Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...И я уже подняла глаза на бродящего поблизости официанта, собираясь
попросить его принести меню, когда Перепелкин наконец смилостивился. Не зная,
что смилостивился не надо мной — а над самим собой. Потому что денег даже для
того, чтобы рассчитаться за пиво, у него явно не было.
— Охранник, который там работает, — сосед мой. — Он так широко
ухмыльнулся, словно сообщал мне, что у него есть свой человек в администрации
президента. — Они там дежурят сутки через двое — вот он как раз в субботу там и
сидел старшим смены и видел, как банкир вечером приехал с телкой. Телку,
говорит, не видел, — тот часто баб возил, любитель он этого дела. А во вторник
звонок в тот дом, где они сидят, — сначала из агентства, от которого работают,
позвонили. Предупредили, что из
Бетта-банка
звонить будут, чтоб на все
вопросы ответили. А потом из банка звонок — когда в последний раз видели
банкира? А он и отвечает — в субботу, мол, а в воскресенье и понедельник другие
дежурили, за них не знаю. А ему — сходите, проверьте и отзвоните. Ну он взял
одного из смены и пошли. Хлоп — дверь не заперта, прикрыта только. Встали на
пороге, давай орать, хозяина звать — а там тишина. Заходят — а домина огромный,
три этажа, комнат куча, хер знает, что там, может, кто залез. Там, конечно,
чужих не пускают, забор есть вокруг поселка, но мало ль чего?
Перепелкин затянулся своим
элэмом
, глядя на меня с превосходством, —
и я специально приоткрыла рот, словно заворожена была его фантастически
интересным повествованием.
— Они даже стволы достали — вдруг чего? Думали, если кто залез, чтоб
дом обчистить, и чего унес, им бошки-то поотвинчивают. Пошли по дому — и тут
глядь, в спальне этот валяется. Койка огромная, и этот на ней голяком.
Застремались, что, может, спит он, а проснется, так навставляет за то, что без
спроса вошли. И давай кашлять да чихать, чтоб проснулся. А этот спит да спит.
Они и решили, что трахался всю ночь, притомился — и баба где-то близко, моется,
может, вот трусы ее в кресле и лежат, белые такие, как у стриптизерш, знаешь?
Вышли, короче, пошли бабу искать, а ее нет нигде. Ни в комнатах, ни в сауне, ни
в ванной. Там полотенце на полу валяется и помада бабская — а бабы нет. Решили,
что, может, она спит где — комнат до хрена, может, пропустили. Может, затрахал
он ее, она и ушла в другую комнату спать, — этот-то на черной простыне
валяется, а она вся в пятнах белых. Сечешь, что за пятна?
ГТерепелкинские мутные глаза перестали бегать по сторонам и нагло
уперлись в мое лицо, а потом соскользнули ниже. Кажется, он, похмелившись и
поев, ожил настолько, что вспомнил, что родился мужчиной и у него даже где-то
был половой орган.
— Короче, опять к этому пошли — а там просекли, что он мертвяк. Ну и
звонить в банк обратно. Те им — ментов не вызывать, щас приедем. А они в
контору свою отзвонили — те говорят, ментам звоните. Тут банковские прилетели,
он им трусы показал, и пятна, и помаду в ванной. А через пять минут менты
заваливают — банковских выставили, давай в доме шарить. А банковские
взбеленились и на соседа моего поперли — поняли, кто ментов вызвал. В сторону
отвели и отдолбили, чтоб без следов. Сначала по печенке засадили так, что на
колени плюхнулся, а потом по почкам еще. И ствол к башке — болтать, падла,
будешь, кончим к едрене фене. Во как!
Я изобразила на лице сочувствие — хотя Перепелкин, кажется, не особо
переживал за соседа.
— Ну, свои его оттащили в сторожку, он там отлежался, оклемался чуток.
А потом какие-то шишки банковские понаехали на
мерсах
шестисотых
и менты с
ними из Москвы, генерал даже был. А соседа и напарников его следователь давай
опрашивать. И соседу так хитро — что, мол, видел? А он просек уже и отвечает —
да ничего я не видел, труп только. А у следака рожа сразу довольная — раз
просек, в чем дело, живи тогда. Хотя один хрен обыскали и соседа, и напарников
— не сперли ли чего? А потом — умер банкир от сердца, прихватило ночью, а рядом
никого. А вы радуйтесь, что агентству вашему не предъявляют, — а то, мол,
по-разному можно повернуть...
Рассказчик перевел дух, вытирая покрытый испариной лоб, — и потянулся к
пятому уже бокалу. И, не спрашивая, можно ли заказать еще, снова позвал
официанта, потребовав пива и заодно креветок, потому как мясо с картошкой он
уже сожрал.
