Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...евичу стоило бы оценить, что я по просьбе
главного не стала намекать, что он вполне мог заказать смерть Улитина, и
приводить мотивы тоже не стала. Стоило бы оценить, что хотя свою встречу с
незадачливым комитетчиком Куделиным я описала — не указывая его фамилии, — но
не стала излагать свои мысли по поводу того, по чьей инициативе он на меня
вышел.
Однако Хромов ничего не оценил и прислал в редакцию гигантское гневное
письмо со своим протестом. Хотя на ответе не настаивал — видно, понимая, что
его не будет. Но зато по телевидению высказал, что хотя до выборов в Думу еще
больше года, определенные структуры, в свое время способствовавшие его изгнанию
из правительства, уже сейчас боятся сокрушительного успеха реформаторов на
выборах. И потому заранее пытаются опорочить движение и его лично, используя
ангажированных журналистов и продажные средства массовой информации.
Это он сделал зря — шеф, по-моему, обиделся. И, насколько я поняла, дал
Женьке Алещенко задание накопать на Хромова компромат — притом любой ценой. Бог
знает, что там получится с компроматом — возможно, соответствующие органы, у
которых нет других дел, кроме как заботиться о журналистах, сообщат Женьке, что
на него готовится покушение и ему лучше отказаться от расследования, что Женька
тут же и сделает. Но в любом случае в ближайшие полгода Василию Васильевичу от
нашей газеты ждать комплиментов не придется. А так как главный злопамятен, то,
возможно, полгода растянутся до тех самых выборов, за которые Василий
Васильевич так переживает.
А так я давно забыла и про Улитина, и про материал — буквально на
следующий день после того, как вышла статья. А что вспоминать — все вышло, а
значит, все осталось в прошлом. Да, материал произвел фурор, о нем по
телевизору говорили, на него ссылались в нескольких изданиях, а пара газет
перепечатала его внаглую, немного изменив текст и убрав мою фамилию. Но для
меня это привычная ситуация, такое с большинством моих материалов происходит. А
к тому же я уже дней десять занималась новым расследованием — которое почти
довела до конца. И, разумеется, ни о чем другом не думала.
И если бы не главный, цинично напомнивший мне вчера на планерке, что
мне следует навестить моего покойного друга Улитина, — и назвавший даже время,
когда соберутся на кладбище условно скорбящие о нем люди, — я бы, естественно,
об этом не вспомнила. И даже если вспомнила, то не пошла бы. Зачем, собственно?
Так что я сама не знала, почему оказалась здесь. Может, дело было в
том, что я проснулась сегодня рано — разбудил тот, кто уходил от меня утром.
Ему в девять надо было уйти, и хотя он старался не шуметь и собрался быстро и
тихо, я все равно проснулась. И лежала с закрытыми глазами, стараясь не
показать, что я не сплю, — ненавижу мужчин по утрам после совместной ночи и не
желаю, чтобы они меня видели наутро, — и вспоминая, как все было ночью.
А когда захлопнувшаяся за ним дверь предложила мне вернуться обратно в
сон, я проигнорировала это предложение и встала, мне кофе вдруг захотелось. А в
ванной вспомнила про сорок дней и спросила себя: почему бы, собственно, и не
навестить того, чье имя произносила постоянно и о ком неотрывно думала в
течение трех недель? Навестить и сказать ему, что все давно кончилось — и что я
сделала его известным всей стране, потому что дурная реклама — это тоже
реклама. И я даже знаю — на девяносто процентов знаю, — кто виновен в его
смерти. И не моя вина, что я не написала об этом, — меня саму это огорчает. Не
меньше, чем его.
В общем, я решила ехать. И ровно в десять пятьдесят припарковала
фольксваген
неподалеку от кладбища. А десять минут спустя была почти у самой
могилы. Заметив вдруг эту самую девицу. Высокую худую блондинку в черных
джинсах и тонкой короткой черной кожаной куртке, блестящей на солнце.
Она не видела меня — хотя оглядывалась периодически по сторонам. Потому
что я специально не пошла по широкой аллее, воспользовавшись узенькими
дорожками, — на тот самый случай, если кто-то уже будет здесь, — и вышла к
улитинской могиле с другой стороны. Находясь сейчас сзади и чуть сбоку от этой
самой могилы и от той, которая стояла перед ней. От той, которая принесла сюда
букетик роз — небольшой, насколько я видела, — и держала его в руках, словно не
решалась никак положить.
