Жанр: Детектив
Вольный стрелок
... — Юля, вы, главное, не волнуйтесь. — Куделин решился-таки и коснулся
моей руки успокаивающе. — Причину возникновения ваших неприятностей мы уже
знаем — то, что вы нам рассказали о вашей последней статье, все объясняет.
Очень серьезная тема, затрагивающая очень серьезных людей. И очень серьезно
затрагивающая. Верно, Андрей Петрович?
У меня было такое ощущение, словно я раздвоилась после услышанного. И
одна
я
, отупевшая и пришибленная, сидела на стуле, погрузившись в себя и
пытаясь переварить то, что мне сказали. А вторая
я
приподнялась над землей,
отлетела, словно душа покойника — как ни неприятен и преждевременен был этот
образ, он был самым точным, — наблюдая за происходящим сверху. Спокойно и
бесстрастно отмечая абсолютно все.
Например, то, что Куделин обращается ко второму исключительно по
имени-отчеству и при этом подчеркнуто уважительно. Даже если молчаливый был
куделинским начальником — в чем я сомневалась хотя бы потому, что он моложе был
лет на десять, — все равно это было слишком. И еще я отметила, что Куделин,
представившись сотрудником ФСБ, про своего спутника не сказал ни слова. А еще
то, что у Куделина швейцарские часы,
Филипп Патек
, тянущие не на одну тысячу
долларов и купленные явно не на эфэсбэшную зарплату, — а вот зажигалка, лежащая
на пачке
Мальборо
, простенькая. И то, что у его спутника золотые запонки — а
карман белой рубашки украшен какой-то монограммой.
Я раздвоилась. И в голове была какая-то каша — и одновременно
восхитительная, девственная пустота. Та, которая оставалась внизу, не
соображала толком ничего, пытаясь переварить мысль о том, что ее хотят убить, —
а та, которая воспарила, отвлеченно фиксировала происходящее, не думая ни о
чем. И потому вполне естественный вопрос — кто же это, собственно, хочет меня
убить, и почему, и зачем? — завис между небом и землей. И не молчи Куделин, не
давай он мне времени на размышления, вопрос так и растворился бы. Но Куделин
молчал — и вопрос, пометавшись между половинками одного целого по имени Юлия
Ленская, поднялся вверх, попав в бездумную пустоту, заполнив ее собой.
Рожденная пустотой мысль показалось мне странной, но при этом абсолютно
логичной. Убивать меня было бессмысленно — потому что материал был уже сдан. А
значит, должен был выйти независимо от того, буду я жить или умру, — и
произвести соответствующий эффект.
Более того — моя смерть никому не была нужна. Олегу Уральцеву? Но он
мог запугать меня вчера во время нашего разговора — или сегодня, все обдумав и
решив, что он зря пошел со мной на компромисс. И ему было достаточно в коронной
своей манере прострелить мне коленные чашечки - не в ресторане, так где-нибудь
поблизости, разве сложно было меня отвезти в безлюдное место? — и я бы сняла
этот чертов материал, даже если бы для этого мне пришлось ползти до редакции,
оставляя за собой кровавые следы.
Нефтабанку
? Но мы с ним достигли договоренности, они сами
предоставили мне фактуру. Какому-то близкому другу Улитина, которому не
хотелось, чтобы я порочила имя покойного? Полная чушь — хотя бы потому, что мне
сначала попробовали бы дать денег, да и не убивают за такое. А к тому же я не
верила, что у Улитина были преданные друзья, оставшиеся таковыми после его
смерти.
Бесспорно, жизнь лишена логики — но никто не убивает никого просто так.
Если, конечно, речь не идет об уличном ограблении, совершаемом пьяными уродами,
или малолетними беспределыциками, или дохнущими без дозы наркоманами, или о
маньяке типа Чикатило, или об отморозках, пытающихся завоевать авторитет,
убирая конкурентов и должников. А я в данном расследовании сталкивалась только
с солидными людьми—и никому из них моя смерть ничего не давала. А кроме них —
кроме Уральцева и
Нефтабанка
, - моя статья больше никого не трогала. Если не
считать покойного Улитина — которого уже вряд ли беспокоили эти вопросы. Так
что все это было нелогично. И оттого странно.
