Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...А заодно с помощью благоволившей ко мне Наташки организовал
мое вступление в престижный тогда Союз журналистов.
Причем не ради того, чтобы гарантировать мое согласие на секс в любое
время и в любом месте, — секс со мной как с сотрудником его отдела ему был не
нужен, он, видно, опасался, что это повлияет на наши рабочие отношения. И
сделал все потому, что искренне считал, что я этого заслуживаю — и газете стоит
на меня разориться и ввести лишнюю полную ставку ради того, чтобы не потерять
ценного кадра, которого могут переманить другие.
Я к тому моменту проработала в редакции три года — и по редакционным
меркам этого было слишком мало, чтобы получить то, что получила я. Так что у
меня были все основания для того, чтобы собой гордиться. И мне жутко нравилась
членская книжечка Союза журналистов — хотя единственным благом был проход в
Домжур, в который я и так проходила, по редакционному удостоверению, — и то,
что я не просто корреспондент, но, можно сказать, заместитель заведующего
отделом. Отдел у нас, правда, был самый маленький в газете, всего четыре
человека, включая Леньку и меня, — но на время Ленькиных отлучек, а они часто
случались с учетом его любви к пьянкам и выездам с девицами в загородные
пансионаты, именно я его замещала. Что мне, бесспорно, очень льстило.
Как раз тем летом Сережа и обратил на меня внимание. Раньше я с ним
старалась не сталкиваться — он производил на меня приятное впечатление, но все
же он был главный редактор, и ему тогда было уже около сорока, а мне двадцать,
и я ощущала разницу в возрасте и социальном положении. А к тому же не раз
слышала, как он орет на тех, кем недоволен, — и совсем не хотела, чтобы такой
ор был адресован мне. И старалась обходить его стороной.
Я знала, что он большой любитель женского пола — по крайней мере так
гласили слухи. И даже называли имена тех, кто был удостоен чести побывать с ним
в одной постели, — хотя я и не была уверена, что слухи правдивы. Потому что,
как выяснила чуть позже, Сережа был очень осторожен — по крайней мере тогда — и
всячески поддерживал свой авторитет и явно не хотел превращать редакцию в
большой гарем.
Позж, уже в период нашей с ним связи, он стал менее стеснителен — но до
нее все ограничивались не имеющими подтверждений слухами. Хотя, возможно, все
дело было в том, что у главного была какая-то связь на стороне, закончившаяся к
началу нашего краткосрочного романа, — а плюс в тот период он в очередной раз
числился состоящим в официальном браке.
Зато позже он разошелся — и как-то, лет пять назад, даже тайно поручил
мне сводить в венерический диспансер новую секретаршу, высокую грудастую
девицу, за короткий срок умудрившуюся переспать чуть ли не со всем мужским
населением редакции. И я, оценив доверие, ее туда отвела — чтобы не любящий
презервативов Сережа мог спокойно эту девицу пользовать, не беспокоясь о
драгоценном своем здоровье.
Но до наших отношений он был совсем другим — или просто я чего-то не
знала или не замечала. Я все-таки недостаточно самонадеянна, чтобы верить, что
он прямо потерял из-за меня голову, — скорей всего он просто сказал себе, что
пусть думают что хотят, в конце концов, слухи всегда будут и ничего с ними не
поделаешь.
Но как бы там ни было, лично я даже представить себе не могла, что
между нами что-то произойдет. И что я вызову у него такой интерес, что он
забудет об осторожности и о нашей связи будут знать все. Потому что он ко мне
никак не относился — вообще. Когда я с ним встречалась в редакции, он меня
узнавал, конечно, и в ответ на мое приветствие даже бросал что-то вроде
О,
Ленская!
или
А, Ленская!
— но я не замечала ничего такого в его деланно
приветливом, но на самом деле равнодушном взгляде. Да и ничего не рассчитывала
там заметить.
И вдруг все изменилось в один момент. Может, потому, что я стала ходить
в Ленькино отсутствие на планерки — минимум раза три в неделю. А может, потому,
что до Сережи дошли слухи о моих свободных взглядах на секс, — тогда я не
знала, что Наташка передает Сереже все редакционные сплетни, да еще и раздувает
их, искажая реальность и наделяя героев этих самых сплетен гиперсексуальностью.
