Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...оей работой! — Он хохотнул, но глаза не
улыбались, он, кажется, все думал, дать мне наводку или нет. В конце концов, я
ведь подчеркнула, как для меня это важно, — хотя бы туманный намек, хотя бы
полслова. И мне почему-то казалось, что он что-то слышал о смерти банкира — или
пытается что-то вспомнить. — Слушай — хочешь, я тебе мужика найду богатого,
чтобы ты эту работу к черту бросила и нормальной жизнью пожила, без суеты и с
деньгами хорошими?
Я вдруг подумала, что, несмотря на давнее знакомство, у нас с ним
никогда ничего не было — что с учетом моей симпатии к нему и моего отношения к
сексу просто удивительно. Правда, в тот доотсидочный его период я к нему
относилась только как к фанатику карате — но зато потом воспринимала
исключительно как мужчину. Хотя никогда с ним не кокетничала всерьез — именно
потому, что помнила его другим. А он мне симпатизировал всегда — и раньше на
меня поглядывал, а уж после отсидки особенно.
Но почему-то так ничего и не было — совсем. Намекни он или прояви
настойчивость — наверное, я бы не раздумывала. А он не проявлял — смотрел
иногда так чисто по-мужски, разглядывал порой откровенно, но молчал. Может,
потому, что я у него ассоциировалась с тем периодом жизни, когда он меня
воспринимал как члена своей каратистской семьи — и секс со мной был бы для него
чем-то вроде инцеста? Так что получалось, что оно помешало нам, карате, стать
ближе — и ему мешало, и мне.
— Я подумаю, — пообещала с улыбкой. — Вот материал напишу — и подумаю.
Если ты себя имел в виду...
— Ну ты бизнесмен! — просквозившее в голосе восхищение хотя бы частично
было искренним. — Как вцепишься — не оторвешь тебя. Не знаю я, Юль, насчет
твоего банкира — ну откуда мне такие вещи знать?
— И в самом деле. — Я посмотрела на него с улыбкой, как бы говоря, что
уж передо мной не стоит изображать законопослушного гражданина. Да, он никогда
не подчеркивал при мне, кто он, не разводил пальцы веером и не употреблял
никаких жаргонных слов - как и положено серьезному человеку, — но я знала, кто
он, а он знал, что я знаю. — И в самом деле...
— Да ладно тебе! — Он ухмыльнулся, показывая, что все это шутки. И
вдруг посерьезнел — значимо так посерьезнел. — Слышал я кое-что про Улитина.
Слышал, что люди с ним одни работали солидные — когда он банк возглавлял. И что
когда его поперли из банка, то и их поперли — они ж не банк держали, у них
чисто с ним завязки были. Но они и потом с банкиром работали, все нормально у
них было. Короче, ни при чем те люди. Может, он с кем другим после них
завязался — но про это я не слышал...
Он замолчал, а я, забыв про остававшийся на тарелке крошечный кусочек
пирожного, ждала продолжения. Но время тянулось, а он молчал — будто вправду
ничего больше не знал. Хотя мне, если честно, показалось, что это просто
отмазка — слова, сказанные специально для того, чтобы я от него отстала.
— А с теми людьми, о которых ты говоришь, — с ними встретиться никак
нельзя? — Ход был чересчур прямолинейный, но других не осталось. Хотя он сделал
вид, что не услышал вопроса, — он внимательно изучал собственные часы, словно
высчитывал, во сколько ему надо уйти отсюда, дабы успеть на следующую встречу.
И словно получалось, что ему уже пора бежать. — Нет, правда — может, они
узнают, что такая статья готовится, и решат, что есть у них свой интерес? Ну
представь — я напишу, что, возможно, братва его убрала, а им это ни к чему, или
знают они, кто мог это сделать? Или представь — напишу я, что он со всех сторон
положительная личность, а у людей этих к нему остро негативное отношение? А так
получается, что ты и мне поможешь, и им. Ты ведь можешь им насчет меня закинуть
и сказать, что со мной дело иметь можно, секреты хранить умею, напишу только
то, что разрешат? Что в долгу не останусь — они мне что-нибудь подкинут, а я им
помогу, если нужда есть в чем. Не захотят встречаться — не надо, а захотят...
