрана ему нужна — чтоб не убили! — Она произнесла это таким громким
шепотом, что у меня даже заложило ухо. — Он там написал чего-то — довольный
такой ходил. А позавчера вечером соседка к нам зашла — сказала, ее муж в
реанимацию попал, в подъезде избили. Он охранник, сутками работает с выходными,
дома сидел, пошел в магазин, а на него прямо посреди бела дня в подъезде и
напали. И избили так, что реанимация увезла. А Володя услышал, аж в лице
переменился и вышел — мы с соседкой сидели, а он там, оказывается, собирался
уже. Она уходит, а он мне и говорит — это со статьей моей связано. И раз Петьку
избили до полусмерти, меня вообще убьют. Я ему объясняю, что это хулиганы
какие-то, наркоманы, может, или алкаши, из-за денег — кто-то видел, как молодые
ребята выходили из подъезда, а у Петьки, когда нашли его, карманы вывернуты.
Думала, может, крыша у него поехала с этой работой. А он меня одеваться тащит —
чтоб до метро проводила, при мне не нападут. Сказал, к матери уедет, в Орел — а
я чтобы с редакцией связалась и им рассказала, что его убить хотят и ему срочно
охрана нужна и вообще. Он уехал, а я им звоню, а они...
Наверное, мне надо было ее утешить — и сообщить ей, что Перепелкина
трогать никто не будет, просто потому, что он никому не нужен. Если бы за
каждую подобную статью — я имею в виду расследование, а не тот бред непонятного
стиля и жанра, который написал Перепелкин, — убивали, то поголовье журналистов
в Москве резко сократилось бы, а газеты стали бы беззубыми и пресными.
Болтливого охранника наказали, это да — преподав тем самым урок его
напарникам и Перепелкину заодно. Знал бы охранник больше, чем рассказал своему
соседу, — его бы не избивали, ему бы нож воткнули в сердце. А так просто
наказали — за длинный язык. Зная, что он сделает выводы, как и Перепелкин и все
остальные.
Но боюсь, она бы меня не поняла — и ей ни к чему было знать, что я в
курсе ситуации, в которую влез ее муж. Так что я повесила трубку, пробормотав
ей фальшивые слова утешения и заверяя, что с ее мужем все будет в порядке и мы
очень ждем его звонка. И снова закурила, пытаясь обобщить то, что узнала вчера
и услышала сегодня — и вообще все, что мне известно про господина Улитина и его
смерть.
Теперь я точно знала, что его убили, — иначе бы никто не трогал
проболтавшегося охранника. Убили у него в доме при непосредственном участии
какой-то девицы, чьи приметы мне уже не сообщат. И еще я точно знала теперь,
что Улитин был тесно связан с криминалом — с теми самыми людьми, которые
послали быков вырвать пленку из Яшкиной камеры. Теми самыми людьми, о которых
говорил Реваз — и которые, как я поняла из его рассказа, одно время к Улитину
относились хорошо, как к близкому человеку, а потом стали им недовольны. И
именно их отношение выражал Реваз, говоря, что Улитин скользкий тип, не
отвечающий за свои слова.
А еще я знала, что из
Нефтабанка
он уходить не хотел — дураку
понятно, по какой причине главу государственной, по сути, структуры тормознули
сотрудники какого-то спецподразделения, наставив на него стволы и обнаружив в
машине кокаин. Не исключено, что я ошибалась — но Хромов мне сказал, что
выдавливать Улитина из банка начали примерно 6 сентябре, а история с кокаином
произошла в октябре. Видно, сдаваться без борьбы банкир не собирался, на
увещевания не реагировал — вот ему и дали понять, что тогда он уйдет
по-плохому. И он ушел вскоре — почему-то не обратившись за помощью к бывшему
шефу, который мог бы, наверное, что-то сделать. Но Улитин к нему не обратился и
от предложенной Хромовым кампании в прессе отказался.
Значит, был еще какой-то искусственно полученный компромат типа кокаина
— а то и самый настоящий компромат, огласки которого Улитин не хотел. И вряд ли
это было связано с женщинами, как у одного экс-министра, — одно дело глава
правового ведомства, застуканный с проститутками в сауне, принадлежащей одной
криминальной группировке, и другое дело банкир, которого можно застукать с кем
угодно, но это ни о чем не скажет. Значит, то ли в прошлом его что-то было — то
ли компромат связан был с его, так сказать, профессиональной деятельностью.
Но нужно ли было тем, кто выдавил-таки Улитина из
Нефтабанка
, убивать
его почти пять месяцев спустя? Зачем, если он ушел, проиграв сражение, ушел
тихо, без публичного скандала? Знал что-то, чего не должен был знать?