А может, потому, что Вайнберг, выбивая для меня ставку, честно признался, что
хотя со мной спал, но старается не поэтому — тем более что все кончилось.
У них с главным всегда были дружеские отношения, они выпивали
периодически вместе, и не исключаю, что Ленька мог такое сказать. Хотя,
возможно, Сережа сам начал у него выведывать, с кем можно переспать так, чтобы
и удовольствие получить, и обойтись без проблем с одно- или двухразовой
любовницей, — а тот указал на меня.
Короче, на одной из планерок я заметила на себе пристальный Сережин
взгляд — соскальзывавший с лица на жирненькие грудки, которые я и тогда
обтягивала водолазками и свитерками. И внимание он вдруг стал на меня обращать
чаще, чем прежде, — и даже как-то вызвал к себе, но ничего такого не сказал,
может, потому, что день был, народ заходил к нему все время. А может, он все
еще колебался.
А где-то в середине сентября на очередной планерке он бросил как бы
невзначай, чтобы я задержалась. И, глядя на меня внимательно, начал говорить о
том, что в начале ноября в Германии будет отмечаться первая годовщина
разрушения Берлинской стены и объединения ГДР и ФРГ — и редакции обязательно
нужен там свой корреспондент. Корреспондент, который может объясниться на
каком-нибудь иностранном языке и который умеет писать. И Леня Вайнберг
настойчиво предлагает меня — а к его мнению он не может не прислушаться, более
профессионального человека в редакции нет. Однако кандидатов хватает и помимо
меня — тех, у кого стаж работы куда выше, — и в любом случае вопрос пока не
решен, хотя мой загранпаспорт ему нужен завтра.
Потом я узнала, что главным кандидатом была Антонова — которой хотелось
не столько поехать за границу, сколько оказаться за границей вместе с Сережей.
Да и другие имелись — в основном заведующие отделами, члены редколлегии,
тяжеловесы, в общем. И все они были готовы биться до последнего за
загранкомандировку, коих тогда в редакции не было — если не считать редкие
поездки в соцстраны по комсомольской линии. И тут я — молодая девчонка, которая
в редакции всего три года, а в штате — полтора.
Но я этого не знала тогда. Знала только, что, если поеду, напишу
настоящий шедевр — для меня именно возможность написать нечто фантастическое
была важна, а не сама поездка. Хотя Сережу скорее всего материал не интересовал
— его заказать можно было кому-нибудь или просто поставить в номер приходящие
по телетайпу сообщения корреспондентов ТАСС и АПН, дешевле бы обошлось. Да и
для нашей газеты событие было не слишком значимым. Но главный наверняка слышал
историю с Кавериным, пытавшимся меня купить заграничным круизом, и, возможно,
решил, что это лучший способ получить то, что он хочет, и гарантировать мое
согласие, а потом и расставание без обид после недельной поездки, читай:
недельного секса.
Тогда мне это в голову не приходило, и я не сомневалась, что моя
кандидатура возникла именно потому, что я пишу лучше, чем подавляющее
большинство в этой редакции, — даже лучше всех, за исключением Вайнберга. Так
что вовсю готовилась к поездке, часами просиживая в читальном зале и набирая
фактуру для будущего материала. И когда Ленька известил меня через несколько
дней, что еду именно я — подмигнув при этом весьма двусмысленно, — я сочла это
само собой разумеющимся. А подмигивание приняла за намек на то, что я ему
кое-что должна за его хлопоты — хотя получать долг он почему-то не торопился.
Я, кстати, даже не заметила, как вдруг охладела ко мне Наташка — у
которой якобы возникли какие-то проблемы с документами, помешавшие поездке. Мы
были такими подругами, и вдруг наступила зима. Да и некоторые другие стали
внезапно холодны и неприветливы. Так что на планерках вокруг меня образовалась
стена покрепче Берлинской. Но я этого не видела и не чувствовала — я уже была в
Германии мысленно и обдумывала черт знает какой по счету заголовок для первого
репортажа.