— Тебе бы разводящим работать. — Он покачал головой, усмехнувшись,
глядя на меня с легким упреком — но и с уважением одновременно. — Не знаю я,
Юль. Обещать не буду ничего — чтобы за язык потом не притянула. Закинуть —
может, закину. Лады? А сейчас давай тебе еще сладкого возьму — чтоб ты
подобрела и больше меня не трогала.
Я задумчиво посмотрела на пустую тарелочку из-под пирожного, все еще
стоящую передо мной, — а потом кивнула. Сказав себе, что, наверное, заслужила
лишнюю порцию — потому что кое-что узнала. И если повезет, благодаря
сегодняшней встрече узнаю еще больше.
— Раз соблазняешь — заказывай! — произнесла решительно. — Одно пирожное
— такое же, как это. Хотя... Нет, лучше два. Гулять так гулять, верно?
16
— О, мне всегда так хотелось написать о вашем университете! Я ведь на
ваш переводческий факультет хотела поступать — до сих пор жалею, что не
попробовала. Все-таки это так интересно — знать в совершенстве минимум два
языка, иметь возможность читать литературу в оригинале, смотреть фильмы без
перевода. И учиться у вас наверняка тоже очень интересно — стажировки в
зарубежных университетах, работа с иностранцами на практике... Такая прекрасная
профессия...
Кажется, энтузиазм мой стал дохнуть — я просто не знала, что еще
сказать. Долго лицемерить тяжело — а я занималась этим вот уже минут пять. Пока
не упомянув, что заканчивала вечерний педфакультет этого заведения, — это было
лучше припасти на тот случай, если мое славословие не окажет нужного
воздействия.
Кстати, то, что я собиралась в свое время на переводческий, было
правдой — меня мама с папой как раз сюда и пихали. И вот я здесь оказалась
наконец — спустя много лет и с совсем другой целью. И, широко улыбаясь, пела
дифирамбы декану того самого факультета, на который меня пристроили бы, если б
не мое увлечение газетой.
Однако через пять минут я иссякла. Можно было бы, конечно, еще
повосхищаться — например, тем, что студенты могут читать Шекспира в подлиннике,
— но так как времена изменились и гуманитарные знания утратили престижность, а
фамилия Шекспира не так широко известна, это уж было бы совсем неискренне. Куда
неискреннее, чем все сказанное.
— Да, вы знаете, конкурс по-прежнему очень высок — несмотря на то что
среди молодежи стали куда популярнее. специальности юриста и экономиста. —
Сидящая напротив меня женщина — ухоженная, привлекательная, лет сорока пяти, с
аккуратным маникюром, строгим макияжем и тщательно уложенными волосами —
кажется, не замечала моей неискренности, принимая мои слова за чистую монету. —
В последние годы сложилось мнение, что наше образование бесперспективно,
поскольку иностранный язык может выучить любой человек, и для этого совсем не
обязательно пять лет учиться, достаточно закончить курсы или купить комплект
кассет. Но вы же понимаете, что это глупость, — мы даем глубочайшие знания,
прививаем чувство языка, воссоздаем на занятиях языковую среду, а на курсах
человеку дают набор слов и фраз. И уж поверьте мне, выпускника таких курсов
сразу можно определить по речи — оксфордским акцентом там и не пахнет...
— О, разумеется! — Я закивала бурно, вовремя спохватившись, потому что
даже шея заболела от такой эмоциональной реакции. — Мне так жаль, что я
упустила возможность здесь учиться — сейчас, конечно, уже поздно... Но... если
бы вам было интересно, может быть, мы сделали бы с вами интервью? Знаете, у нас
в субботнем и воскресном номерах обычно печатаются большие интервью с самыми
разными людьми. И если бы вы вспомнили какие-то. интересные истории, связанные
с факультетом, — чтобы это не только реклама университету, но живой,
захватывающий материал, — мы могли бы...
Мне совершенно не нужно было это интервью — но зато мне нужна была ее
помощь. Очень нужна. А ради этого можно было бы потом сделать такой материал. И
я отвлеклась даже от истинной цели своего прихода, представляя себе, что надо
будет у нее спросить, чтобы это было читабельно.
