Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...ь сор из избы, чтобы общественность
ничего не узнала. Искали компромат, чтобы его дискредитировать, — но ничего,
конечно же, не нашли. Хотя всех тех, кого Андрей привел с собой в банк, уволили
либо поставили под надзор, не давая принимать самостоятельных решений,
контролируя каждый их шаг. Настоящая провокация — призванная вынудить Андрея
уйти. Но он терпел, хотя знал о негласных проверках, о том, как искали его
заграничные счета, которых у него не было, — дело в том, что он возглавлял банк
с самого его рождения, сроднился с ним и не хотел передавать его в чужие руки.
Несомненно, грязные руки — в отличие от чистых рук Андрея. Это не значит, что я
в чем-то обвиняю нынешнее руководство банка — у меня нет доказательств, — но
сам факт выживания Андрея из банка свидетельствует о нечистых помыслах тех, кто
за этим стоял...
Это было сильно и я поаплодировала ему мысленно.
— В итоге Андрею предложили написать заявление по собственному желанию.
Собрались несколько очень влиятельных людей — не буду уточнять фамилии, но и из
администрации президента были — и сделали ему предложение, заключавшееся в
следующем. Или на него находят компромат и он уходит с позором и скандалом — а
в наше время зарубежный счет можно на кого угодно открыть, хоть на меня или
вас, причем без вашего ведома, — или тихо и мирно уходит сам, скажем, по
состоянию здоровья. И между прочим, намекали на всяческие последствия, если он
будет упрямиться, — самые настоящие угрозы, вы понимаете?!
Не знаю, удалось ли мне изобразить негодование — но удивление точно.
Хотя на самом деле удивляться было нечему — ведь не тем же методам, которыми
действуют наши власть имущие, это все не ново совсем. И если что и было у меня
внутри, кроме холодного спокойствия, так это непонимание, как мог упустить
такую информацию всезнающий Женька Алещенко. И еще ощущение, что если Хромов
будет таким разговорчивым и дальше, то окажется, что на кладбище я приехала
совсем не зря. И что именно провидение подсказало мне тему для следующего
материала.
— Скажите, Василий Васильевич, — а эти люди... — начала неспешно, как
бы переваривая услышанное, по-прежнему не записывая ничего, чтобы не придавать
нашему общению официальный статус, не достав даже ручку с блокнотом. — Вы могли
бы их назвать — хотя бы две фамилии? Или даже одну...
— Боюсь, что нет. — Великий и бескомпромиссный борец за реформы и
разоблачитель олигархов вдруг проявил неслыханную осторожность, хотя мгновение
назад демонстрировал полнейшее негодование. — Вы же понимаете, что я сам не
присутствовал на этой встрече — это мне рассказал потом Андрей. То есть фактов
у меня нет, и получится некрасиво — вы на меня сошлетесь, а те люди подадут в
суд на газету...
— Ну что вы, Василий Васильевич! — Я постаралась улыбнуться как можно
обольстительнее, в конце концов, он сам меня разглядывал так недвусмысленно. —
Поверьте, есть множество способов подачи материала. Можно сказать, что по
имеющейся у нас информации на встрече были такой-то и такой-то, — это одно. И
совсем другое, если так — нам сообщили из источника, близкого к
правительственным кругам, что... Да можно ведь даже фамилий не называть —
ограничиться намеком...
— Давайте ограничимся. — Бесстрашный борец с коррупцией подмигнул мне
хитро — боялся он явно не за газету, а за себя. — Был министр той отрасли, с
которой связан
Нефтабанк
, — понимаете? Был один вице-премьер — которого
назначили вместо меня. И из администрации президента — сами догадайтесь, кто
там все время везде лезет. Достаточно?
— Более чем, — согласилась поспешно, замечая, как Хромов повернулся и
посмотрел в глубь кладбища — откуда медленно приближались к нам группки людей.
Похоже, церемония была близка к завершению или уже завершилась — а значит, и
мое интервью подходило к концу. Потому что Хромова, кажется, напрягало, что его
увидят тут разговаривающим со мной и делающим себе рекламу — в то время как он
ушел с похорон раньше других, наверняка сославшись на сверхважные дела. — Более
чем. А дальше?
