Жанр: Детектив
Вольный стрелок
Ольга Миленина
Вольный стрелок
Преуспевающий банкир погибает при загадочных обстоятельствах... Что
следует из этого для молодой журналистки? Быть может, шанс сделать громкую
статью? Ее отговаривают. Ей дают советы — зачастую больше похожие на угрозы. Но
кто может остановить сильную женщину, уверенную в своей правоте? Она ищет. Ищет
мотивы, свидетелей, улики. Ведь должны же существовать хоть какие-то
доказательства убийства... если, конечно, убийство все-таки было. Но — было
ли?..
...Кажется, мне снилось что-то очень приятное.
Может быть, бутылка хорошего красного вина, густого и терпкого,
упрятанного в темный кусок стекла с яркой этикеткой. А может быть, стол,
заставленный блюдами итальянской кухни, остро пахнущими чесноком, оливковым
маслом и базиликом, — и обязательно пирожными, желательно разными. А может
быть, мужчина. А может, все вместе — секс, а после вкусная еда, сладкое и
бутылка вина. Разве можно придумать более заманчивую картину?
В общем, не знаю, что именно это было. Но в любом случае что-то из
вышеупомянутого — потому что вряд ли что-то еще могло вызвать у меня такое
сладкое ощущение и радостную улыбку по пробуждении. А когда меня разбудил
телефон, я точно улыбалась — широко, достаточно по-идиотски.
— Все спим? — Голос на том конце не дождался даже моего хриплого
алло
. — Нормальные люди давно на работе—а звезды, естественно, спят. Между
прочим, планерка уже закончилась — вспоминали там тебя, звезда ты наша!
Наташка Антонова, первый зам главного редактора, как всегда язвила —
обычная ее манера разговора со всеми. Даже со мной — старой своей подругой, с
которой работает бок о бок в одной газете вот уже почти одиннадцать лет.
Правда, в моем случае к обычной Наташкиной язвительности примешивается
одна древняя история, которая имела Место восемь лет назад и после которой она
меня стала ревновать к главному. Не скажу, чтобы безосновательно — но в любом
случае все было несерьезно, как и положено в газете, и длилось очень недолго.
Но тем не менее ревность в ней осталась — и до сих пор прорывается в ее тоне
почти всякий раз, когда она со мной разговаривает.
Я к этому привыкла — и потому, не реагируя на ее слова, молча
дотянулась до пачки
Житана
без фильтра и прикурила. А потом, все еще не
слишком хорошо соображая, подумала, что, наверное, выгляжу сейчас максимально
отвратительно — голая девица, абсолютно сонная, с сигаретой в зубах, с
дебильной улыбкой на лице с размазанной косметикой вряд ли может быть
эстетичным зрелищем. Хорошо, любоваться им некому. Уже некому.
— Никак проснуться не можешь, Ленская? С похмелья небось и еще и мужик
рядом? Ну отвечай — мужик? — В Наташкином голосе был упрек — потому что она
сама уже ответила на этот вопрос. И наверняка думала сейчас про себя, что
некоторые настолько обнаглели, что позволяют себе развлекаться с мужчинами и
спать допоздна в ущерб работе — в то время как другие, куда более сознательные
и целиком отдающие себя любимому делу, просто не имеют времени на личную жизнь.
— Что за мужик — где подцепила?
— Да не один, Наташ, — трое их. А, даже четыре, чего-то я его не
заметила, четвертого, маленький он какой-то. — Я поморщилась, затягиваясь
крепким, особенно отвратительным на голодный желудок
Житаном
. Думая, что она
прям прозорливица — мужчина в моей постели этой ночью действительно был, но
ровно в Девять утра ушел. И спиртное было — и в ночном клубе, куда он меня
пригласил, и дома потом, — хотя от бутылки-полутора хорошего вина никакого
похмелья у меня нет и быть не может. — Так кто там поминал-то меня на планерке?
— Главный, естественно. — Наташка снова стала деловитой. —
Интересовался, где его любимый спецкорреспондент обретаться изволит — и какой
очередной сенсацией планирует в ближайшем будущем осчастливить родную газету.
Вот по этому поводу и отрываю звезду российской журналистики от драгоценного
сна...