— Знаете, я все-таки не думаю, что это связано с последним моим
материалом, — произнесла, поколебавшись, замечая адресованный мне взгляд
Куделина. Немного удивленный взгляд — словно он не ждал, что я буду размышлять,
словно он думал, что я сижу сейчас и трясусь от страха и думать совершенно не
способна. — И вообще я практически все время пишу на скользкие темы и
недовольных мной хватает. Вот, в частности, я недавно писала об одном
экономисте, который открыл свой университет, а сам бесплатно полученную у
государства площадь использовал в корыстных целях. А перед этим я писала о...
— Нет-нет, Юля. — Куделин решительно качнул головой. — Поверьте, это
связано именно со статьей, которую вы сдали сегодня. Видите ли, та информация,
которую мы получили, — там как раз был намек на этот ваш материал. И как только
вы нам рассказали, о чем он...
— Какой намек? — переспросила с легким недоумением. Если он заранее
знал, с чем связана угроза моей жизни, зачем тогда было расспрашивать так
детально о содержании статьи — хватило бы и того, что я коротко обрисовала
сюжет. И если он знал, с чем связана угроза, значит, знал, от кого она исходит.
У
Нефтабанка
были ко мне свои претензии, у бандитов — свои. — Что именно вам
сказали?
— Ну... Вообще-то... — Куделин замялся, на лице появилось нечто вроде
растерянности — и он быстро посмотрел на второго, который не отрывал взгляд от
окна. — Нет, Юля, — к сожалению, я не могу вам этого сказать. Поскольку... Ради
безопасности нашего источника — понимаете? Я скажу вам, вы скажете кому-то еще
— в такой ситуации это объяснимо, — и... Да к тому же это не так важно,
поверьте...
— Мне — важно, — произнесла я твердо, глядя ему в глаза, а он вот свои
почему-то отвел — словно ему было стыдно, что он не может сказать правду.
Словно он хотел бы сказать — но не имел на это права. — Я хочу знать, кому я не
угодила. Тем более вариантов не так много — либо банк, либо те, кто стоял за
банкиром. При этом я на девяносто девять процентов уверена, что это не те и не
те. А значит, это никак не связано с моим материалом. Я вам могу рассказать, о
чем я писала в последние два-три месяца, — надеюсь, это поможет...
Куделин в который раз бросил взгляд на молчаливого — словно ему нужна
была поддержка. Но в любом случае ее не получил.
— Юля, поверьте, что все дело именно в этой статье — мы это знаем. И
давайте лучше подумаем сейчас, что нам с вами делать, как обеспечить вашу
безопасность. Вообще-то у меня есть кое-какие предложения — у нас. Первым делом
вам надо снять эту статью — вообще ее не печатать, совсем — и на время
переехать куда-нибудь. К родителям, к подруге, к молодому человеку — куда
угодно. На две недели, не больше. Не ходить на работу, желательно вообще не
выходить — и если захотите, у подъезда будет дежурить наш человек. Кстати,
возможен и другой вариант — у нас есть, как вы понимаете, серьезные связи в
самых разных структурах. В том числе и в турагентствах. И чтобы вы чувствовали
себя еще спокойнее, мы вас можем отправить на две-три недели за границу — Кипр,
Турция, Испания. Бесплатно, разумеется. Отдохнете, успокоитесь, наберетесь сил
для новых, так сказать, подвигов...
Это была идея — и довольно неплохая. Я была в курсе, что куча бывших
комитетчиков подалась в бизнес и преуспевает, не теряя связей с бывшей
конторой. И житью у мамы — которая бы сразу догадалась, что что-то происходит,
— я бы предпочла отдых за границей. Но думать об этом было преждевременно —
сначала надо было понять, кто хочет мне зла.
— А мы тем временем через свой источник срочно запустим информацию, что
никакой статьи не будет, — продолжил Куделин, кажется, довольный моим
молчанием, которое принял за знак согласия. — Придумаем вескую причину — может,
начальство ваше отказалось ее печатать, может, вы сами передумали. Может, вам
кто-то заплатил — или сверху надавили на вашу газету, такое ведь бывает? И в
течение этих двух недель — возможно, трех, не больше — тот, кто представляет
угрозу для вашей жизни, убедится, что статья не вышла. И все ваши проблемы
закончатся.