— А что дальше? — Хромов снова покосился в ту сторону, откуда пришел,
подтверждая мои опасения. — Андрей согласился, написал заявление — в общем,
сделал правильно, его бы все равно оттуда выжили. Я предлагал ему организовать
кампанию в прессе и на телевидении, устроить скандал — но он отказался. Думаю,
тоже правильно — вы же знаете, что бывает в таких случаях. Он обвинит
конкретных лиц в том, что его выживают по той причине, что он связан со мной, —
а на него в продажных газетах и телепередачах . вывалят кучу грязи, да и на
меня заодно. Не в обиду вам будь сказано, Юля, — но многие ваши коллеги...
И ваши тоже
, — чуть не сказала в ответ, но вовремя спохватилась. Да и
чувство корпоративной солидарности мне давно уже неведомо — с тех самых пор,
как журналисты перестали делиться на профессионалов и не умеющих писать. А
вместо этого разделились на тех, кто зарабатывает писанием, пусть и
неграмотным, деньги, и на тех, кто пишет за обычный гонорар.
— В общем, Андрей ушел — якобы по состоянию здоровья. — По тону Хромова
стало понятно, что беседа через минуту-другую оборвется. — Он очень переживал,
для человека такого уровня ситуация крайне неприятная. Правда, позже его
пригласили в
Бетта-банк
— на должность заместителя председателя правления, на
очень высокий пост, показывающий, чего Андрей стоил в деловом мире. Конечно, я
оказал кое-какое содействие — но и его репутация сыграла роль...
Хромов произнес это так, что сразу становилось понятно, что, если бы не
он, никакого поста Улитину бы не видать. Грамотно так расставил все по своим
местам. А потом взглянул на часы — и снова на меня.
— Когда статья будет готова, я прошу вас мне ее показать во избежание
неточностей. — Он улыбнулся, из серьезного политика и пребывающего в трауре
человека снова становясь мужчиной, адресуя мне откровенный взгляд. Я далека
была от того, чтобы решить, что произвела на него неизгладимое впечатление, —
прекрасно понимая, что подобные взгляды он адресует всем журналисткам, с
которыми сталкивается. Осчастливливая их своей мужской заинтересованностью — и
таким образом устанавливая хорошие контакты с прессой. — Вот моя визитка —
только для вас, Юля, вы понимаете? А сейчас извините — увы, дела...
— Василий Васильевич, у Улитина не было проблем со здоровьем? — Я
спросила это, уже когда он отвернулся — не рассчитывая, что он ответит, и, если
честно, не желая услышать, что у того было больное сердце. Потому что для той
версии, которая начинала складываться в моей голове, такой ответ совсем не
подходил. — Согласитесь, что это странно — в тридцать три года...
— Да нет — не странно. — Хромов остановился, поворачиваясь обратно ко
мне, делая шаг в мою сторону и еще один, снижая голос. — Да, молодой совсем
человек, в июне должно было исполниться тридцать четыре, не курил, никакого
спиртного, отличный спортсмен. Но очень тяжело перенес всю эту историю. Я вам
сказал про заявление по состоянию здоровья — а Андрей по иронии судьбы через
две недели после ухода из банка попал в аварию. Он мне потом рассказывал, что
хотел развеяться, выйти как-то из депрессии — вот и решил прокатиться, как
говорят, с ветерком. У него машина была спортивная,
порш-каррера
, а жил за
городом, шоссе пустое, есть где разогнаться. А в нервном состоянии, сами
понимаете, за руль лучше не садиться. Ну и занесло. Машину разбил, лечился
потом. И не могу исключать, что та авария не сказалась на его здоровье — равно
как и то, что из-за истории с увольнением начало сдавать сердце. И если честно,
я хотел бы обвинить в его смерти тех, кто выжил его с поста главы
Нефтабанка
,
— но, к сожалению, не могу. Я ведь серьезный политик, Юля, — а такое заявление,
увы, сочтут безответственным. Фактов же, к сожалению, нет...