— Имей совесть, Антош, — первое апреля позавчера было, — произнесла с
вялым, полусонным укором, давая Наташке понять, что ей не стоило меня будить по
такому поводу. — Я, между прочим, только во вторник материал сдала, а сегодня
еще пятница. Имею я право отдохнуть, как ты думаешь?
— Трахаться поменьше, надо по ночам — и вставать пораньше и газеты
читать, —.холодно парировала .Наташка. — Вышел твой материал. Шефу, между
прочим, звонили уже тобой обиженные, опровержение требовали напечатать, судом
грозят. Как обычно — ты пишешь, он отдувается...
Я молча затянулась, не замечая деланной озабоченности в Наташкином
голосе. У меня всегда все чисто — если уж пишу, то только когда факты есть.
Голые, из пальца высосанные сенсации — не мой профиль, и это всем прекрасно
известно. А что касается телефонных протестов и угроз обратиться в суд — так
почти по каждому моему материалу такое происходит. Не нравится почему-то людям
мое творчество — вот какая незадача.
— Сережа на планерке тебе дифирамбы пел, когда номер разбирали, —
неохотно признала Антонова после некоторой паузы. — Все, мол, в дерьме, одна
Ленская в белой шляпе. Газета дрянь, материалы скучные, срочно представьте план
на две недели вперед и чтобы в каждом номере была ударная статья. А лучше две.
Так что давай выкладывай — когда сдашь и что за тема?
— Ну соберусь сейчас, приду — загляну к нему, — начала было, но меня
оборвали.
— Уезжает он через полчаса — а мне план ему представить надо. Он мне в
приказном порядке — чтоб Ленская заранее тему сообщила. А то, говорит,
белокурая наша бестия как диверсант в тылу врага — ходит по этим тылам сколько
сочтет нужным, что творит, одной ей известно, а потом как выложит, так хоть
стой, хоть падай. Ну давай, Юлька, не тяни!
Легко сказать — не тяни. У меня даже ни одной четкой идеи не было.
Имелся как всегда, пяток — десяток сюжетов — но ни с одним из них полной
ясности не существовало. Где-то нужно немного подождать, где-то фактуры не
хватает, где-то копать нужно всерьез, где-то свидетелей искать, да еще и
разговорить их надо, помимо того, что найти. И ни одной наводки. Ни писем
никаких подметных, ни звонков от доброжелателей, готовых слить компромат на
кого-нибудь известного, — полный ноль.
Нет, вариантов, конечно, много — от незаконных поборов в школе и взяток
в военкоматах до воровства на столичном автозаводе и похождений депутатских
помощников, — но для меня мелковато, да и скучно мне такое. Мне надо, чтобы
тема цепляла. Бывает, на ерунду какую-нибудь наткнусь, ляпнет кто-то где-то
что-то или заметка крошечная в другой газете проскользнет — а у меня сразу
предчувствие появляется, что из этого можно суперматериал сделать. Но сейчас...
— Наташ, сплю я еще, — призналась честно, больше всего желая повесить
трубку и вернуться обратно в тот сладкий сон — которой казался куда слаще
невыспавшейся, пропахшей
Житаном
реальности. — Планы есть — но думать надо.
Вот посплю еще — может, чего в голову и придет. Или в контору приду, на
телефоне посижу, газеты полистаю...
— Шеф ждет, Ленская, — сухо напомнила Наташка, вдруг вспоминая, что она
первый зам, а значит, обязана быть строгой и неумолимой. И никакие личные
отношения роли играть не должны. — Тебя-то не было сегодня — а я от Сережи
выслушала по полной программе. За тебя в том числе — расскажу, когда заявишься.
Все, даю тебе две минуты, и трубку не вешай — сиди и думай. Поняла?
Я дотянулась до пачки, закуривая вторую
житанину
, огляделась по
сторонам, словно рассчитывая наткнуться взглядом на идею. Но ничего такого не
увидела вокруг. В комнате привычный для меня и неудивительный при моей жизни и
натуре бардак, но никаких следов сенсаций. Кровать изжевана и пуста, в углу у
музыкального центра куча дисков, чьи обложки вряд ли на что-нибудь меня
натолкнут, шкаф с вещами закрыт, туалетный столик завален, но только
косметикой, белые стены густо испещрены не идеями, но синими, красными,
зелеными и желтыми пятнами — результат моего, так сказать, творчества в
качестве несостоявшегося дизайнера, регулярно преображающего собственное
жилище. Вот и все, пожалуй.