Мне не хотелось подходить к могиле, потому что там была она. Потому что
я могла представить, какое впечатление произвела на родственников и знакомых
Улитина моя статья. Не то чтобы я боялась, что меня узнают и пошлют отсюда
матом, который будет разноситься на все кладбище, или попробуют меня избить —
это все же было бы слишком, — но в любом случае ввязываться в скандал мне не
хотелось. Тем более что я самой себе не могла объяснить, зачем сюда приехала.
Она снова огляделась быстро по сторонам — словно ждала кого-то, кто
должен был появиться вот-вот, — но, кажется, так и не заметила меня. Или
решила, что я здесь совсем по другому поводу — я ведь тоже около чьей-то могилы
стояла сзадумчивым видом. Только думала не о том, о чем положено по идее думать
на кладбище, но о том, кто она такая.
Точно не жена — жену я видела мельком в день похорон. Точно не дочь —
дочери Улитина было одиннадцать лет, а этой около двадцати. Но в принципе она
могла быть кем угодно — какой-то родственницей, подругой жены, супругой
кого-нибудь из улитинских соратников. Даже сотрудницей
Бетты
, а то и
Нефтабанка
, которую с Улитиным связывало нечто большее, чем рабочие
отношения. Или его любовницей, не имеющей к банкам никакого отношения. Он же
бабник был, Улитин, — так что...
Она снова огляделась — украдкой так, беспокойно огляделась, нервно,
рывком поворачивая голову вправо-влево. Наверное, в десятый раз за те десять
минут, что я за ней наблюдала. Словно она, как и я, не хотела, чтобы ее тут
видели. Даже больше, чем я. Я собиралась постоять там спокойно и, если завижу
кого-то, сделать вид, что вообще-то пришла к другому, а здесь остановилась
просто так. А вот она нервничала. Очень нервничала.
Я в который раз спросила себя: кто же она такая? На сотрудницу банка
она все же не слишком походила — мне показалось, что она чересчур молодая для
этого, и выглядела она, на мой взгляд, не так, как должна бы выглядеть
банковская служащая. Она уж скорее модель напоминала или манекенщицу. Так что
скорее всего она была его любовницей со стороны — не связанная с банками,
незнакомая ули-тинским соратникам и его жене. Но тогда чего ей было
беспокоиться, если никто ее не знал? Разве что...
Разве что это именно она была с Улитиным в ночь его смерти — озвучила я
наконец мысль, вертевшуюся у меня в голове вот уже минут пять. Разве что это
была она. И хотя я не могла объяснить, зачем той девице — девице, между прочим,
причастной к улитинской смерти — надо было сюда приходить, это было не важно.
Я заколебалась на мгновение, думая, с какой стороны ее лучше обойти,
как приблизиться к ней, чтобы она меня заметила в последний момент, кем
прикинуться и о чем с ней заговорить. Но в этот момент раздались голоса, и
заскрипело что-то довольно громко, и она вздрогнула, резко обернувшись в ту
сторону, откуда донеслись звуки.
Это были работяги — кладбищенские работяги, приближавшиеся к ней по
аллее со стороны входа. Я их увидела, может, чуть раньше, чем она — тут же
отвернувшаяся, сделавшая поспешно несколько шагов и застывшая перед памятником
по соседству с Улитиным. Она не знала, кто это идет, и не смотрела в их
сторону, уставившись на памятник, — а я, воспользовавшись ситуацией, двинулась
к ней медленно и спокойно. Как бы гуляя, рассматривая все вокруг, не глядя на
нее — успев отметить только, что цветов в ее руке уже нет. Что они уже лежат на
улитинской могиле.
Она заметила меня в тот момент, когда я была в каком-то метре от нее, —
услышала, точнее, потому что я подходила сзади. И оглянулась на меня испуганно,
показав мне молодое совсем, бледное, почти без косметики лицо, — и отвернулась
тут же.