Сожалел бы — нашел бы факты
, — произнесла про себя, обращаясь к
поспешно удаляющейся от меня спине в черном пальто. И тут же отвернулась,
всматриваясь в тех, кто приближался ко мне, выходя из глубин кладбища, — и
медленно двинулась туда, откуда шли они. Просто так двинулась — потому что,
судя по моей обширной практике, на сегодня с откровенными беседами было
покончено.
Однако я предпочитала убедиться в этом — и заодно имело смысл проведать
Андрея Дмитриевича Улитина, с которым мне все-таки следовало познакомиться,
пусть и заочно И сообщить ему, что если факты, об отсутствии которых сожалел
его бывший шеф, все же существуют, то я их найду. Обязательно найду...
— Никак медведь в лесу сдох, раз такие люди на работе появляются!
В голосе Наташки был привычный сарказм — которого я предпочла не
заметить. Хотя бы потому, что мы старые боевые подруги. Почти одиннадцать лет в
одной редакции — срок солидный, особенно с учетом нашей текучки кадров. Тем
более что я знала всегда — что бы там она ни говорила, на самом деле она очень
хорошо ко мне относится.
Ну, может, не так трепетно, как до той истории с главным — до нее она
меня боготворила буквально и всем в пример ставила, и восхищалась моим
талантом, и предрекала мне великое будущее. И опекала всячески — толкала вверх
по карьерной лестнице, помогла вступить в Союз журналистов, куда попасть было
непросто, и перед главным меня вечно воспевала. И вообще более любимого
журналиста у нее, тогда ответственного секретаря, не было.
А потом любовь ушла на время — но снова вернулась. Только не
восторженная и трепетная — а трезвая уже и сдержанная, как у много лет живущих
вместе супругов. Которых не чувства питают, но прожитые бок о бок годы и память
о них.
Кстати, мы с Наташкой во многом похожи — не внешне, разумеется. По
крайней мере начинала я, как она — в смысле, пришла в газету после школы.
Правда, Наташка пришла на семь лет раньше и курьером — а я внештатницей.
Правда, Наташка стала первым замом главного редактора, а я предпочла должность
спецкорреспондента и выше не поднимусь, потому что не хочу. Правда, Наташка до
сих пор мечтает женить на себе главного — хотя тот, женившись в третий, что ли,
раз в прошлом году, кажется, разводиться не собирается — и, похоже,
периодически затаскивает-таки его на правах первого зама и верной испытанной
соратницы в свою девичью постель. А я этого никогда не хотела — ну разве
чуть-чуть. И с самого начала воспринимала наше интимное, так сказать, общение
как приключение.
— Да ладно тебе, Антош, — Сережа же сам говорит, что я вольный стрелок,
ну вот и охочусь по дебрям да кущам. Ты лучше скажи — ты мне газету с моим
пятничным материалом оставила?
Я миролюбиво подмигнула Наташке, заходя в небольшой, но уютный кабинет,
вытянутый такой, с массивным столом, на котором мощный компьютер терялся среди
бумажных завалов. И, повесив пальто в стенной шкаф — в своем крошечном
кабинетике без окон, выделенном мне шефом для индивидуального пользования в
знак уважения, я еще не была, сразу сюда, — прошла и села напротив, на один из
выстроившихся у стены стульев. И продолжала улыбаться, зная, что теоретически
повод для негодования у Наташки есть. В редакции я в последний раз была в среду
— а сейчас был понедельник и уже два часа дня. То есть планерка, на которой я
по идее должна присутствовать, давно кончилась. Равно как и понедельничная
редколлегия, на которой я как ее член должна была быть обязательно — но
проспала.
Наташка скорчила недовольную физиономию и неохотно начала рыться в
лежащих на столе бумагах. Бардак у нее царил совсем не женский — но, впрочем,
Наташка сама много раз заявляла во всеуслышание, что она существо среднего
пола, потому что ни о чем, кроме работы, ей думать некогда. Это отчасти
самокритично, насчет среднего пола, — она высокая, худая, плоская, коротко
стриженная, и косметики минимум, и я, если честно, никогда не понимала, как шеф
с ней ложился в постель. Но не совсем искренне, если вспомнить ее многолетнюю
любовь к шефу и желание сочетаться с ним законным или хотя бы гражданским
браком.