И хотя никому ничего не сказал, мертвым он казался безопаснее, чем
живым?
Это было возможно — что именно
Нефтабанк
был причастен к его смерти.
Точнее, те люди, которые им руководили и за ним стояли. Но точно так же к ней
могли иметь отношение и те криминальные структуры, с которыми Улитин был
связан. И даже
Бетта-банк
, чья служба безопасности быстренько договорилась с
милицией и история о том, что в момент смерти Улитин находился в доме не один,
была похоронена. А сам банкир признан скончавшимся от сердечного приступа. Вот
это было, конечно, маловероятно — но зато первые две версии вполне реальны.
Я знала уже не так мало — в принципе этого хватило бы для материала.
Интересного, легко читаемого материала — но, увы, полного не фактов, которые бы
никто не подтвердил, но слухов и намеков. А я хотела, чтобы у меня получилась
суперстатья — в конце концов, под ней моя фамилия будет, а собственный престиж
мне дороже желания избавиться поскорее от темы — и значит, мне надо было узнать
больше. Хотя бы чуть-чуть побольше. И я уже догадывалась, кто вопреки
собственному желанию может сообщить мне хотя бы кое-что, чего я не знаю.
Не хочет — но сообщит. Хотя в отличие от меня об этом пока не
догадывается...
12
Оливковое масло зашипело в сотейнике, распространяя характерный, ни с
чем не сравнимый запах. Чувствуя который, я всегда представляю оливковые рощи —
которых, надо признать, никогда не видела, и потому в моем представлении они
несколько абстрактны. Как, впрочем, и все итальянское.
В Италии я не была и не особо туда хочу, в общем, — но итальянскую
кухню обожаю. И в процессе готовки перед глазами встают сцены из виденных
когда-то немногочисленных фильмов. Не из Феллини, конечно, с творчеством
которого я не слишком знакома, — а, скажем, из
Крестного отца
, где Майкл
Корлеоне бродит по сицилийским просторам под известную всему миру музыку. Или
из других американских картин про итальянскую мафию — причем это даже не сама
Италия может быть, а итальянский квартал Нью-Йорка или итальянский ресторан, в
котором обедают этакие доны, беседующие между собой на родном языке.
Вот и сейчас я что-то такое представляла, полностью отрешившись от
реальности и погрузившись в процесс. И что-то такое видела, кладя в сотейник
мелко порезанную луковицу и две дольки чеснока, — а потом, накрыв его крышкой,
поставила на огонь кастрюлю с двумя с половиной литрами воды. Все по правилам,
согласно которым на сто грамм пасты — макаронных изделий, если по-русски —
требуется литр воды. А моя норма — полпачки, то есть двести пятьдесят грамм.
Сотейник шипел, выпуская сквозь три крошечных отверстия в крышке такой
знакомый мне аромат, — а я вскрывала банку консервированных помидоров. В идеале
неплохо бы иметь свежие — но весной они дороговаты, не для моей зарплаты, в
общем. Да и не в Италии мы все же, мясистые крупные помидоры у нас купить
сложно, а из тех, что обычно продаются, соус получается до невозможности
кислый.
Я уже столько лет готовила пасту, что вполне обходилась без часов — и
подняла крышку сотейника как раз вовремя, отметив, что лук и чеснок уже начали
желтеть и ждут помидоров, которые я и добавила. Если по правилам, то с
помидоров нужно снимать кожицу — но я не настолько привередлива и просто
расплющила их давилкой, а затем, щедро посыпав перцем и солью, кинула щепотку
базилика и убавила огонь под сотейником. Внезапно отметив, что, совершая
доведенные до автоматизма действия, думаю не об Италии вовсе, не о Майкле
Корлеоне, бредущем по полям в сопровождении людей с двустволками, а об Улитине.
О котором узнала еще кое-что.
Я вынула из сушилки тарелку с нарисованными на ней спагетти, обильно
политыми соусом, и надписью
Pasta
— то есть с тем самым блюдом, которое
готовила сейчас. Под Новый год купила в одном дорогом магазине, забредя туда
как-то случайно. Черт знает, зачем я туда зашла — но когда осмотрелась, то
просто затряслась. Увидев эту тарелку, и еще одну, на которой пицца была
нарисована, и огромную миску для пасты на случай приглашения гостей или
семейного обеда, и совсем маленькую мисочку для пармезана, знаменитого
итальянского сыра, который используют и для пасты, и для лазаньи, и для пиццы,
и вообще для кучи блюд. И все это, естественно, купила — плюс салфетки цветов
итальянского флага, — оставив в магазине полторы сотни долларов, зато
обзаведясь такой концептуальной посудой.