Я училась тут, пусть и на другом факультете и на вечернем, — и местные
байки про казусы, имевшие место в ходе практики студентов-переводчиков в
Интуристе
, я слышала. Про то, как впервые оказавшись один на один с
иностранцами, студенты забывали напрочь весь свой словарный запас, как путали
слова, говоря совсем не то, что хотели сказать. Как сообщали любопытным
туристам наспех придуманные данные о том или ином историческом памятнике.
И еще я слышала, что в восьмидесятых немногочисленные счастливчики,
которых отправляли на стажировки в Штаты и Великобританию, набирали с собой
батоны сухой колбасы и увесистые шматки сала — дабы экономить валютные
стипендии. И что во времена светлого социалистического прошлого некоторые из
стажировщиков оставались на Западе, я тоже была в курсе. Так что если бы она
честно обо всем этом рассказала...
Хотя захочет она или нет — это не имело значения. Когда у журналиста
есть информация, которую ему надо вставить в материал, он ее и так может
вставить, даже если собеседник об этом рассуждать не желает.
Я слышала, что
отправляющиеся на заграничную стажировку студенты везли с собой килограммы
колбасы в целях экономии — и нередко случались трагедии, когда на таможне в,
скажем, Англии у них обнаруживали эту колбасу и изымали как не подлежащую
ввозу
— вставить такую мою реплику, и все дела. И другие в том же духе — про
то, как выгоняли из института тех, кто осмелился провести ночь с иностранкой.
Так что материал и в самом деле мог получиться интересным. Не совсем в духе
моих обычных материалов-расследований, но все же.
— Вы знаете, я посоветуюсь с ректором. — Моя собеседница, кажется,
смутилась от перспективы прочитать свои слова в газете. — Но вообще это было бы
замечательно. Для престижа университета и нашего факультета в частности. Может
быть, вы оставите телефон и я вам позвоню — завтра. вас устроит, в любое
удобное для вас время?
Я усмехнулась про себя. Времена, может быть, и поменялись, равно как и
отношение к газетам, но во многих людях — не беру бизнесменов, политиков и
спортсменов, об обычных людях речь, в рекламе не нуждающихся, — желание
засветиться в прессе все еще сильно. И с помощью журналистской корочки можно
решать многие вопросы — не почти все, как раньше, но многие. По крайней мере
если бы у меня были брат или сестра, которые собирались поступать в это самое
заведение, — думаю, я смогла бы договориться с этой деканшей и обменять
пространное интервью на некоторую благосклонность к конкретному абитуриенту.
Но у меня не было ни сестры, ни брата — и соответственно поступать они
никуда не собирались. И мне было нужно от нее совсем другое. О чем пора было
упомянуть — коль скоро она так и не поинтересовалась за десять — пятнадцать
минут разговора, зачем я здесь. Хотя, наверное, могла бы уж догадаться, что
если ни с того ни с сего к ней в кабинет приходит корреспондент газеты и
начинает петь дифирамбы ее учебному заведению — так, значит, у него есть
какая-то цель, и это явно не интервью. Но она, похоже, слишком увлеклась
разговором — или, скорее всего, была чересчур наивна, предполагая, что такая
тема может заинтересовать популярнейшую в стране газету.
— Да, кстати, Полина Михайловна, — у меня к вам был один вопрос. — Я
мило так улыбалась, демонстрируя, что то, что я хочу спросить, — это мелочь,
пустяк. — Я ведь, в общем, здесь оказалась по-другому поводу — это потом уже
сообразила, какую замечательную статью можно написать, а приехала за другим. Я
девушку одну искала — она у вас учится. Фамилии не знаю — только имя, Ирина.
Зато фотография есть...
Я выложила перед ней стандартный снимок размером десять на пятнадцать.
С которого улыбалась высокомерно эффектная черноволосая девица в вечернем
платье.
— Дело в том, что она работала моделью, давно еще, и наш фотограф ее
снял — а тут начальство увидело снимок, потребовало фотоочерк, а у него ни
фамилии, ни координат. Только знает, что она у вас учится...