— Андрея Дмитриевича пришли проведать? — спросила я ее напряженную
спину, останавливаясь прямо за ней — решив, что лучше действовать напрямую, чем
выспрашивать, почему она бросила цветы на могилу Улитина, а стоит перед
памятником другому человеку. — Очень кстати — просто очень...
Мне показалось, что она готова была рвануть от меня бегом — но, видно,
находилась в шоке и не могла двинуться с места. И повернулась ко мне деревянно,
словно тело ее не слушалось.
— Нет, нет, что вы! — Она совсем девчонка была, лет восемнадцать,
наверное, а может, и меньше. Чем-то напомнившая мне Иру Соболеву — ростом,
фигурой, лицом. Таким, что называется, модным, современным лицом, которое якобы
так нравится мужчинам. Впрочем, даже я могла признать, что она приятная — и
длинное каре из тонких светлых волос, белых почти, ей идет. — Я...
— Да вы не волнуйтесь. — Я улыбнулась ей довольно холодно, с
превосходством, пользуясь ее состоянием, додавливая ее. Не будь она такой
пугливой, она бы могла послать меня подальше и уйти, и на этом бы все и
кончилось — но ею в тот момент владел страх, не дававший ей возможности
соображать. — Я — Юлия... Еленская, капитан милиции, расследую обстоятельства
смерти Андрея Улитина. А вы кто ему, собственно, будете?
Ей даже не пришло в голову спросить у меня документы — все, что я могла
ей показать, это просроченное удостоверение внештатного сотрудника ГУВД,
выданное мне по большому блату одним хорошим человеком лет пять назад и давно
утратившее силу.
— Я... ну... знакомая... — Она снова огляделась. Только, кажется, на
сей раз она была бы не против увидеть идущих сюда людей — я явно казалась ей
опаснее, чем они. — Мы знакомы были... так, немного... вот, пришла, сорок
дней...
— Да, да, конечно, — прокомментировала я саркастично, глядя ей в глаза
— которые она отводила, сразу показывая, что тут что-то не так. — Разумеется. А
зовут вас как?
— ...Лена. — Мне показалось, что она хотела соврать, но не решилась, а
может, никакие другие имена в забитую страхом голову не пришли. — Львова, Лена.
— Угу. — Я кивнула, протягивая руку, касаясь ее кожаной куртки,
символически беря ее под руку. — Давайте мы с вами пройдемся, Львова Лена, —
как вы на это смотрите? Все равно придут все к двенадцати, а сейчас еще
половины нет, — а мы с вами пройдемся и побеседуем, вы ведь не против? А можем
подождать здесь — мне все равно надо поговорить с родными Улитина...
— Нет-нет, пойдемте! — выпалила она, видно, решив, что мое общество
предпочтительнее. — А говорить — о чем?
— Ну как — об Улитине, конечно. — Я слегка придерживала ее пальцами за
локоть — не сомневаясь, что со стороны мы смотримся очень странно, особенно
если учесть, что она выше меня на голову и худая, а я такая плотненькая. — Вы
ведь в курсе, что Улитина убили, верно?
Я почувствовала, как она передернулась — и как у меня все замерло
внутри. Потому что хотя я не верила, что это именно она, — но внутри появилось
ощущение, что мне повезло. Так повезло, как бывает только в сказке. Так, как не
везло ни разу в ходе последнего расследования. В котором все давалось с боем, с
трудом, с проблемами.
— Дело в том, Лена, что охранники поселка, последними видевшие Улитина,
уверяют... — Я сделала паузу, зная, что сейчас скажу, но не зная, какой будет
ее реакция. Не зная, упадет она в обморок, или заорет, или ударит меня и
бросится бежать. — ...Уверяют, что с ним в машине сидела девушка, очень похожая
на вас. По крайней мере их описание совпадает с вашей внешностью. Так что мы
вас давно искали — и поверьте, что нашли бы через две-три недели. Но...
Это было невероятно, фантастично, смешно даже — но, судя по всему, я
угадала. Потому что она остановилась, не поворачиваясь ко мне, не пытаясь
вырываться, съежившись, став меньше ростом. И молчала.