Вода в кастрюле еще не закипела, а соусу надо было порядка двадцати
минут, чтобы дойти до нужной кондиции. И я задумчиво таскала приборы и посуду
из кухни в гостиную, где обычно ела, расставляя их на низком стеклянном
столике. Думая про себя, что странно, как это я раньше не сообразила, что
Женька Алещенко мне врал. Или недоговаривал, если мягче.
Чувствовала ведь что-то, когда пыталась впихнуть ему Ули-тина, — и
удивилась, что такой профи в экономике не знает ничего интересного про
покойного. О котором, когда тот был еще жив, даже не смог написать критическую
статью. Чувство- вала — но истолковала сомнения в Женькину пользу, решив, что
ему просто неохота связываться с пустой темой, в то время как есть много своих,
притом хорошо оплаченных. И ошиблась — в который раз подтвердив, что изначально
подхожу к людям правильно, относясь к ним скептически и им не веря. А тут
сделала исключение, сказав себе, что все же свой, — и вот купилась.
' Женька не ждал подвоха — он, наверное, забыл уже про наш разговор об
Улитине и улыбался мне приветливо, когда я показалась в дверях его кабинета. И
продолжал улыбаться, когда я вошла, прикрыв за собой дверь, садясь напротив,
вытаскивая сигарету, — и даже пододвинул ко мне пепельницу.
— Я на секунду, Жень, — улыбнулась в ответ, хотя, наверное, менее
приветливо. Потому что, если разобраться, он меня подставил. Правда, я не знала
еще точно, почему он свернул заказанное главным расследование, — в деньгах было
дело или в том, что его запугали те самые
люди
, не любившие фотосъемок и
благоволившие к борьбе как виду спорта. Но в любом случае он обязан был меня
предупредить. Намекнуть хотя бы, что меня могут ждать неприятности. А он
промолчал.
Будь он из другой газеты — если можно предположить, что я бы нарушила
все неписаные законы и обратилась бы за помощью в другую газету, — это было бы
не страшно. Но он работал здесь, и мы знакомы были уже пять лет примерно—а
значит, он был обязан намекнуть.
— Тут с людьми одними общалась насчет Улитина, серьезными людьми. Так
один уверяет, что Улитин тебе деньги заплатил за то, чтоб ты в его дела не лез.
А другой говорит, что запугали тебя. Вот ты мне скажи — кому верить?
Женька этого не ждал, и на лице по-прежнему была улыбка — становящаяся
все более жалкой, неровно сминающаяся, сползающая неуклюже. Как у обиженного
злыми детьми циркового клоуна.
— Да говори, говори — свои же люди! — Я подмигнула ему, хотя знала, что
лицо мое остается холодным. Потому что никакого понимания и сочувствия я
испытывать не хотела, и хотя склонна была к всепрощению, с возрастом особенно
склонна, сейчас пыталась внушить себе, что из-за него могла обзавестись массой
проблем. А он, вместо того чтобы шепнуть
мины/", спокойно пропустил меня на
минное поле. — Чего стесняться?
Кажется, он понял наконец, о чем я, осознал отчетливо — и кажется, еще
осознал, что, поведи он себя неправильно сейчас, скажи мне, что все это ерунда,
пошли меня подальше, это кончится для него еще хуже. Потому что я здесь
старожил, и авторитет у меня повыше, чем у него, и — особенно если ему известно
о моей некогда имевшей место связи с шефом, что, наверное, известно всем, такие
легенды из уст в уста передаются — понимает, что, обратись я к главному, он
поверит мне, а не ему. Тем более если вспомнить, что первый зам главного — моя,
можно сказать, подруга, а просто зам — бывший начальник и любовник.
Я не собиралась ни к кому идти, не мое это — но он этого не знал. И
потому сейчас нервно поправлял волосы и прокашливался, стараясь не смотреть мне
в глаза.
— Так кому верить, Жень? — К нему могли войти, а я, как опытный
следователь, не хотела, чтобы он вышел из той кондиции, в которую я его
привела. — Не стесняйся — я слушаю...
— Деньги предлагали — но так, не по-настояцему. — Женька решился
наконец, глубоко вдохнув и с силой выдохнув воздух. — Узнали, что я копаю, — я
там кое-что про прошлое его нарыл, немного совсем, ничего особенного, вот,
видно, и узнали, что я им интересуюсь. А потом я информацию начал собирать по
разным людям — те, кто главному тему подкинул, ни хера вообще не дали, никаких
фактов, только сказали, что химичит, бабки на Запад качает и все такое. Ну это
про всех сказать м9жно — доказательства нужны, а их и не предоставили. Вот свои
источники пришлось задействовать...