Репортажи, надо сказать, и вправду получились блестящими — за неделю
пребывания в Германии я их пять штук передала в редакцию по телефону. Мне даже
по возвращении одно солидное издание заказало большой аналитический материал —
при том, что я не политический обозреватель, — а популярный журнал попросил
путевые, так сказать, заметки. И все это я написала быстро и с удовольствием,
потому что всю неделю впитывала происходящее вокруг меня. Настроение людей,
воздух, архитектуру, запахи и краски — все материальное и нематериальное. И
была этим просто переполнена.
Как, впрочем, и кое-чем другим.
Я только уже спустя какое-то время после возвращения поняла Сережин
коварный замысел. Когда Ленька мне сказал, что этой поездкой я нажила себе кучу
врагов, но все понимают, что это решение главного, так что мне должно быть на
всех плевать. Когда я заметила наконец охлаждение со стороны Наташки. А тогда я
не сомневалась, что меня выбрали за мой талант, — и собиралась доказать
работой, что выбор был верен. И буквально через час после приезда в отель
сорвалась в город — вернувшись только вечером. Пропустив, как выяснилось,
грандиозную пьянку, организованную немецко-фашистскими друзьями для московской
делегации, состоявшей из десятка журналистов. Все уехали в ресторан — а меня не
нашли. Оставив мне, правда, внизу адрес — но я туда не поехала, рассудив, что,
наверное, они сами скоро вернутся.
Я была жутко возбуждена приездом и тем, что я здесь, и прогулкой по
Берлину. И пошла в бар отеля, заказав себе бокал пива и слушая разноязыкую речь
вокруг. И проникалась значимостью события — соединения двух половинок одной
страны, разъединенных когда-то на целых сорок пять лет. И беседовала с
какими-то иностранцами, которые ко мне подходили, видя карточку прессы на
груди, и выслушивала комплименты в адрес Горбачева, позволившего немцам
объединиться, и принимала угощения в виде бокалов с местным пивом — вино я
тогда не особо любила, а к тому же пиво символизировало для меня дух Германии,
традиционный ведь напиток.
И наверное, я уже больше часа беседовала с одним английским журналистом
обо всем на свете — начиная от перемен в Москве и кончая английской королевой,
— когда наконец появился Сережа. Немного нетрезвый — выпить он любил, но не во
всякой компании, и в любом случае от коллег старался дистанцироваться,
справедливо считая себя выше, потому что газета у него лучше, — и, как мне
показалось на мгновение, недовольный моей пропажей.
— Вот материал собираю, Сергей Олегович! — сообщила весело, познакомив
его с англичанином — тут же, правда, слинявшим, но впихнувшим мне в руки
визитку, на которой записал три цифры, номер своей комнаты в отеле. — Жалко,
что с вами не поехала, — но зато...
— А я думал, ты иностранцев снимаешь. — Сережа хмыкнул критически. Но
тут же смягчился, увидев мой непонимающе-изумленный взгляд. — Выпить хочешь?
Давай не стесняйся — заказывай...
За следующий час мое мнение о главном редакторе переменилось полностью.
Если раньше я к нему относилась с опаской и он мне казался чем-то недосягаемым,
то тут предстал обаятельным, остроумным мужчиной, вдобавок наговорившим мне
кучу комплиментов. И я, никогда не думавшая, что буду сидеть за одним столиком
с Сережей и пить пиво, уже чувствовала себя так, будто это в порядке вещей, — и
то, что он мне говорит, что я очень привлекательна и возбуждаю мужчин, это тоже
самой собой разумеется. Как и то, что я с ним достаточно откровенно кокетничаю.
Потому что та внутренняя дрожь, которая возникла у меня, как только я
приехала в Шереметьево на редакционной машине, била меня и била. Заставляя
радоваться всему на свете, воспринимать все происходящее как бесконечный
праздник со множеством сюрпризов — волшебный, фантастический праздник, на
котором возможно все. О том, что возможен даже секс с главным, я, правда,
представить себе в тот момент не могла.