Я не слишком готова была к этому разговору, поэтому несла какую-то
ахинею. Вообще-то фотоочерк, посвященный модели, подходит для журнала, но не
для газеты, да и в любом случае ни один журнал просто так, ради нее самой, ее
снимки печатать не будет, никому ее личность не интересна, будь она хоть
суперзнаменитостью. Которой ту, кого я искала, назвать было никак нельзя. Ну
разве что
Плей-бой
мог ею заинтересоваться — да и то если бы жив был Улитин и
проплатил бы появление в журнале снимков своей любовницы в стиле ню. Но деканша
только кивала понимающе — в журналистских тонкостях она явно не разбиралась.
— Вот я и приехала. Спрашиваю студентов внизу, никто не знает — а потом
вспомнила, сколько раз хотела о вашем университете написать, решила, что раз уж
здесь оказалась, зайду к вам, попробую договориться. И насчет девушки уточню,
заодно... — продолжала тараторить я, мило улыбаясь, ожидая от нее какой угодно
реакции. Вплоть до фразы, что студентки должны учиться, а не работать, так что
она мне ничем помочь не может. Вплоть до более конкретного отказа — если она
сообразит что все разговоры об интервью были просто приманкой, и ее возмутит
моя не слишком хорошо замаскированная хитрость. А вдобавок я совершенно не была
уверена, что она учится здесь, — это могла быть ошибка. Означающая, что я зря
потеряла полдня — и осталась в том же тупике, в котором была.
— Вы знаете, Юлия... — Моя собеседница замялась, и я напряглась
немного, продолжая тем не менее улыбаться. Как бы говоря, что это очень мелкая
просьба и не стоит ее воспринимать как нечто глобальное — и уж тем более не
стоит мне отказывать. Мне, так уважающей Иняз, его деканов и преподавателей,
так стремящейся рассказать об этих замечательных людях всей стране. — Знаете,
лицо мне кажется знакомым. Но... Я ведь декан только с осени, до этого была
завкафедрой французского — а девочка, возможно, на английском учится или
испанском. У меня пять курсов, столько лиц, сами понимаете...
— О, конечно, я вас понимаю! — воскликнула, сообразив, чем вызвана ее
заминка. — Конечно! Может быть, вы мне подскажете, кто знает, — я схожу, и...
— Нет, нет, подождите — я сама узнаю! — Видно, перспектива дать
интервью ее окрылила, так что она встала поспешно, даже вскочила, делая шаг к
двери. — Да, вы меня подождите у секретаря — понимаете, здесь столько
документов, печатей, у нас не принято оставлять никого в кабинете в свое
отсутствие. Хотя нет, нет — вы же не студент, вы лучше посидите здесь, а я
быстро, я сейчас...
Ей, кажется, стало неудобно — хотя я вполне могла подождать ее за
дверью, я не обидчива.
— Может быть, чай или кофе? — Похоже, она пыталась загладить промах,
опасаясь, что я оскорбилась. А может, ей требовалось время, чтобы выяснить
насчет девицы, — и не хотелось, чтобы я сидела тут праздно и смотрела на часы,
и думала, что плох тот декан, который не знает в лицо всех своих студентов, и
вряд ли она заслуживает того, чтобы у нее брали интервью. — Я скажу секретарю,
вам сделают — а я быстро...
— Не стоит! — ответила без колебаний, не доверяя тому кофе, который
сделает ее секретарша, — наверняка ведь растворимый, который я ненавижу. И уж
тем более не желая чаю. — Спасибо, но ничего не надо...
Мне показалось, что она уже меня не услышала. Что, не дождавшись моих
последних слов, закрыла за собой дверь, оставляя меня наедине с моими мыслями —
и надеждой на то, что план все-таки сработает. И мне повезет — на пустом месте.
Просто потому, что после нескольких неудачных встреч мне обязательно должно
повезти...
...Яшка застал меня в ванне. Я буквально полчаса как туда легла, решив,
что надо позволить себе расслабиться, что я это заслужила. Все-таки такая суета
была последние дни, бесконечные звонки и встречи по поводу Улитина. И целых два
материала сделала — интервью с борцом и статью о том, как у нас снимают кино.
Так всегда бывает — ищешь фактуру для одного материала, попутно находишь что-то
другое. И в общем, мне надо было немного отдохнуть — тем более после пары
приятных часов в японском ресторане, изысканной еды, фантастических пирожных и
порции сакэ.