Он весело так закончил монолог, улыбнувшись мне широко и ободряюще — и,
кажется, ожидая от меня чего-то. То ли ответной улыбки, то ли слез радости, то
ли того, что я с криками
спасибо
брошусь ему на грудь. Но я не собиралась
делать ничего подобного — хотя бы потому, что не испытала никакого облегчения.
Потому что тут было что-то не то, во всей этой ситуации — и я это чувствовала.
Многое было не то — и он сам, и его спутник, и нежелание говорить, кто меня
хочет заказать, и такая забота обо мне, и моя неспособность понять, кому нужна
моя смерть. И еще кое-что.
Мне угрожали — это уже бывало. И кстати, я не знала, насколько серьезны
были угрозы — по телефону или при личной встрече мне обещали большие проблемы,
но я не знала, что под этим подразумевалось. Возможно, кто-то уже хотел меня
заказать — но не заказал. По одной простой причине — про которую я вспомнила
только сейчас.
— Подождите, Анатолий. — Мне вдруг стало так легко, что я даже выдавила
из себя смешок — который он, судя по выражению его лица, воспринял как первый
признак того, что я тронулась умом. — Подождите. Это ведь нелогично. Я имею в
виду, что нелогично меня убивать. Потому что, во-первых, статья все равно
выйдет. А во-вторых, из статьи сразу станет понятно, кого я могла озлобить. Так
что... так что это ошибка, понимаете?
Куделин явно хотел меня перебить — но я не дала ему это сделать.
— Это ошибка — или устаревшая информация. — Я ощутила, что улыбаюсь,
причем вполне естественно. — Я не исключаю, что мое расследование могло у
кого-то вызвать массу негативных эмоций. Этот кто-то даже мог сказать сгоряча,
что со мной разберется, — но поверьте, что сейчас ко мне ни у кого нет
претензий. Хотя бы потому, что я никого не обвиняю в смерти Улитина, — более
того, как следует из моей статьи, ни его бывший банк, ни работавшие с ним
бандиты, которые к тому же не названы, не были причастны к его смерти, потому
что у них не было на то причины. Поверьте, я не пытаюсь себя обманывать —
просто это действительно так. И тем не менее я вам очень благодарна. И...
— Нет, Юля. — Куделин почему-то помрачнел — хотя должен был бы
обрадоваться, коль скоро принимал мои проблемы так близко к сердцу. — Увы — это
не ошибка. Я рад был бы разделить ваш оптимизм — но не хочу вводить вас в
заблуждение. Может быть, еще кофе?
Я мысленно обругала его — абсолютно беззлобно, впрочем. Он хотел мне
помочь, и я была ему за это благодарна. Хотя при этом он оказал мне медвежью
услугу — испортив настроение и почти напугав. Но тем не менее я кивнула. И,
глядя, как он подзывает официантку, подумала, что не могу объяснить ему то, что
заставит его перестать быть таким пессимистом. Я не могла рассказать о том, что
начальник службы безопасности
Нефтабанка
лично дал мне документы по Улитину,
после того как мы пришли к компромиссу. Что компромисса я достигла и с
Уральцевым.
Я пожалела, что у меня нет с собой текста статьи, чтобы дать ему
прочитать — чтобы он увидел, что она задевает по-настоящему только Улитина и
никого больше. Ну разве что — краем — тех высокопоставленных чиновников,
которые настоятельно убеждали его покинуть свой пост добровольно и намекали на
последствия. Но это была всего одна строчка, и были названы их должности, но не
фамилии, и было сказано, что это слух, не более того.
Нет, конечно, я задела там кое-кого еще — опять же не напрямую, краем,
походя. Продажных омоновцев или руоповцев, подложивших банкиру наркотики.
Милиционеров, по согласованию с
Бётта-банком
скрывших как минимум тот факт,
что в ночь смерти Улитина он был дома не один. Но это все были мои
умозаключения, не указывавшие ни на кого конкретно — и потому не могущие
вызвать ко мне ненависти.