Женька поднял наконец на меня глаза — но тут же опустил. Вытаскивая из
лежавшей на столе пачки Парламента
сигарету и сильно затягиваясь.
— Мне Сережа когда сказал, что ему про улитинские дела материал нужен, я
сразу понял, откуда ветер дует. Те, кто к теме, давно ждали, что его снимут, —
Хромова сняли, а этот сидит и сидит, будто непотопляемый. А тут главный со
своим заданием — я и понял, что хотят компру найти, а не могут. Слухи ходили,
что ему миром уйти предлагали, а он не захотел, крутым себя чувствовал. И тут
Сережа — сказали, что Улитин весь в дерьме, найди, напиши. Я и начал...
Алещенко случайно выдохнул дым мне в лицо, и я встала, подойдя к окну,
оказываясь у него за спиной. И, приоткрыв створку, так и осталась там стоять —
думая, что, может, так ему будет проще, когда он меня не видит. И мне так будет
проще — потому что ненавижу, когда кто-то курит рядом со мной.
— Я там закинул кое-кому оттуда, откуда он приехал, — есть там человек,
за экономику отвечает в местной газете. И по другим каналам рыть начал —
накопал кой-чего по мелочам. Что никакого высшего образования у него не было,
диплом он купил или ему сделали — это человек подтвердил, который учился на том
факультете, который Улитин якобы заканчивал, и на том курсе, который в тот год
выпускался, каким у Улитина диплом подписан. Что срок у него был условный — еще
до армии сам у себя мотоцикл угнал. Купил, застраховал, а когда до конца
страховки пара месяцев оставалась, он его скинул кому-то из соседнего города и
заявил, что украли. Дурь, короче. Получил условно год — прям перед армией. Но
это не афишировали — вроде родители хлопотали, упросили, чтоб дали ему в армию
пойти, так втихую все прошло, хотя документы у меня есть...
Я присвистнула — молодой реформатор Хромов, оказывается, был весьма
неразборчив в выборе помощников. А значит, подвергал себя риску быть
скомпрометированным через них — хотя сам везде кричал, что он чист.
— А из армии Улитин пришел, работал учителем физкультуры в школе, в
институт поступал, а не вышло. В бизнес лез по мелочам, палатки, то-се, с
братвой местной был завязан, без братвы какие палатки? Потом поднялся немного,
бензоколонкой рулил — видать, там и стал специалистом в нефтяном бизнесе, то-то
его Хромов в замдиректора топливной компании пихнул. — Женька криво усмехнулся,
хотя шутка прозвучала невесело. — А Хромов, между прочим, ту самую компанию
тогда и возглавлял. До того как мэром стать. Не знаю уж, как они с Улитиным
сошлись, — по одной версии тот у его сына в школе был учителем физкультуры. А
там кто знает — фактов нет. В девяностом Хромов предвыборный штаб создал, и
как-то Улитин туда затесался, — а когда на следующий год тот мэром стал,
Улитина в замы. топливной и посадили. А потом и на банк. А потом и в Москву...
— Так тебя вычислили потому, что тот, кто тебе информацию добывал, тебя
заложил? — произнесла, когда пауза затянулась, словно Алещенко хотел закончить
на этом разговор. — Или...
— Да нет, там все чисто — я его спросил еще, не будет ли проблем, а он
сказал, что нет. Я так понял, на родине Улитина не слишком жаловали после
отъезда в Москву. — Женька приподнял трубку зазвонившего телефона, давая отбой,
и, не опуская ее на рычаг, положил рядом. — По слухам, там даже конфликт вышел
серьезный — он, уезжая, на банк свой близкого человека посадил, хотел его
контролировать на тот случай, если возвращаться придется обратно из Москвы. Да
и вообще — плохо, что ль, карманный банк иметь, который деньги вложит куда
скажешь, если сам не рискуешь? А тот, по слухам, в кресле пригрелся и
артачиться начал, самостоятельность проявлять — якобы за это его и застрелили
год назад. В январе или феврале 97-го, так, кажется. По слухам, Улитин его и
заказал — а на банк другой его человек сел. Парень-то мой пытался кое-какие
документы банковские накопать — а не вышло. Кстати, может, и засветился там — и
на меня кивнул, как прижали. Мог, точно мог — а я и не допер...