— Разумеется, вас никто ни в чем не обвиняет, Лена. — Я сделала голос
чуть помягче. — Мы сейчас проедем к нам, на выходе уже ждут наши сотрудники с
машиной, и все проверим. Официально — просто снимем с вас показания как со
знакомой покойного, возможно, способной пролить свет на обстоятельства его
смерти. А заодно вам придется объяснить, что вы делали в ночь с двадцать
восьмого на двадцать девятое марта — после чего мы вам устроим очную ставку с
охраной поселка. Снимем отпечатки пальцев — там их много осталось в доме — и
проверим, не вам ли принадлежит забытый впопыхах предмет туалета. И...
— Это... не я... — выдавила она наконец, выдавила так, словно в горле
стоял спазм и требовались невероятные усилия, чтобы произнести хоть слово. — Не
я...
— Да вы не волнуйтесь, Лена, — мы разберемся, — заверила ее безо всякой
угрозы в тоне. — Ну что вы так нервничаете — разберемся, вы нам все расскажете,
извинимся перед вами, если ошибка вышла. Зачем же нервничать? Может, дать вам
сигарету?
Она кивнула мелко несколько раз подряд, и я вытащила из сумки
Житан
,
протягивая его ей, поднося к сигарете зажигалку. Глядя, как она затягивается
сильно, не замечая, кажется, крепости
житанины
. И закурила тоже, судорожно
думая про себя, как быть теперь.
Я не собиралась сдавать ее милиции, даже если она его убила, — я, в
конце концов, журналист, а не следователь, тем более что милиция никакого дела
так и не завела, не могла она признать, что Улитина убили, и повесить на себя
обвинение в попытке скрыть громкое преступление и очередную нераскрываемую
заказуху. И все, что мне надо было, — это узнать, кто именно его убил, и
желательно — за что. Прямо сейчас узнать, прямо здесь, и чем быстрее, тем лучше
— потому что она могла выйти из своего состояния и отказаться со мной
разговаривать.
Мне надо было это узнать чисто для. себя. Потому что, в конце концов, я
занималась этим вопросом целых три недели—и не нашла на сто процентов точного
ответа. И то, что я его не нашла — сейчас, стоя в пяти метрах от могилы
Улитина, я могла это признать, — меня беспокоило до сих пор. Потому что я
профессионал, и, если влезаю во что-то, мне надо выяснить все до конца.
Я не думала в тот момент о том, что если узнаю что-то, то вернусь в
редакцию и сразу засяду за продолжение материала, — хотя это подразумевалось,
конечно. Я не думала о том, что главный схватится за Голову, о том, что у меня
не будет доказательств, поскольку она уйдет и растворится навсегда. О том, что
публикация такой информации может навлечь на меня очень серьезные неприятности.
Просто в эту секунду ничто не имело значения, кроме одного — узнать.
— В принципе мы можем с вами договориться, Лена. — Я сделала голос
максимально мягким и даже приветливым. — Если вы мне расскажете, как все
произошло, — без протокола, прямо здесь расскажете, только мне, — то я вас
отпускаю. Мы, конечно, и сами догадываемся, как все было, — но... В общем, если
вы мне расскажете правду, то я вас не видела. Вы меня поняли?
Она посмотрела на меня наконец — широко раскрытыми, полными страха и
недоверия глазами. Но я молчала, я ждала, пока до нее дойдет то, что я сказала
уже. Надо было бы отвести ее подальше — мы в каких-то пяти метрах от улитинской
могилы стояли — и свернуть за угол, чтобы не торчать тут на виду. Но я не
хотела ее отвлекать.
— Сначала, да? — Я не совсем поняла вопрос, но кивнула на всякий
случай. — Мы восьмого марта познакомились — был показ, фуршет потом, он
подошел, сказал, что я ему понравилась, в ресторан пригласил. Мне девчонки наши
потом рассказали, что он такой... что со многими знакомится, а с одной
девчонкой, что у нас работала, встречался долго, давно уже. А я... Он такой был
— с ним весело было, и вообще...
— Может быть, вернемся к той ночи? — Я догадалась наконец, что она не
так меня. поняла и что означает ее
сначала
. — Вы мне расскажите, что
произошло, — все, что было, — и уходите. Вы меня понимаете, Лена?
Она кивнула неуверенно — кажется, уже настроившись на рассказ об их
отношениях. Но мне не нужны были ее эмоции, мне нужно было имя. Настолько
нужно, что я ощущала дрожь внутри и гадала с нервным азартом, чье именно имя
она назовет.