Зато даже в условиях царивших когда-то в редакции свободных нравов,
когда на протяжении нескольких лет по вечерам во многих комнатах пили
горячительные напитки и совокуплялись, у Наташки не было ни одного любовника.
Кроме изредка снисходившего до нее Сережи.
— Не было бы интереса шкурного — и не заглянула бы. — Антонова
протянула мне две газеты, которые каким-то чудом умудрилась отыскать. — Цени —
у меня столько дел тут, голова кругом, а о тебе не забываю. Думаю — ведь
объявится Ленская, а кто ей, кроме меня, газетку-то оставит, стрелку вольному?
На, полюбуйся на свой шедевр, а я схожу кое-куда — а заодно жопе своей скажу,
чтоб кофе принесла...
Жопа — это не Наташкин худой зад, но Ленка, Антошина секретарша,
молодая девчонка, которой вечно нет на месте, а если есть, то треплется по
телефону, забывая про Наташкины указания. Она до ужаса бестолкова, Ленка, так
что жопа — это даже мягкая для нее характеристика. Особенно если учесть
Наташкину любовь к нецензурным выражениям.
Но для того чтобы принести кофе, Ленка годится. По крайней мере на этот
раз она появилась с двумя чашками всего-то минут через десять — хотя от
Наташкиной двери до редакционного бара, в котором Ленку как посланницу
Антоновой обслуживают без очереди, ровно пять шагов.
— Ты смотри-ка — я думала, еще полчаса ждать придется! — Вернувшаяся
Наташка, кажется, изумилась расторопности своей секретарши. — Я ж говорю —
сегодня медведь в лесу сдох. Ну что, шедевр свой прочитала? Небось кончила от
удовольствия?
Насчет оргазма — это, конечно, слишком. Это Наташка от зависти — потому
что она фригидная. Несколько лет назад в нетрезвом виде сама мне в этом
признавалась — хотя, . протрезвев, сей факт отрицала. И особенно горячо
заверяла, что уж с шефом кончает всегда и много раз — в тех редких случаях,
когда оказывается с ним в постели. Но заверения мне казались слишком горячими,
чтобы быть правдой.
Так что насчет оргазма — это слишком. Да и материал — не шедевр,
конечно. Но читабельный — это точно. Про один частный университет, открытый в
свое время известным в прошлом экономистом. Экономист, рыночник и демократ,
гремевший в конце восьмидесятых — начале девяностых, потом оказался не у дел,
как и большинство прочих демократов горбачевских времен. Но не потерялся в
жизни — выбил у города здание под частный экономический университет, в котором
планировал воспитывать экономистов будущего, столь необходимых многострадальной
нашей родине. Акул российского Уолл-стрита, банкиров и менеджеров.
Ну то, что университет платный и платят там за обучение очень приличные
деньги, — это ерунда. А вот то, что принадлежащие государству площади сдаются в
аренду коммерческим структурам, в то время как сам университет ютится на десяти
процентах выбитой поборником гласности и перестройки площади, — это уже
интересно. Причем сумма аренды такова, что университет в принципе можно
закрывать — выгода от него минимальная.
И еще там есть фактик, что часть фирм, в том числе небольшой такой
автосалончик, торгующий всего-навсего
БМВ
, принадлежит самому светочу
экономики. Для которого университет — в общем-то ширма. Ну, может, в какой-то
степени и хобби — это я в конце приписала, чтобы его не обидеть. И название
дала —
Учитель танцев
, в том плане, что легко порхает по жизни человек и не
дай Бог обучит студентов своим хитростям, они ж растащат все, что не растащили
до них. И подзаголовок —
Маленькое хобби большого ученого
. Так что в целом
неплохо.
— Планировали только на этот вторник — а шеф в четверг днем вдруг дал
команду материал снять, который на второй полосе стоял. В своей манере —
материал давно заявлен, здоровенное интервью политическое, я его сама читала и
ему давала, и тут в последний момент поступает приказ снять. Взбрендило ему там
что-то, беззубо, видите ли, написано, рекламой отдает. Вот твой и поставили.