Я заранее запланировала себе этот отдых — еще когда, выйдя из
ресторана, села в
фольксваген
. Подумав, что расследование мое подошло к
концу, ходов больше не осталось и в принципе можно начать писать материал —
потому что Кисин вряд ли выполнит мою просьбу свести меня с теми, кто работал с
Улитиным. Мне так показалось — что мысль не вызвала у него энтузиазма. А
значит, все кончилось — вся суета, беготня, бесконечные гадания по поводу того,
с кем еще связаться, бесконечные размышления о том, кто именно его убил. И это
стоит отметить.
Мне понравилась эта идея — я люблю устраивать себе маленькие праздники.
С такой сумасшедшей жизнью это просто необходимо. И я еще по пути домой сказала
себе, что сегодня приготовлю лазанью — съеденные суеи желудок уже забыл, это
специфика японской кухни, блюдами которой наесться невозможно, тем более
десятком рисовых колобков, — открою бутылку вина, поставлю любимых своих
Джипси кингз
, испанских гитаристов, и посижу, сама с собой, отмечу окончание
расследования. И может быть, даже заеду в булочную около дома, куплю пару
пирожных — гулять так гулять. И обязательно полежу часок в йанне, а то и два —
щедро побрызгав воду любимой туалетной водой от Готье. А потом натрусь кремом
от него же—и буду лежать и наслаждаться запахом. И может быть, даже гладить
себя — ведь отдых должен быть полноценным, правда?
В общем, я развеселилась сразу в предвкушении праздника — плюнув на
Улитина и все с ним связанное. И, потолкавшись в пробках, минут через сорок
оказалась в районе дома. А еще через полчаса вошла в квартиру — держа в руках
пакет с мясным фаршем, коробкой пирожных и бутылкой
Ламбруско
, сладкого
итальянского вина, которое больше приличествовало случаю, чем мое обычное
столовое. И быстренько приняла душ, после чего прикрыла голое тело передником и
занялась готовкой.
Лазанья в итальянской кухне не менее популярна, чем пицца, — просто
пиццу разрекламировали по всему миру, открыв кучу специализирующихся на ней
заведений, а лазанья осталась в тени. Причем незаслуженно — потому что она куда
вкуснее. Хотя и сложнее в приготовлении — специальные листы нужны, плоские
твердые прямоугольнички тонко раскатанного теста, и соус маринара из помидоров,
лука, чеснока и оливкового масла, и бешамель еще, белый соус из сливочного
масла, молока и муки. Трудоемко, в общем, — минимум полчаса на приготовление и
еще столько же на стояние в духовке. Но раз праздник — стоит ли думать о
времени?
Так что я трудилась охотно — резала лук с чесноком, помешивала
булькающий в сотейнике соус, жарила на другой конфорке фарш, потом занималась
бешамелем и терла сыр. А после аккуратно выкладывала фаршем и помидорным соусом
уложенные в форму листы, накрывала их новыми листами, и так слой за слоем —
пока не образовалось внушительное сооружение в несколько этажей. Которое я
щедро посыпала сыром и базиликом — и залила густым белым бешамелем. И, отправив
форму в духовку, открыла вино — вычитала давно, что бутылку лучше открывать
минут за сорок до того, как начнешь его пить, чтобы оно, так сказать, подышало.
Было где-то восемь, когда я, отключив телефон, зажгла свечку и села за
стол, ощущая себя так, словно в ресторане нахожусь, тихом и уютном. А в десять,
вдоволь насладившись едой, вином и музыкой, отправилась наполнять ванну.
Телефон по-прежнему был отключен — а про пейджер, лежавший в прихожей, я
забыла. Да и по идее не должна была услышать его из-за запертой двери. Но
услышала — всего через каких-то полчаса после того, как залезла в ароматную
горячую пену. Услышала как раз в самый неподходящий момент — когда порозовевшие
и отяжелевшие от воды ножки лежали на бортиках, а между ними блуждали пальцы,
легко касаясь чувствительных точек и заставляя меня вздрагивать, открывать рот
и закатывать глаза.