И в голове такой же хаос. Смутные обрывки сна, неровные клочки идей,
бесформенные кляксы мыслей.
— Ну? — Наташка была неумолима, видно, главный и вправду разошелся и
она боялась не выполнить его приказ. На него находит иногда — и я, в общем,
понимала ее состояние. Хотя она мое — нет.
— Ну есть кое-что, — произнесла неуверенно, не зная точно, чем
закончится фраза. — Не по телефону, конечно...
— Юлька, мне из-за тебя голову открутят — а она мне нужна, между
прочим.
В голосе Наташки был дружеский укор, а не начальнические нотки. И я
выхватила из хаоса первое, что попалось под руку, — понимая, что попалось
совсем не то. Нечто совершенно неконкретное, просто кусок информации, который
вчера показался мне любопытным — но не более того.
— В общем, это расследование, — ляпнула решительно, говоря себе, что
тему потом можно перезаявить, ничего страшного — а сейчас главное, чтоб меня
оставили в покое. — Тут вчера информация проходила, что банкир один умер.
Ума-тов, Улетов... нет, Улитин. Вот хотела покопаться...
— А что тут копаться — ну умер и умер. — Наташка была разочарована и
недовольна, кажется, справедливо подозревая меня в желании от нее отвязаться. —
Ладно если бы убили — а то...
— Во-первых, ему было всего тридцать три — а не мне тебе говорить, как
банкиры пекутся о своем драгоценном здоровье, — выговорила медленно и весомо,
стремясь придать своим словам как можно больше убедительности. — А во-вторых...
Ты слышала, чтобы хоть один банкир умер сам?
— Да вроде нет, — после некоторого раздумья выдавила из себя Наташка,
кажется, сраженная вескостью моего довода — хотя надо признать, что я была
сражена не меньше ее, не ожидала от себя столь глубокого афоризма. — Так ты
думаешь...
— Да что тут думать?! — уронила категорично. — Банкиры сами не умирают.
А теперь отстань...
Когда я забралась обратно в постель, на губах у меня была все та же
дебильная улыбка — которую я хранила как пропуск в тот сладкий сон, из которого
меня вырвали. И стоит его предъявить, как. меня тут же впустят обратно — туда,
где нет планерок, летучек и сенсаций, где нет торговцев воздухом и бандитов,
врущих политиков и проворовавшихся чиновников. И покойных банкиров, кстати,
тоже. И еще там нет предложений взять деньги за отказ от темы или рекламную
статью, нет угроз по телефону и в лицо, нет недвусмысленных намеков на
неприятные последствия.
В общем, это тот мир, который совсем не похож на мой — который
девственно-наивен, розово-чист, по-детски невинен. И потому, несмотря на всю
свою приятность, ужасно скучен. И может, по этой причине я сдала пропуск и, сев
рывком, вернулась обратно в реальность.
Потому что тут куда веселее...
Стрелка весов замерла на отметке шестьдесят пять. Заставив меня
непонимающе покачать головой.
Я оглядела себя удивленно — а потом и их. Сломались, что ли? Я ведь
только после душа, голая, и нет на мне одежды, которая могла бы весить пять
кило — если такая тяжеловесная одежда вообще существует, водолазный костюм и
бронежилет не в счет, естественно. А украшения — достаточно скромные и
немногочисленные — тянут граммов на сто, может, и то вряд ли.
Ну конечно — вода! Я только вылезла из ванны, а так как всегда
ненавидела вытираться, я мокрая вся насквозь, на мне ж черт знает сколько воды!
Мысль успокоила на мгновение, и я решительно стащила с никелированной сушилки
полотенце и, вытершись яростно, встала обратно на белый плоский квадратик. С
недоумением отмечая, что вешу по-прежнему шестьдесят пять килограммов.