Хромова? Мне хотелось, чтобы это был именно он, — хотя я не
представляла, как и что напишу в этом случае. Уральцева? Это было возможно,
очень возможно, несмотря на все его заверения в обратном, — наверное, он мог
получить с Улитина большую часть долга и оставить деньги себе, не став делиться
со своими близкими, которым банкир тоже был должен, а Улитина кончить, чтобы
никто об этом не узнал. Кого-то из
Нефтабанка
? Тоже возможно — несмотря на
все продемонстрированные мне документы. Несмотря на то что глава их службы
безопасности так складно мне все объяснил. Или — или это будет имя, которое мне
еще незнакомо?
Я не знала — и очень хотела узнать. Поскорее, побыстрее, в следующую
секунду. И потому, наплевав на то, что ей, возможно, надо сосредоточиться,
поторопила ее коротким и резким
Ну?!
.
— Я... Да, я поняла — да... — Она поежилась от моей команды. — Мы
приехали — не помню, в десять или в полдесятого, так где-то. Были в ресторане,
а потом к нему. Приехали — и он сказал, что пойдем в спальню. Он... он меня
любил, говорил, что хочет все время, даже когда на работе. И мы пошли сразу — а
потом я домой хотела позвонить, на часы посмотрела, а уже больше двенадцати. А
он мне: домой не поедешь, сейчас отдохну, в сауну пойдем. Смеялся еще, что я
его утомила, — дышать, говорит, тяжело, рука левая не поднимается, и вообще
весь бледный такой, и все из-за меня. Я ему говорю: ты поспишь, может? А он
меня в сауну потащил, и там опять...
— И? — поинтересовалась я строго. — И что дальше?
— А потом... он сказал, что выдохся совсем. Там так жарко было, а он
так долго меня... Вы понимаете? Он вообще такой был — я таких не видела,
никогда. А потом мы оттуда ушли — ему плохо стало, сказал, что от жары. А я в
медучилище училась, год, правда, — сказала, что ему надо таблетки выпить, что
раз рука левая болит и дышать тяжело и бледный такой, то это сердце, может. А
он смеяться. И опять — в спальне уже. Я его тоже любила, — он меня, а я его, —
и мы опять... А потом — после всего, понимаете? — он сказал, что устал очень,
полежит немного. А я в душ пошла — а пришла, он спит. А я посидела, выпила еще
— он мне шампанское всегда покупал французское,
Моэт Шандон
, — вспомнила, что
про таблетки сказала. И пошла искать. Я ведь в медучилище год училась — я
разбираюсь немного в лекарствах. Искала-искала — а потом пришла...
Он замолчала, устав, кажется, от сбивчивого монолога. Не столько
длинного, сколько заполненного многоточиями и паузами. И стояла передо мной с
таким видом, усиленно вспоминала что-то — хотя, на мой взгляд, ей нечего было
вспоминать, ей надо было только перестать врать и сказать честно, кто приказал
ей дать Улитину таблетки.
Я отдавала себе отчет в том, что, возможно, названное ею имя ничего мне
не скажет. Что скорее всего это будет имя далеко не самого главного человека в
этой цепочке. Но я готова была бросить свой новый материал и вернуться к
Улитину, начать распутывать все заново. Звонить, искать, встречаться, выяснять
— и так до тех пор, пока не выйду на того, кто за этим стоял. Пока не смогу
написать статью, в которой назову имя человека, заказавшего смерть Улитина, —
не ради покойного банкира, но ради себя.
— Стала его будить, а он спит. — Она явно не понимала, что я хочу
услышать прежде всего имя, а уже потом детали. Потому что я собиралась частично
нарушить свое обещание и отпустить ее, только когда она расскажет мне абсолютно
все, все до самых незначительных мелочей. — Будила, будила, а потом...
Она снова сделала паузу, и я выдохнула с силой и глубоко вздохнула,
пытаясь унять дрожь, усиливавшуюся по мере того, как приближалась развязка.
— А когда поняла, я испугалась так, страшно стало... — Она наконец
подняла на меня глаза, на какую-то секунду. — И все... Сигарету еще можно?