Это нагло так было — демонстративно требовать свое за то, что я
услышала. Но я не собиралась возмущаться — в конце концов, предлагая ему
сходить в ресторан, я была готова расстаться с сотней долларов. А тут даже при
его тяге к пиву и непомерном аппетите — непонятно, куда в него, тощего, столько
влезало, — можно было ограничиться пятьюдесятью. И следовало признать, что его
информация — в которую я все еще не могла поверить до конца — этого стоила.
— А я как раз в среду встал, башка трещит — наотмечался накануне, — а в
кармане голяк. — Перепелкин снова закурил свой
элэм
— хотя следовало сказать
ему спасибо, что это не зайцевская
Ява
, которая все грозится нанести ответный
удар американскому
Мальборо
— примерно такой же, какой наши
Жигули
наносят
их
фордам
и
линкольнам
. — А мне в редакцию переть. Хоть пива выпить по
дороге, не то не доеду, в метро помру. Дай, думаю, к Петьке зайду, хоть
полтинник перехвачу до пятницы — он мужик свой, меня уважает. Я о нем писал
как-то, когда в газетенке криминальной трудился. Звоню-звоню — а там голый
Вася. А потом шаги такие, будто бабка какая идет, еле ноги переставляет. Думаю,
что такое? Он с женой, Валькой, живет вдвоем, а Вальке на работу с утра, она в
магазине продавщицей рядом с нами, — чё, думаю, за бабка объявилась? Мать, что
ли, его или Валькина к ним приехала? А тут он открывает — здоровенная шайба, а
скрюченный пополам, рожа перекошенная, за спину держится. Я ему — ты чё, Петь,
нажрался, что ль, да на улице упал да поморозился? А он жмется. А потом —
давай, говорит, Вов, примем по полтинничку, может, полегчает. Ну и приняли...
Да, может, ты пиво не пьешь, а водочки хочешь? Я мешать не люблю — но чтоб ты
выпила, готов. Хочешь?
— О, что вы, я за рулем! — Я лучезарной улыбкой поблагодарила его за
заботу — приятно, что он готов был ради меня пойти на жертвы, тем более такие
страшные. — Спасибо.
— Ладно, я пивка пока. — Шестой бокал опустел — в Перепелкине было уже
три литра пива. — Так слушай — я немного принял, похорошело мне, а Петька прям
стакан сразу накатил. Обидно мужику, что здоровый такой, а его как собаку
отдолбили, — вот и раскололся. Так-то из него слова не вытянешь, я его сколько
раз просил, чтоб рассказал про тех, кто в поселке живет, — кто водку жрет, кто
блядей вызывает, кто гулянки с бабами устраивает или жену колошматит. Люди-то
при бабках, известные, статейка бы получилась атасная. А он ни в какую —
выпрут, говорит, за такое. А тут сам начал — все и выложил. А уж как рассказал,
застремался — просить начал, чтоб его не упоминал, а то выпрут из агентства. Я
ему — понятное дело, Петь. А сам думаю — хер-то я молчать буду, раз такие дела.
Ну и говорю — пойду, Петь, пора. А он просек, просить стал, чтобы я не писал, —
сотку баксов взаймы, говорит, дам, отдашь, когда сможешь, только не пиши. Жалко
мужика стало, я ему и говорю — да не буду я. Прикинулся, что сам в жопу уже
пьяный, — и свалил. Я ж журналист, ты пойми, — как я могу молчать, когда такое
услышал?
Говорить ему, что он слишком высокого о себе мнения, я не стала. И что
пишет он не для того, чтобы открыть людям истину, — а чтоб гонорар заплатили и
зарплату повысили. И что хотя фамилия банкира не указана, тот, кто знает, о ком
речь, легко может вычислить, от кого исходит информация. А значит, соседа
своего он все-таки подставил — при этом наверняка взяв у него якобы взаймы
сотню долларов за молчание.
Я далека была от того, чтобы его осуждать, — не судите, да не судимы
будете. Тем более что мне знакомо ощущение, когда получаешь потрясающую
фактуру, а тебя просят хранить ее в тайне. Жуткое ощущение, честное слово.
Особенно болезненное в те времена, когда я была настоящим стервятником —
готовым писать о ком и о чем угодно. Таким бескомпромиссным стервятником, не
расположенным никого щадить. Беспощадным вскрывателем нарывов на теле общества,
готовым в поисках фактов клевать любую падаль, плюющим на последствия своей
статьи и руководствующимся только одним мотивом — читатель должен знать правду.
Ох каким я тогда была разоблачителем! Мне даже все равно было, кого
разоблачать. Комсомольского работника, мотающегося за казенный счет за границу
и берущего с собой секретаршу-любовницу, — или тренера какой-нибудь сборной,
который наживается, распродавая экипировку и дефицитные продукты, положенные
его подопечным. Берущего взятки за прописку внуков к бабушкам начальника жэка —
или директора рынка, за деньги отдающего предпочтение торговцам с Кавказа и
гоняющего русских бабок.