Ну просто хамство — пытаться с самого, можно сказать, утра испортить
мне настроение! Ничего, что уже двенадцать — раз я только встала, значит, еще
утро. И тут такой пассаж. Не то чтобы я жутко расстроилась — к внешности я
отношусь не слишком трепетно, некогда мне особо ей внимание уделять, она сама о
себе заботится. Занимается, так сказать, саморегулированием. Но все же немного
неприятно. Совсем чуть-чуть.
Рост у меня ровно сто шестьдесят восемь сантиметров. И кто-то шибко
умный — кто всегда представлялся мне неимоверно худым, комплексующим по поводу
своей худобы человеком, ненавидящим тех, кто не гремит костями при передвижении
и кому мягко сидеть благодаря слою жирка в соответствующем месте, — высчитал,
что при таком росте весить я должна пятьдесят восемь кило. Меньше можно, больше
нельзя. Две недели назад я, кажется, весила шестьдесят один с половиной — и это
тоже ничего. Но шестьдесят пять...
Я презрительно покосилась на лживые весы. Обещая им, что если они
обманут меня и завтра, я выкину их и заменю на новые, которые окажутся поумнее
и не будут меня гневить. А потом босиком пошла в прихожую, к большому, во весь
мой рост, зеркалу. И удовлетворенно отметила, что вроде все как всегда.
Маленькие жирненькие грудки совсем не выросли и торчат себе довольно дерзко для
моих почти двадцати восьми лет. Попка, по-прежнему смотрящая вверх, не обрюзгла
и не опала к пяткам. Может, ляжки стали чуть потолще, так это нестрашно — я все
равно ношу обтягивающие джинсы, а раз в них влезаю, значит, все в порядке. И
намек на животик, похоже, появился — такой легкий, но предметный намек. И
складки имеются, если нагнуться. А так все очень ничего.
Да не очень ничего, а просто супер!
— поправила себя с улыбкой. Для
моего возраста да с моим образом жизни — действительно супер. Ну вены на ногах
проступили кое-где — так это значит всего лишь, что у меня кожа тонкая, мне это
в плюс опять же. Да и под джинсами не видно никаких вен, и в постели тоже — в
последнее время я начала надевать чулки перед сексом. Партнеры мои, кстати, от
этого в полном восторге — им кажется, что я специально этакий
декадентски-порочный образ роковой женщины создаю.
Так что все супер. Ну а то, что поправилась — так никто пока этого не
замечал, кроме чертовых весов. Тем более, если честно, вес у меня все время
гулял и худобой я никогда не отличалась. Я всегда такой была — жирненькой,
плотненькой, пухленькой, не знаю, как точно сказать. И всегда пользовалась
вниманием — может, не повышенным, но с меня хватало.
И тот, кто уехал от меня сегодня утром — кажется, ему не показалось,
что я слишком много вешу, кажется, он пребывал в жутком восторге. По крайней
мере об этом свидетельствовало его поведение — и ночью, и утром, что еще
важнее. Я, правда, пребывала в полубессознательном состоянии — но отметила
наличие эрекции, от которой не стала его избавлять, притворившись крепко
спящей. Потому что не хотела, чтобы он меня видел с размазанной косметикой. А
то, что мужчина желает тебя еще и утром, — это лучший комплимент, на мой
взгляд. Хотя он его и словами подкреплял — но для меня эрекция куда более
весома.
Так что я сказала себе, что черт с ними, с лишними килограммами. Хотя
все равно хамство — если учесть, что диета моя в основном состоит из кофе и
сигарет. Ем-то один раз в день — редко когда два. И поздно вечером притом,
соорудив что-нибудь быстро из того, что есть дома. А дома есть запас пасты —
итальянское название того, что по-русски некрасиво именуют макаронными
изделиями, — закупила в прошлом месяце сразу три пятикилограммовых упаковки в
своем любимом итальянском оптовом магазине. И для соуса всякие компоненты —
маслины, оливки и консервированные помидоры в гигантских банках. И оливковое
масло, разумеется, — какое же итальянское блюдо без оливкового масла? И еще
есть дома круг итальянского же сыра пармезан, которым положено эти самые
спагетти посыпать. Дорогой, гад, — но концепция превыше всего.