Да, еще я слегка задела
Бетту
. Написав, что возникает ощущение, что
они хотели скрыть, что Улитина убили, чтобы не делать себе антирекламу. Что они
наверняка знали о его прегрешениях, за которые его выставили из
Нефтабанка
, и
еще и потому стремились замять его убийство, чтобы эти самые прегрешения не
всплыли. И по этой причине служба безопасности
Бетты
избила охранника,
позвонившего в милицию до приезда банковских секьюрити и указавшего
милиционерам на злосчастный предмет женского туалета.
Но в любом случае то, что я написала,
Бетту
особо задеть не могло.
Если только это не по заказу кого-то очень высокого из
Бетты
убрали Улитина.
Тогда у того, кто его заказал, был бы мотив на меня озлобиться. Но зачем
кому-то из банка убивать Улитина? Я не видела причины — и не могла ее
придумать. И даже если угроза мне исходила от этого чертова банка, я никак не
могла это доказать даже самой себе. Так что и предполагать такое не стоило.
А вместо этого стоило перестать копаться в собственном материале и
сказать себе, что я права — что у Куделина устаревшая информация. Тот же Миша,
мрачный спутник Уральцева, еще до нашей встречи вполне мог заявить, что со мной
надо решить вопрос, если я не успокоюсь, — при этом имея в виду не физическое
устранение, но запугивание. А куделинский источник неправильно истолковал его
слова. А возможно, вообще речь шла не обо мне — мало ли развелось писак?
Да и не стоило исключать, что этот источник просто соврал — узнал, к
примеру, что Уральцев хочет меня разыскать и со мной побеседовать, и все
перевернул. Специально чтобы показать Куделину и его начальству, что работает в
поте лица. А те ухватились, решили спасти журналистку, а заодно оказать услугу
свободе слова и демократии в целом. И в частности, самой популярной газете
страны — которая в знак благодарности какое-то время не будет пинать
соответствующие органы. И которую можно попросить об ответной услуге.
Господи, все было так просто на самом деле — но я не могла объяснить
это Куделину. Который никак не хотел понять, что я права и все в порядке. И
сидел сейчас с мрачным видом и курил, не глядя на меня — повернувшись ко мне,
только когда удалилась принесшая кофе официантка.
— Юля, я понимаю ваше желание доказать себе, что этого не может быть, —
произнес очень серьезным, трагичным почти тоном. — Я прекрасно вас понимаю, я
сам как-то раз оказался в похожей ситуации и тоже внушал себе, что это ошибка,
но... Но это была не ошибка, и, к счастью, я это вовремя понял — а иначе...
Он нес ахинею. Он так гладко говорил до этого, так легко и грамотно
изъяснялся, а после того, как я отказалась верить его информации, что-то
сбилось в речевом аппарате. И он начал запинаться, и все больше многоточий
появлялось, все обрывочней становились мысли.
— Я вам очень благодарна, Анатолий, правда — но поверьте, что мне ничто
не угрожает. — Я улыбнулась ему как можно радостней, пытаясь передать свое
состояние. Передать, что я не прикидываюсь — мне и вправду хороша и весело. —
Спасибо вам — но я пойду. А в знак благодарности обещаю упомянуть вас в статье
— прямо сейчас приеду в редакцию и напишу постскриптум. Напишу, что мне в
процессе подготовки материала угрожали убийством — но благодаря вам все
обошлось. Будет весьма неплохая реклама статье — и вам тоже...
— Нет, нет, Юля, вы что?! — Он прямо-таки выкрикнул это, тут же
спохватившись и понижая голос. — Ни в коем случае — это ведь секретная
информация. И моя фамилия — ее вообще не надо упоминать. И вообще, Юля, —
будьте серьезней, прошу вас. Куда вы пойдете — может, вас уже ждут у редакции?
Вам уезжать надо, понимаете, — и ни в коем случае не показываться на работе. Я
вас провожу домой, возьмите документы, деньги, мы с вами поедем в турагентство,
все оформим — да даже командировочные вам выпишем, есть у нас свои фонды.