В одной постели мы оказались где-то через час. Когда я почувствовала,
что опьянела от легкого и очень вкусного, но все же бившего в голову пива, и
сказала, что с меня уже хватит, — тем более что на завтра намечена
пресс-конференция для журналистской братии и экскурсия по знаковым местам. И я
хотела бы весь день посвятить работе.
— А ночь? — Сережа спросил это так легко, что я даже не поняла намек. —
Ночь-то кому посвятить собираешься — англичанину этому, очкарику? Да ладно — я
же видел, что он тебе номер записал...
— О, перестаньте, Сергей Олегович! — так я, кажется, ответила. — Работа
для меня прежде всего — вы же знаете...
— Знаю, знаю. — Сережа произнес это с улыбкой, притом очень
многозначительной — как бы давая мне понять, что слышал кое-что о моей личной
жизни. Но я не смутилась — тем более в этот волшебный день, перешедший плавно в
волшебную ночь. И взгляд его, открыто меня рассматривавший, даже заставил чуть
намокнуть внизу. Мне было лестно, что он видит во мне не только журналистку из
своей редакции, но и женщину — хотя разве могло быть иначе в том фантастическом
мире, в который меня перенес всего за два с лишним часа самолет Москва —
Берлин?
— Начало второго уже — может быть, пойдем? — Я поднялась из-за столика,
чувствуя легкую слабость в ногах и не менее легкое головокружение. — Вы как,
Сергей Олегович?
— К тебе или ко мне? — Сережа улыбался, это явно была шутка, и я
развела руками,, демонстрируя .полную покорность.
— Как скажете — вы ведь главный редактор...
Там, в баре, он больше не сказал ничего. И в лифте молчал. И пока шел
со мной по коридору, провожая до двери. И когда зашел вслед за мной, для того
чтобы посмотреть мой номер — что мне показалось вполне естественным. А потом
предложил осмотреть свой — который оказался побогаче, разумеется, и мини-бар
там был таких размеров, что следовало назвать его макси-баром. И я приняла его
предложение выпить на сон грядущий еще немного — мне он извлек из бара пиво,
себе что-то крепкое, вроде коньяка или виски, не помню.
Потом я подумала, что он просто не сомневался, что я играю. Все понимаю
с самого начала, с Москвы еще, но играю, оттягивая момент. Хотя на самом деле я
ничего не понимала. И даже когда он произнес двусмысленный тост — что-то в том
роде, что раз объединяются страны, сливаясь в одно целое, то и люди тоже должны
объединяться и сливаться, — я игриво усмехнулась.
И вдруг внезапно мне пришла в голову мысль, которая еще вчера
показалась бы крамольной, но сейчас вполне естественной — остаться в номере
этого мужчины, который мне так нравится. И я переспросила кокетливо, кивнув на
огромную постель:
— Вы имеете в виду это?
— Может быть. — Главный пожал плечами. — А ты как думаешь?
Сделать первый шаг я не решалась — хотя бы потому, что никогда не
делала его раньше, его всегда мужчины совершали. И я произнесла что-то
неопределенное типа
о-о-о
, и сидела, бросая на него двусмысленные взгляды,
облизывая губы и всем видом демонстрируя желание. И что самое странное, мне
казалось, что это я его соблазняю. К тому же именно я внезапно охрипшим, но,
наверное, полным возбуждения голосом произнесла через какое-то время:
— О, это такой замечательный тост — такой мудрый, такой верный. И
такой... заманчивый...
— Если заманчивый — почему еще не разделась? — Сережа отреагировал так,
словно уже с нетерпением ждал от меня этих слов. — А?
Он продолжал сидеть, не двигаясь с места, глядя на меня так по-особому
— и я встала, стягивая водолазку, выпуская на свободу незнакомые с
бюстгальтером жирненькие грудки. А потом, повернувшись к нему спиной и слыша
шорох сзади, сбросила ботинки и потянула вниз джинсы, освободив радостно
выпрыгнувшую из них попку, ненавидящую нижнее белье. И ощутила на себе его
руки.
— О, мне надо в ванную, — произнесла, не поворачиваясь. — Я сейчас, я
быстро, я...