— Что именно вы ему дали, Лена? — Я не могла ждать, когда она
успокоится моей
житаниной
, — надо было ковать железо, пока оно горячо.. —
Какие таблетки вы ему дали и кто вам сказал их ему дать? Ну же, Лена, — я ведь
обещала, что все останется между нами, скажете и уйдете. Ну?!
— Ну кто — в училище рассказывали кое-что, и бабушка у меня сердечница.
— Она посмотрела на меня непонимающе, вызвав во мне приступ ненависти. Потому
что она, похоже, начала играть — похоже, я ошиблась, не задавив ее сразу, и она
оправилась от шока, вызванного моим появлением, и вспомнила, что с ней
пообещали сделать, если она кому-нибудь расскажет, и теперь стала крутить. — А
я ему и не дала ничего — я не нашла, а он спал...
Я шумно втянула в себя воздух, заставляя ее посмотреть мне в глаза — и
увидеть, что я очень недовольна тем, что слышу. И это вот невинное выражение на
ее лице меня не обманет.
— А он не просыпается, — закончила она, не отводя глаз. — Я будить
начала, до шеи дотронулась — а он не дышит. Я испугалась, еще проверять стала —
зеркало к губам, и пульс щупать, а он... Я знаю, что надо было позвонить,
милицию вызвать, а я так испугалась, оделась — и бегом. Там темно, машин нет,
дорога пустая, холодно — а я бегу и плачу, так страшно. Хорошо, ехал мужик один
— подумал, может, что меня изнасиловали, спрашивал, может, в милицию отвезти.
Прям до дома довез. Я бы позвонила, честное слово, обязательно бы позвонила —просто
мне так плохо было. Я его любила, а он умер — я неделю лежала, думала,
сама умру...
— Лена, мы ведь с вами договорились! — Я повысила голос, не сомневаясь,
впрочем, что она и так понимает, что я ждала от нее совсем другого и очень ею
недовольна. — Если вы думаете, что я с вами шучу, тогда мы сейчас проедем к
нам, и не знаю, когда вы от нас выйдете. Так, может быть, лучше сказать мне
честно, что именно произошло, — и спокойно уйти?
— Но я ведь честно — я ведь все сказала! — На лице была обида,
искренняя такая, открытая, детская прямо. — Я пришла, стала будить, а он
мертвый. Ему плохо было в сауне, ему полежать спокойно надо было, таблетки
выпить, а он еще хотел — я же не знала, что так будет. А убежала, потому что
испугалась, страшно в доме стало одной с ним. Я потом подумала, что нельзя было
так, надо было сидеть там, пока не приедут, — но страшно, и спрашивать бы
стали, а я ему никто, и родители бы узнали, и...
Это было странно — но мне казалось, что она не врет. Все же она слишком
растеряна была моим появлением, слишком шокирована, чтобы так врать и верить,
что я приму эту идиотскую версию за чистую правду. Абсолютно идиотскую — потому
что никто не сомневался в том, что его убили. Люди из
Нефтабанка
, из
Бетты
,
Уральцев, Ира Соболева — да все считали, что Улитину помогли умереть. И потому
поверить в ее рассказ я не могла. Одновременно чувствуя, что она не врет.
— Вы хотите сказать... — Я даже не знала, как сформулировать мысль, и
потому запнулась. — Вы, Лена, хотите сказать, что Улитину стало плохо от того,
что он слишком много занимался в ту ночь сексом, и он умер от сердечного
приступа? Вы хотите сказать, что вы не давали ему никаких таблеток и в доме,
кроме вас, никого не было — и что он умер сам?
— Ну конечно, никого не было — я и он. А таблетки — я хотела, но не
нашла, а он спал, я же сказала. — Она смотрела на меня так, словно подозревала,
что я пьяная или сумасшедшая и именно по этой причине не могу понять простейших
истин. — И убежала...
Я покачала головой, пытаясь успокоить прыгающие в ней мысли. И
закурила, отметив, что у меня трясутся руки. Ощущая, что мне вдруг стало жарко
— хотя я была легко одета. И, затянувшись, посмотрела ей в глаза, посмотрела
устало и испытующе — помня о том, что. я следователь Елен-ская. Опытный,
суровый, безжалостный следователь. И встречая ее чистый, невинный взгляд.
— Значит, вы х
Закладка в соц.сетях