Напишете потом статью о поездке, если захотите, - и все. Главный редактор в ваш
курсе — и наш план полностью одобрил. И совершенно согласен с тем, что вашу
статью нельзя печатать — ради вашей же безопасности. С ним сегодня говорили, и
он, разумеется, сразу вошел в положение, и...
За почти одиннадцать лет работы в газете я только однажды снимала свой
материал. По личной, очень частной просьбе главного. То, что я написала, могло
ему повредить- как поняла, он опасался, что на него начнут давить те люди,
которых я упоминаю, и, видимо, у них было что-то на него. Он ведь не святой,
бизнесом занимается, за границей опять же, и, наверное, кто-то очень
высокопоставленный может его, что называется, прихватить на чем-то. И я
согласилась тогда — хотя и с неохотой. И только потому, что он об этом
попросил. Но снимать собственноручно свой материал — тем более такой вкусный,
тем более после трехнедельного почти расследования? Это было исключено.
— Это исключено, Анатолий, — произнесла категорично. Тут же
постаравшись смягчить фразу. — Я ценю вашу заботу — но я никуда не поеду и
материал снимать не буду. И заверяю вас, что он выйдет. А со своим начальством
я побеседую сама — коль скоро речь идет о моей безопасности, то мне и решать,
ставить ее под угрозу или нет. Кстати, должна вам сказать, что я не в первый
раз оказываюсь в нехорошей ситуации — и по личному опыту знаю, что лучшей
гарантией моей безопасности является скорейший выход статьи. Так что она выйдет
в самое ближайшее время — не завтра, конечно, но послезавтра или
послепослезавтра...
Он сокрушенно всплеснул руками с таким видом, словно это его жизни
угрожала моя статья. И в обращенном ко мне взгляде была целая куча эмоций — от
сожаления и сочувствия до обиды и упрека. А потом он снова покосился на
молчаливого, который теперь смотрел не в окно, а на меня. Как-то непонятно
смотрел. Как на паскудное какое-то насекомое, на тупого мотылька, который
летает вокруг свечки, сужая и сужая круги, а его пытаются отогнать и тем самым
спасти, а он отлетает и возвращается, по глупости ища собственной гибели.
— Все, что я могу сделать, — это немного смягчить материал. — Я
улыбнулась ему как можно теплее, говоря себе, что обижать его все-таки не
стоит. Тем более что мне выгодней найти с ним компромисс — чтобы после нашего
разговора его начальство не начало звонить главному и убеждать его снять мой
материал. Мне не нравилась такая навязчивая забота — и не стоило исключать, что
это самое начальство ждет от газеты какой-то ответной услуги. Не придумав
специально эту историю со мной — но явно сгустив краски. И собираясь отстаивать
свою позицию до конца. А компромисс дал бы нам всем выход из ситуации. — Но для
этого мне надо знать, откуда исходит угроза. Если вы мне хотя бы намекнете, я
обещаю немного изменить соответствующие куски, и...
— Юля, почему вы не хотите понять, что тут не смягчать надо — а просто
не печатать материал? — В голосе Куделина было нечто вроде отчаяния. —
Естественно, речь идет о бандитах — вы же написали про них. И что бы вы там ни
смягчили, это ничего не даст. Напишете вы, что им не за что было его убивать, —
и что? Есть факт, что Улитин убит, — а ваше мнение никого, простите,
интересовать не будет. Все равно их обвинят — вы же написали, что Улитин должен
был им деньги? — и возьмутся за них плотно. Вы просто не представляете себе, с
кем имеете дело. Это не пацаны с бритыми затылками — это такого уровня люди,
что им вас убрать и даже меня легче, чем стакан воды выпить. И выход статьи вас
не спасет — вас убьют, чтобы другим неповадно было про них писать. Не дай бог,
конечно.
Он закурил снова, хотя только что потушил предыдущую. сигарету, — и я
тоже закурила, задумываясь над тем, что он сказал. Следовало признать, что в
его словах была доля истины — тот же Уральцев, с которым мы вчера так мирно
расстались, наверное, мог приказать меня убить. Теоретически — мог. Но я в это
не верила — он показался мне умным человеком. И мог добиться своего гораздо
более простым и легким путем. Но не стал. А значит, и теоретизировать не
стоило.