В ванную я попала только часа через два. Не знаю, что уж его так жутко
.возбудило — хотелось верить, что именно мое тело, а не долгое воздержание или
спиртное, — но следующие два часа он меня не отпускал. И когда то, что
заполняло меня сверху или сзади или сбоку, уставало, то тут же заполняло другое
место, в котором набиралось сил для следующего рывка.
А я — я совсем не хотела, чтобы он меня отпускал. Как-то все сложилось
так — и то, где мы находились, и то, что я ощущала перед сексом и во время, и
то, кем он был, и вообще все, — что после этой ночи у меня появилось твердое
убеждение, что ничего похожего в моей жизни не было. Не было таких сильных
оргазмов, не было такого страстного, постыдного даже желания, заставляющего
меня бессвязно - бормотать что-то и просить его продолжать. Не было такого
полного растворения в происходящем — и такой готовности делать все, что он
хочет. Хотя кое-что из того, что он хотел, я никогда не делала раньше и это
могло бы меня испугать с кем-то другим. Но не с ним и не в тот момент.
Это длилось ровно семь дней — ежедневные совокупления, бурные,
эмоциональные, вынимавшие из меня все силы. И я, возвращаясь от него в свой
номер — он еще в первую ночь сказал, что мне лучше ночевать у себя, что меня,
впрочем, устраивало, — тут же выключалась. А через пять-шесть часов просыпалась
жутко голодная, полная сил, энтузиазма, желания работать — и заниматься сексом.
И все начиналось сначала.
В последнюю ночь он дал мне понять, что не хочет, чтобы кто-то узнал о
том, что между нами было. Он так странно это сказал — очень обтекаемо, — и я
кивнула, подавляя желание сказать ему, что
это
я предпочитаю делать, но не
обсуждать. И хотя меня задела его фраза — как будто он мог подумать, что я по
прилете сразу начну бегать по редакции с выпученными глазами и криками
он меня
трахнул!
— он тут же продолжил делать то, что мне так .нравилось. Заставляя
меня забыть свои слова.
Они вспомнились только утром, в самолете, где он вел себя так, словно
между нами ничего не было вообще, — и в редакционной машине, которая по его
указанию высадила меня в центре, не довезя до дома. И в которой Сережа сказал
мне холодно и официально, чтоб завтра я была в редакции — и с обобщающим
материалом. Потому что халява кончилась — и теперь надо отрабатывать оказанное
доверие.
Признаюсь, мне стало обидно — я не поняла тогда, что он сказал это
специально для водителя. Мне было всего двадцать лет, я, в общем, не имела
большого опыта общения с мужчинами, и никто не нравился мне так, как нравился
он всю ту немецкую неделю — настолько нравился, что я даже влюбилась, наверное.
Но с другой стороны, я прекрасно понимала, что если бы не та обстановка, в
которой я оказалась, я бы воспринимала все иначе, — и что по-другому он себя
вести не может, я тоже понимала.
И хотя, не скрою, ощущение в тот день было такое, словно меня
безжалостно вырвали из сказки и швырнули грубо в какое-то зловонное дерьмо — и
я тупо просидела весь день дома, чувствуя себя разбитой, onycтошенной, жутко
подавленной, — к ночи я пришла в себя. Потому что села за работу, которая
всегда отвлекала меня от всех других мыслей, забот и проблем, — и, перенося на
бумагу то, что не отразила в переданных из Германии репортажах, этакий
калейдоскоп из мелких деталей, фактов и событий, словно заново все пережила. А
когда закончила работу, долго сидела и вспоминала ту волшебную неделю — а потом
сказала себе, что сказка позади.
Сказка действительно кончилась — хотя отношения наши все-таки
продолжились. Видимо, ему понравилось — а к тому же было бы наивно думать, что
никому и в голову не придет, с какой целью он взял с собой именно меня. Хотя
паузу он выдержал — может, раздумывал, как быть дальше, может, хотел
удостовериться, что лично я никому не скажу ни слова, может, хотел убедиться,
что я буду себя вести так, словно ничего не было.
Что ж, все было так, как он того пожелал, — и так, как того желала я.