Мне спасибо скажи — я порекомендовала. А он сразу — раз Ленская, значит,
ставим!
— Ну и как, понравилось ему? — спросила без интереса, не сомневаясь,
что шефу понравилось. — Или...
— Или! — Ответ был настолько неожиданным, что я округлила глаза,
выдавая удивление. — Мужик этот, которого ты с дерьмом смешала, — старый
знакомый его, между прочим, они на заре демократии во всяких президиумах рядом
сидели на съездах да конференциях, вместе планировали, как светлое будущее
демократическое построить. Шеф и не знал, что там у тебя — ему ж твоя фамилия
как гарантия качества. И ведь спросил меня, когда я твой материал вместо
снятого предложила, — про что, мол, на сей раз? А я ему — про университет один
частный, фактура, Сергей Олегович, пальчики оближете. А в пятницу в редакцию
приехал, я к нему зашла сразу, а тут звонок — смотрю, Сережа мрачнеет,
физиономия каменная. Сначала мягко — разберемся, выясним. А потом трубку
швыряет. Ну, говорит, Ленская со всеми меня рассорит к чертовой матери! Теперь,
говорит, думать надо, то ли опровержение печатать, то ли пусть в суд идут. А
сегодня ни слова не сказал — может, забыл, да и тебя не было, некому
напомнить...
Я только развела руками, выражая равнодушным жестом свое отношение к
случившемуся. Такое и раньше бывало — хотя главный старался лично читать все
крупные материалы до того, как они выйдут, но не особо огорчался, если что-то
пропускал. Раз провинился мой знакомый — значит, сам виноват, я тут ни при чем.
Платон мне друг — но истина дороже.
Однако по мере того как у газеты рос тираж, а шеф перевоплощался в
крутого бизнесмена, знакомых у него становилось все больше — и личных, и по
бизнесу, — а сейчас их вообще гигантская толпа. Да и конкретные политические
интересы у него появились — хотя газета у нас неангажированная и спонсоров нет,
кормимся, так сказать, на то, что зарабатываем. Но в любом случае плюнуть и
попасть в хорошего знакомого многоуважаемого Сергея Олеговича сейчас легко, как
никогда. Но это не моя проблема — его.
— Ты пишешь — а мне высказывают. — Наташка покосилась неодобрительно на
вытащенную мной пачку
Житана
— прекрасно зная, что я все равно закурю. — Я ж
дура настоящая — сама посоветовала поставить, сама потом за это по голове
получила. Да еще и вычитывала все. Ты ж на работу являешься когда
заблагорассудится, дома тебя нет, на пейджер звоню, тоже не откликаешься — вот
за тебя все и сделала. Да еще и ни строчки не сократила — хотя там хвосты
отовсюду лезли. Пришлось даже скинуть кое-что сверстанное, чтобы гроб твой
поместился, — спасибо, что на колонку новостей места хватило...
— Пожалуйста, — бросила легко, не обидевшись на
гроб
.
Гробами
в
газете огромные материалы называют, тяжелые в прочтении, написанные сложным,
казенным языком на какую-нибудь занудную тему. А у меня все просто и весело и
написано грамотно — по всему тексту приманки для читателя расставлены, вкусные
куски, как мы это называем, чтобы читатель не устал. Заинтриговал его во входе
в статью, кинул, так сказать, наживку — потом можно кое-какие факты изложить.
Но факты, какими бы интересными они автору ни казались, для простого
читателя штука скучная — значит, через определенный промежуток текста ему еще
наживка нужна. Ну и так далее — чтобы он материал проглотил на одном дыхании,
без остановок. Таким образом любую тему можно интересно подать — хоть
разведение кур.
Ну и оформление важно — чтобы материал в глаза бросался. Заголовок —
это само собой: чем он более броский, тем лучше. Но и без оформления никуда.
Врез неплохо вывороткой давать — это когда белые буквы на черном фоне — и
несколько
фонарей
по тексту повесить, то есть разбить для себя текст на
смысловые куски и пометить, что каждый такой кусок должен начинаться с огромной
черной буквы. Этакие главки получаются — что для читателя опять же
привлекательно. Потому что ему не батон колбасы предлагают съесть — а несколько
аккуратно нарезанных кусочков.