Мне все меньше и меньше нравилась чересчур навязчивая забота обо мне. И
особенно то, что его начальство за моей спиной звонило Сереже и решало судьбу
моего материала. Это расследование стоило мне усилий, я потратила кучу времени
на него и собрала классную фактуру, и мне нравилось то, что я написала. Это
немного выспренне, наверное, но этот материал — да все непростые материалы —
был для меня чем-то вроде собственного ребенка. Я его вынашивала, дергалась,
мучилась и родила наконец. Наверное, так сублимируется моя неспособность иметь
детей, не знаю, — но как бы там ни было, я не собиралась отказываться от того,
что вышло из меня.
— Значит, мне угрожают те, с кем работал Улитин, я вас правильно
поняла? — Я сама не знала, зачем задала этот вопрос, — но в любом случае он
прозвучал, и Куделин, помявшись, кивнул.
— Да, Юля, — это между нами, но раз вам так важно знать, то да. Речь
идет о крупной преступной группировке, возглавляемой очень влиятельным вором в
законе. Теперь вы понимаете, насколько все серьезно?
Я тоже замялась. Но лишь на мгновение.
— Вы имеете в виду этого... сейчас вспомню — Урала, да? —
поинтересовалась невинно, дождавшись, пока он кивнет неохотно. — Коль скоро,
Анатолий, у нас с вами конфиденциальный разговор, я вам конфиденциально
сообщаю, что с Олегом Уральцевым я разговаривала только вчера — и мы расстались
хорошими друзьями. Прошу учесть, что я вам этого не говорила. А теперь,
извините, мне пора...
Он был в шоке — я четко это видела. У него был такой вид, словно он
пропустил удар ниже пояса. Он был уверен, что своим ответом сразит меня наповал
и я задрожу при упоминании страшного вора в законе, и начну скулить и плакать
тихо, и забиваться под стол. А вышло так, что в нокауте оказался он. И я
удивилась, когда, собираясь встать, почувствовала на своей ладони его руку,
прижавшую мои пальцы к столу.
— Юля, ради бога, да послушайте же вы меня! — Я попыталась
высвободиться аккуратно, но он достаточно крепко меня прижал, делая мне немного
больно. — Ну почему вы такая наивная? Да выбросьте вы свою статью — ради своего
же блага. Слетайте за границу, отдохните, вы заслужили, — а вернетесь, другую
статью напишете, еще интересней, вы же талантливая журналистка. Зачем же так
рисковать — ради гонорара? Так у вас отпуск будет оплаченный, по высшему классу
— и командировочные вам выдадим, есть такая возможность. Допустим, заплатят вам
даже пятьсот долларов за статью — а тут вы отдохнете на две-три тысячи. А если
дело не в деньгах, то в чем тогда? Вы молодая красивая женщина — неужели вам
статья дороже вашего спокойствия, вашей собственной жизни?
Я уже слышала эту фразу — от других людей, тоже предупреждавших меня об
опасности, только опасность эта исходила от них. И может, потому я вдруг
протрезвела сразу — сказав себе четко и холодно, что он переживает вовсе не за
меня, а за себя. И за свой карман.
Мне надо было сообразить это раньше — когда я отметила, что он дорого
одет и у него дорогие часы. И что его спутник — одетый куда дороже — явно не
имеет никакого отношения к ФСБ. Мне надо было раньше сообразить, что не
случайно он вышел на меня именно сейчас, накануне появления статьи. И не
случайно так сразу уцепился за материал об Улитине — хотя я много чего писала
такого, за что со мной можно было бы свести счеты, — и не случайно единственным
путем к спасению называл отказ от печатания материала. А я не доперла — и
хорошо, что он произнес фразу, которая помогла мне допереть хотя бы сейчас.
Я была абсолютно права — моей скромной персоне совершенно ничто не
угрожало. Я со всеми достигла компромисса, никому не надо было меня убивать.
Так что все это было придумано — и надо сказать, очень хитро придумано —
специально ради того, чтобы мой материал не появился на страницах газеты.
Настолько хитро, что я слушала весь этот бред и принимала его за чистую монету.
Все, включая предложение отправить меня за границу и оплатить м
...Закладка в соц.сетях