— И что еще интересного? — перебила, чувствуя, что Женька сейчас
вот-вот начнет сокрушаться по поводу того, что не разбирается в людях. — Что ты
узнал-то еще?
— А больше ничего... — Алещенко развел руками, поворачиваясь ко мне —
словно хотел, чтобы я увидела этот жест и поверила, что он говорит правду. —
Была информация, что он через
Нефтабанк
в оффшор деньги качает себе, что
недвижимость у него во Франции есть. Ну так этим куча-народа занимается — и
поди найди чего, его же банк, значит, все по-умному. Тут такие схемы есть, что
даже документы получи — ничего не докажешь, а схем таких — как дерьма на
пастбище. А тут звонок мне в редакцию — голос вежливый, вроде взрослый,
солидный человек. Вы одним делом интересуетесь, хочу вам кое-какие бумаги
передать, разговор не телефонный. Знаешь же, как бывает...
Я кивнула — мне это очень хорошо было знакомо. Когда кто-то звонит по
твоему редакционному телефону — а то и домой, и так случалось, пока мне номер
не поменяли — и, не представляясь, говорит, что надо встретиться, поскольку
есть материал, который может тебя заинтересовать. И встречаешься, и получаешь в
большинстве случаев туфту — непроверенную и бездоказательную информацию, за
которой стоит куча эмоций и желания утопить зарвавшегося начальника,
обнаглевшего конкурента, а то и родственника. Но в десяти случаях из ста
материал заслуживает внимания. А в одном случае из этих самых ста — настоящий
хит, готовая почти сенсация, которую надо только проверить и огранить.
Хотя случалось не раз — и со мной, и с другими, — что сенсация
оказывалась хитроумно продуманным сливом, компроматом в смысле. Мне так на
одного деятеля политического дали информацию — насчет того, сколько у него
денег и имущества здесь и за границей. Даже копии банковских документов были —
из западных банков, естественно, — и бумаги на покупку виллы на Лазурном берегу
чуть не за пять миллионов баксов. Спасла меня собственная подозрительность,
выработавшаяся за долгие годы, — и я не поверила, что все это правда. Вот
просто не поверила, и все. И уже потом увидела материал в другой газете — и
помню, какой был скандал и как газета оправдывалась и извинялась.
Слишком вкусная приманка — и неудивительно, что некоторые журналисты на
такое ловятся. И потом оправдывайся, почему напечатал такое дерьмо, объясняй,
что ужасно достоверным оно выглядело. Воткнут ведь не тому, кто принес
компромат, — газете воткнут, а хваливший тебя еще вчера главный, восхищавшийся
этой самой статьей, воткнет тебе. И будешь висеть под страхом увольнения с
волчьим билетом — того, кто серьезно прокололся, в другое издание, особенно
солидное, могут не взять. Но тем не менее большинство сенсаций именно так и
делается — за счет добровольных, так сказать, информаторов, снабжающих
журналистов материалами по каким-то своим соображениям.
— А он мне еще говорит — я вообще-то тут недалеко от вашей редакции, —
продолжил Женька. — Заходить к вам по понятным причинам не буду — давайте мы с
вами в скверике встретимся, вам пешком тут пять минут. Воздухом подышите,
перерыв сделаете в работе — и, надеюсь, заинтересуетесь тем, что вам хочу
предложить. Я и пошел. Потом подумал, что этот не один был, с охраной — сначала
проверили, один ли я пришел, а потом этому знак дали, что можно подходить. Это
я к тому, что он не сразу появился — я минут десять там прогуливался. А потом
мужик подходит, за сорок так прилично, интеллигентный, в костюме хорошем, при
галстуке. Предложил в ресторан пойти пообедать, а я отказался. Погуляем,
говорю, лучше, погода хорошая. А он давай моими статьями восхищаться — видно,
что газету регулярно читает или подготовился специально...
В дверь стукнули, и Женька замолчал — и, увидев того, кто хотел войти,
молча махнул рукой. Таким нехарактерным для него, обычно мягкого и корректного,
жестом.
— Повосхищался — и к делу. До меня, говорит, дошло, что вы собираете
компрометирующий материал на Андрея Улитина, — и у меня к вам есть предложение.
Я не являюсь поклонником господина Улитина — но не хочу, чтобы вы
компрометировали структуру, им возглавляемую, поскольку структура
государственная, а не частная. Вам, говорит, наверное, интересно, кто я, — могу
сказать, что я и те, кого я представляю, тесно связаны деловыми отношениями с
Неф-табанком
и не
...Закладка в соц.сетях