Я никогда не представляю себе никого конкретного, когда занимаюсь
самоудовлетворением — что-то неявное, неясное, расплывчато-туманное. Этакий
полусон, отлет в виртуальный мир. И потому когда в этот мир ворвался перезвон
пейджера, он сразу стал расползаться, отступать, уходя от меня, выталкивая меня
в реальность. Будь иначе, я могла бы сказать себе, что это звонит он, тот, с
кем я вижу себя сейчас, — но так как я никого не видела, то было понятно, что
звонит некто, не имеющий к моему сладкому полузабытью никакого отношения.
Некто, кому я нужна по делу — и кто вполне может подождать.
Пейджер успокоился быстро — но через пару минут затрезвонил вновь. И
снова замолчал, и снова затрезвонил. Видно, я очень была нужна тому, кто меня
беспокоил, видно, он хотел найти меня любой ценой, где бы я ни находилась. И
заставить отозваться, не давая этими постоянными повторами вызова себя
проигнорировать, требуя моего внимания. Видно, этот некто попросил оператора
пейджинго-вой станции вызвать меня десять раз через каждые две минуты — потому
что пейджер разрывался буквально.
Я задумалась, кто бы это мог быть с таким срочным делом, и пальцы, тут.
же заскучав, прекратили свое сладострастное блуждание под водой, а жирненькие
ножки уныло соскользнули с бортиков, вызвав локальное цунами. Но вылезать мне
все равно не хотелось — и я протянула руку к предусмотрительно захваченным с
собой сигаретам, ждавшим меня на стиральной машине, и прикурила. И тихо
выругалась, когда он опять заверещал, прямоугольный кусочек пластика, чертова
машинка, лишающая человека покоя. И, бросив сигарету в остывающую воду, вылезла
тяжело, накидывая на себя халат. Поминая не самыми добрыми словами того, кто
оторвал меня от такого приятного расслабления, — но лениво поминая, потому что
я собиралась ответить на вызов, а потом, допив остававшееся в бутылке вино,
вернуться к прерванному занятию.
Правда, делать звонок мне сразу расхотелось — потому что на пейджере
высветилось послание от Яшки Левицкого. Еще неделю назад давшего мне снимки
Улитина взамен на обещание попробовать пристроить их куда-нибудь за нормальные
деньги. И вот теперь спохватившегося — и явно намеренного долго и нудно
упрекать меня в обмане, а потом повествовать о жадности и несправедливости мира
в целом. Но в конце концов я все равно уже вылезла из ванны — и включила
телефон. Зазвонивший как раз в тот момент, когда я подумывала над тем, чтобы
вернуться в ванную.
— Мать, ну ты чего не подходишь?! — В голосе Левицкого было веселое
возмущение. — По пейджеру не отвечаешь, дома трубу не берет никто. С мужиком
развлекалась?
— С двумя, — ответила автоматически, думая про себя, что не устроенные
в личном плане типы с их однообразными вопросами мне надоели. — Было трое —
один заснул.
— Утомила, значит. — Левицкий произнес это таким тоном, словно
прекрасно был осведомлен о моих сексуальных способностях. И вовсе не
понаслышке. — Замуж, мать, пора. Замуж — спокойная жизнь, супруг, ребенок. А то
мужиков как перчатки меняешь — остепениться бы надо...
— Между прочим, я перчатки не меняла уже пару лет! — отрезала холодно,
давая понять, что не стоит намекать на мой возраст, — хотя и знала, что он все
равно не поймет, для него это слишком тонко. — Так что...
— А чего не перезваниваешь? — Яшка, кажется, услышал холод, и хотя вряд
ли понял, чем он вызван, быстро сменил тему: — Я все жду, когда объявишься,
скажешь, кому снимки продаем и сколько платят, — а ты...
Я вдруг вспомнила, что вместе с фотографиями, которые он оставил для
меня в фотолаборатории в центре, лежал проект новой газеты. На который
требуется всего-то десяток миллионов долларов — и который я пообещала показать
вымышленным знакомым, обладающим такими деньгами. Но Яшка, к счастью, об этом
не вспоминал — может потому, что подобные проекты у него возникали довольно
часто и довольно быстро им же хоронились. А м
...Закладка в соц.сетях