Вкусно поесть я всегда любила — хотя до того, чтобы готовить долго и
вдумчиво, руки не доходят, это я на будущее отложила. Но за полчаса приготовить
соус из консервированных помидоров с луком и чесноком и базиликом, сварить
спагетти и потереть кусочек сыра — это мне вполне по силам. Равно как и изредка
побаловать себя чем-нибудь более сложным типа лазаньи или домашней пиццы.
Да, еще в мою диету входит вино — оно, как и кофе и сигареты, одна из
главных ее составных частей. Красное итальянское вино в пятилитровых упаковках,
которое я закупаю все в том же итальянском супермаркете — там куда дешевле, чем
в магазине, и есть стопроцентная гарантия, что вино качественное и не
испорченное неграмотным хранением. Конечно, может, это не очень престижно —
пить дешевое молодое вино из пакета, втиснутого в картонный прямоугольник, — но
меня устраивает. И опять же по средствам — что при моей скромной зарплате
немаловажно. И опять же не надо бегать по магазинам, чтобы гарантировать себе к
обеду традиционный бокал вина.
От вина, правда, не толстеют. Равно как и от кофе, который я тоже
закупаю впрок, килограммов по десять. И от
Житана
, за которым совершаю
регулярные набеги на оптовый рынок у Киевского вокзала. От спагетти, впрочем,
тоже — средиземноморская кухня с читается самой полезной и сбалансированной в
плане калорий. Значит, виновато сладкое — без которого я не могу. Сахар в кофе
и обязательное пирожное или два в день — это, увы, неизбежно. С детства люблю
сладкое — и с годами не изменилась.
Что ж, пора начинать новую жизнь, — сообщила себе, отходя от зеркала.
— С завтрашнего дня и начнем. Нет, лучше с понедельника. Еще лучше бы с первого
мая — значимее как-то, — но это еще почти четыре недели ждать. Так что придется
с понедельника. Овсянка на воде по утрам, творог днем и стакан кефира вечером —
вот все килограммы и уйдут быстренько. И курение сократить — пачку в день
вместо двух — и заняться наконец физкультурой, тренажер купить какой-нибудь.
O'кей?
Я так часто себя обманываю — и что самое смешное, всякий раз удается.
Хотя, произнося нравоучения, адресованные самой себе, и обсуждая с собой планы
на новую жизнь, я прекрасно знаю, что ничего не изменится. Потому что я
привыкла жить так, как живу, и ничего не хочу менять, и меня все устраивает —
более чем.
Обилие косметики на туалетном столике, за который села, вернувшись из
прихожей, — это тоже связано с вечно живущими во мне и столь же вечно
неосуществляемыми планами на новую жизнь. Как минимум половина всех этих
разнообразных кремов, гелей, пудр и прочих якобы чудесных средств — таящих так
и не познанное мной волшебство в тюбиках, флаконах и коробочках, — наверное,
уже пережила срок годности. А я ими так и не попользовалась — хотя и
собиралась.
Но похоже, что все, что мне нужно для ухода за собой, — это лак для
ногтей, контурный карандаш для губ, стойкая помада и тушь для ресниц. Можно еще
в принципе подвести веки — но это редкое занятие, на это надо желание и время.
А так — пятнадцать минут, и все дела. И две минуты на прическу — специально
стригусь коротко, чтобы не иметь проблем с волосами.
Свинство, конечно. Тем более что имеется среди моих многочисленных
знакомых хозяйка салона красоты. Когда-то еще на заре, так сказать,
кооперативного движения я ей хорошую рекламу сделала — абсолютно бесплатно,
искренне восхищаясь женщиной, которая открыла собственное дело и хочет
заработать денег. А потом еще и о проблемах ее писала — ее прикрыть пытались,
потому что районному чиновнику взятку не дала.
Я тогда наивная была — коллеги уже на кооператорах деньги делали, а я
только раз согласилась всем ее процедурам подвергнуться бесплатно, да еще и
какую-то неловкость ощущала. Куче знакомых ее порекомендовала, познакомила ее с
девицей, которая у нас о моде и стиле стала писать, — а сама за девять лет
знакомства раз, наверное, девять у нее и была. Хотя она молодец — позванивает
регулярно, с праздниками поздравляет. В отличие от многих из тех, кому я
помогала своими статьями — и которые восприняли их как должное. Может, потому,
что им платить за это не пришлось.