Сталкиваясь с главным в коридоре, я здоровалась вежливо, тут же проходя дальше,
на планерках не прожигала его страстным взглядом, а изучала стол. И
естественно, никому ничего не сказала — хотя в первый же день моего появления в
редакции меня зазвала к себе Наташка, якобы по поводу моего материала, и как бы
невзначай поинтересовалась, как мне понравилась поездка.
Наверное, именно потому, что я была абсолютно спокойна и отдавала себе
отчет в том, что все позади, и ничего не испытывала уже, я заметила, как она
нервничает. Как дрожит голос, и руки тоже, и улыбка слишком неестественная. И
хотя и так бы ничего не сказала про то, что было с Сережей, тут неожиданно для
самой себя подмигнула Наташке — и начала вдохновенно врать про роман с
журналистом из Англии, демонстрируя визитку с написанным на ней номером
комнаты. Признавшись, что главного там видела только пару раз — а так собирала
фактуру вместе с новоявленным любовником, бродила с ним по городу и занималась
сексом.
Однако Сережа сам все выдал. В редакции, в которой работает порядка ста
человек — это включая корреспондентов на договоре, то есть гонорарщиков, а
также штатных писак, ре-дакторат, курьеров, машинисток, водителей и т.п., —
сложно удержать что-либо в секрете. Особенно если говоришь себе, что пусть
думают что хотят. Видимо, главный так себе и сказал. Не сразу — но вскоре.
Дней десять спустя после прилета в Москву он меня вызвал к себе под тем
предлогом, что спортотдел не представил План на неделю — а обещавший
представить его Вайнберг на работу не вышел. И поинтересовался, что я собираюсь
делать вечером, — точнее, сказал, что у него есть для меня кое-какое задание,
так что в семь вечера я в приказном порядке должна быть у ресторана
Пекин
.
Все интересующиеся, разумеется, узнали, что он меня вызывал, — но Сережа в тот
раз хотя бы отдал должное всем приличиям, замаскировав предложение продолжить
то, что начато было в Берлине.
А дальше он его не маскировал. Он звонил мне домой — мог и через
секретаршу, тут же сливавшую информацию всем желающим, — он вызывал меня к себе
чуть ли не каждый день, он водил меня не только по ресторанам, но и таскал с
собой на всякие презентации и прочие мероприятия, на которые приглашали его. А
на выходные увозил к себе на дачу — прямо из редакции. И возвращались мы,
естественно, тоже вместе — в редакционной машине. А когда я в первый раз
сказала, что лучше вылезу пораньше и дойду пешком, — подразумевая, что, может,
шофер и не передаст никому ничего, но если приедем вместе, кто-то обязательно
увидит, — он махнул рукой. Как бы говоря, что и так всем все известно — а кто
не знает, так узнает все равно.
Мне было приятно, мне было лестно, я получала удовольствие от секса и
общества взрослого, солидного мужчины и походов с ним по разным местам. Но
никаких особых эмоций при этом не испытывала — все, что было и могло быть,
сгорело вместе с той сказкой, став воспоминанием. А тут были просто мелкие
праздники — приятные, но все же мелкие. Которые рано или поздно должны были
смениться буднями. Просто потому, что иначе быть не могло.
Не думаю, что он хотел чего-то, кроме секса, — но, кажется, немного
огорчился, когда я ему сказала, что тоже хочу только этого. Кажется, его это
немного задело — может, на его взгляд, я должна была быть безумно влюбленной?
Что ж, мне было жаль, что я его разочаровала, — но это была чистая правда.
Месяца через полтора все закончилось — само собой. Просто стало
надоедать. И ему — и мне, в общем, тоже. Последние пару недель мы общались все
реже — и когда после очередной поездки на дачу он мне сказал, что, наверное,
придется сделать небольшой перерыв, потому что у него есть кое-какие проблемы,
связанные с семьей и работой, я понимающе кивнула. Зная, что это все, — но об
этом не жалея.
Много позже я узнала, что это был рекорд — почти два месяца непрерывной
связи. С другими — теми, кто был после меня, — его хватало максимум на пару
недель. И это было приятно — осознавать, что я сильно его привлекала. В смысле,
вызывала сильное желание. Которое и потом время от времени просыпалось в нем —
и требовало у
...Закладка в соц.сетях