— Всегда пожалуйста, — повторила, не обижаясь на Наташку — которая и не
собиралась меня обидеть, просто по-дружески так подколола. — Ты лучше расскажи,
сама-то как?
— А что сама? — Наташка пожала плечами 'с таким видом, словно мой
вопрос по крайней мере неуместен — словно я спрашиваю мумию о ее самочувствии.
— Вкалываю за себя и за того парня — да не одного, а за кучу целую. И парней, и
девок. И за тебя в том числе — пока ты там по кабакам ходишь да трахаешься, я
тут вычитываю шедевры твои, в номер их ставлю, а потом за них отдуваюсь. И за
вечное отсутствие твое еще — ты гуляешь, а я тебя покрываю. Взрослая ведь баба
уже, Юлька, — головой пора думать, а не другим местом...
Вечное преувеличение моей сексуальности — оно из прошлого. С той самой
истории с шефом, которую давно пора было бы забыть. Даже я не вспоминаю — а
Наташка, похоже, будет помнить ее вечно. И вечно подозревать, что между нами до
сих пор что-то происходит периодически. Хотя в последние года три точно ничего
не было — то есть намеки с его стороны были, а я отшучивалась, что стара стала
для такого, тем более столько молодых корреспонденток кругом. Но не
рассказывать же ей об этом — тем более все равно не поверила бы.
Если честно — мне даже жалко стало Наташку, когда я поняла тогда,
восемь лет назад, как сильно она меня к нему ревнует. И потом уже, когда бурный
наш и скоротечный роман с шефом завершился, я перед ней хотела извиниться. Не
потому, что она ко мне хорошо относилась еще до той истории, — и не потому/что
я не хотела ссориться с ней, весьма влиятельным в газете человеком. Просто
посочувствовала. И хотя ни слова не сказала — она, кажется, поняла, что у меня
внутри. И оценила.
Тем более что поводов для ревности у нее и до меня хватало, и после —
Сережа, он же Сергей Олегович Воробьев, всегда был поклонником женского пола.
Хотя с учетом нашей текучки кадров — ведь огромное количество молодых девиц
прошло через редакцию, — нельзя точно установить, со сколькими из них Сережа
был, так сказать, близок. От двадцати до пятидесяти — это мое личное
предположение. Хотя кто-то считает, что и сотня — это слишком скромно.
— Слушай — насчет этого материала, который я заявила... — Я никогда не
возражала против того, чтобы поболтать с Наташкой ни о чем, но сейчас мне надо
первым делом уладить один вопрос. А именно отказаться от темы — потому что
все-таки ничего такого я в ней не нашла. И хотя долго думала над рассказом
Хромова, в конце концов сказала себе, что из этого материал не сделаешь — разве
что соплей развести насчет злых корыстных дядей, задушивших молодой талант, и
насчет того, что этот самый талант умер от непонятости, обиды и разрушенной
веры в доброту человечества. Но это не мой стиль. Конечно, я не собиралась
совсем его бросать — возможно, через какое-то время у меня появились бы ходы,
позволившие бы мне узнать об Улитине побольше, — но по крайней мере отложить на
неопределенный период. А пока взяться за что-нибудь другое. — Оставлю я его
пока — там фактуры нет, но может появиться, я закинула кому надо. А вчера...
На Наташкином столе оглушительно зазвонил телефон, и я замолчала, еще
раз обдумывая, какую именно тему предложить Наташке взамен Улитина. Потому что
выходные я провела с пользой — кое с кем повстречалась, кое-какие записи свои
просмотрела, сделала с десяток звонков и получила их раза в два больше. Так что
теперь идей у меня было несколько — и все они мне казались более выигрышными,
чем жизнеописание покойного банкира.
Вообще это странная штука — работа в газете. Я когда только устроилась
туда, ощущение было, что вроде и не занимаюсь ничем. Тогда, в конце
восьмидесятых, не то что сейчас — народ на службу ходил, по утрам и вечерам в
метро толкучка, а днем на улицах только пенсионеры, да школьники, да женщины с
колясками.
...Закладка в соц.сетях