В любом случае задумываться об этом всерьез еще рано — о более
тщательном уходе за собой. Потому что пока главное, что мужчинам я нравлюсь
такая, какая есть, — и приведение себя в порядок отнимает минимум времени.
Считай, полчаса назад встала, и вот уже готова. Одеться только осталось — что в
связи со скудностью гардероба длительным процессом не является. Шесть пар
максимально обтягивающих джинсов — черные, темно-синие, голубые разной степени
яркости и разной толщины, от зимних до совсем тонких — и столько же не менее
обтягивающих черных свитерков и водолазок. Одно пальто — на зиму, холодную
весну и холодную осень, один блестящий виниловый плащ — на все прочие периоды,
кроме жаркого лета. И восемь пар обуви — ботинки и полусапожки на разные
сезоны.
И ничего больше — если не считать одного кожаного черного платья,
официально строгого и одновременно неформального, купленного на всякий случай.
А так — ни белья, не носимого принципиально, ни шуб и дубленок, на которые нет
денег и желания, никаких блузок, юбок, босоножек и прочих любимых женщинами
вещей.
Должна признаться — жутко удобно. Всегда исповедовала ленинский принцип
— лучше меньше, да лучше. Минимум вещей — зато все дизайнерские, приобретенные
на распродажах в бутиках, что моя скромная зарплата позволяет. И никакой
головной боли. Жарко — надела тонкие джинсы, тонкую водолазку и тонкие сапожки
или ботинки, холодно — соответственно наоборот.
Сейчас апрель, правда, самое начало, ни туда ни сюда — вот я и выбрала
нечто среднее. Ощущая, что джинсы застегнулись с некоторым трудом. Вчера
застегивались нормально, никаких сложностей я не заметила — а вот сегодня после
этих чертовых весов сразу стала мнительной.
Но я себя успокоила тут же. Себя надо любить и уж если заниматься
самокритикой, то редко и по минимуму. И ни в коем случае не утром. Потому что
впереди длинный день и ни к чему начинать его с невеселых мыслей. И куда лучше
забыть о весах и выпить традиционную вторую чашку кофе в теплой приятной
обстановке. Первая нужна, чтобы проснуться, а вторую я всегда пью перед
выходом, этакий посошок на дорожку. От которого получаю удовольствие, а заодно
-вспоминаю, не забыла ли что в процессе сборов и что предстоит сегодня сделать,
кому позвонить, куда съездить. Память у меня в этом плане совсем не девичья, да
и записная книжка имеется — но всегда есть шанс, что за кофе появится в голове
умная мысль.
А вот сейчас была пустота. И потому я просто наслаждалась кофе с пятой
уже за сегодня сигаретой, задумчиво оглядывая спальню — пить по утрам кофе я
предпочитаю здесь, ем в гостиной, а кухню использую только для приготовления
пищи. И любовалась флаконом моих любимых духов — от Готье, абсолютно
феноменального, на мой взгляд, дизайнера. Для вещей его, чересчур ярких, смелых
и даже эпатажных, я слишком небогата, консервативна и уже немолода — а вот
туалетная вода и духи подходят мне идеально. Может, потому, что прячутся во
флаконе, выполненном в форме нехуденького женского тела, напоминающего мое
собственное. А может, потому, что запах их столь же отвратителен, как я сама, —
и сразу оповещает мир, что охотник за падалью вышел на тропу войны.
Это, может, резко — насчет охотника за падалью, — но ведь я же любя. Да
к тому же как себя еще называть, если я живу сенсациями и скандалами,
расследованиями и разоб- . лачениями? Наживаясь — весьма условно, с учетом
небольтой по нынешним журналистским меркам зарплаты — на чужих бедах.
Когда-то работа в газете была для меня чем-то совсем иным — я благодаря
ей мир познавала с самых разных сторон, боролась за справедливость и
удовлетворяла собственное тщеславие. А после лет так пяти — семи работы поняла
в какой-то момент, что ничего нового я уже не увижу. И еще поняла, что
тщеславие полностью удовлетворено — когда видишь в тысячный раз собственную
фамилию под статьей, это не то что не радует,
...Закладка в соц.сетях