Мне даже родной папа в шутку сказал как-то, что меня боится — и дарит
мне машину, только чтобы я не разгромила то совместное предприятие, в которое
он перешел из своего института на большие по тем временам деньги. Потому что
если предприятие рухнет, то они с мамой умрут с голоду, — и уж лучше
пожертвовать машиной, чем жизнью. Это была шутка — но в ней присутствовала доля
истины.
Правда, в отличие от сидевшего передо мной урода я всегда разоблачала
бескорыстно — и никогда не подставляла человека, который мне что-то рассказывал
и при этом просил сделать так, чтобы никто ни о чем не догадался. Знания душили
меня и распирали — но я упорно рыла землю, чтобы сдержать слово и найти другой
ход. Чтобы повернуть все так, чтобы мой, так сказать, осведомитель остался в
тени. А этот урод действовал из корыстных побуждений — и подставил своего
соседа. И кажется, этим гордился.
— Я из дома сразу в редакцию — к главному. — Воспоминания о том, что он
считал подвигом, доставляли Перепелкину не меньшее наслаждение, чем пиво. — Тот
мне — да от тебя водкой несет! А я ему — специально выпить пришлось с
человеком, чтоб рассказал кое-что. За редакцию, говорю, страдаю — потому как
меня от спиртного воротит. А сейчас, говорю, дайте мне машину и фотографа — я
вам такое привезу, что упадете. А он даже машину не дал — сам, говорит,
съездишь. Я баксы поменял Петькины, тачку поймали с фотиком — и туда. Охрана
нас не пускает — а тут менты. Я им удостоверение, а они нас на три буквы. А
фотик парень ушлый, щелкнул тот дом, который видно было из-за ворот, — какая
хер разница, кто там живет, тот или не тот. Вот и дали снимок еще — чтобы
красивее. А заголовок я сам придумал — что богатые тоже хочут. Отпад, да?
— Фантастика! — Я покачала головой, подтверждая, что поражена, — что во
многом было правдой. — Честное слово, просто фантастика. Если ваш главный
редактор после этой статьи не повысит вам зарплату хотя бы вдвое — то он просто
дурак. И лично я не сомневаюсь, что после этой статьи на вас посыплются
предложения из других газет — наверное, мы с вами сидим тут сейчас, а там в
редакции у вас телефон разрывается...
Перепелкин не понял моего намека на то, что пора заканчивать, пьяно
осклабившись.
— А вот скажите, Володя... — Я была несколько растеряна услышанным и
судорожно пыталась сообразить, могу ли еще что-нибудь из него вытянуть. — Ваш
сосед — он думает, что это убийство? И что его убила именно девушка — или она
просто могла открыть кому-то дверь?
— Да ясный день — убийство! — Мой собеседник, похоже, даже обиделся. —
Как иначе-то? Девка была — Петька ее видел в машине. И трусы потом видел.
Думаешь, этот из шкафа их достал, чтоб на них дрочить? Не, девка была — а потом
смотала. Вот ты мне и скажи — на кой? А потому, что она и убила — и сперла
что-то, может. Может, у него там бриллианты дома были или бабки бешеные. Или
заказ ей дали — что, думаешь, баб-киллеров не бывает? Да и чего сложного —
затрахала до полусмерти, а потом сыпанула чего в стакан. Может, и не знала, что
насмерть, — сделала, что сказали, думала, там снотворное, а увидела, что банкир
окочурился, и сбежала. А может, надо было в дом кого впустить — и кто-то другой
его и того...
— Но ваш сосед сказал, что незамеченным туда не пройдешь... — начала я,
но разошедшийся Перепелкин меня прервал:
— Да чё не пройдешь! Ушла телка-то — значит, точно так же и прийти
кто-то мог. Я откуда знаю — может, они там в дежурке водку жрут или по ночам
дрыхнут? Я вон в армии у знамени части спал — стою с автоматом, а сам сплю. А
тут что — охота им всю ночь сидеть? Подъехала машина, сигнал дала, так
проснулись — а если никто не будит, и спят себе. А может, им снотворного
сыпанули, а они отключились? А может, кто из поселка этого банкира убрал —
телку ему подсунул, та ему яду дала, думая, что снотворное, и дверь открыла. А
человек из своего дома вышел ночью, заглянул к банкиру, взял что хотел, и все,
привет горячий!
Странно — но все это было логично. И прекрасно подтверждалось
нежеланием Зайцева беседовать со мной на эту тему, и попыткой убедить меня
вообще ничего не писать, и тем, что он пропал сегодня, скрываясь от меня и
собираясь бегать и дальше.
— А может, кто из банка его и заказал — чего б служба безопасности
Петьку так отдолбила? — Пиво совершило чудо, превратив бездарного писаку в
наделенного богатейшей фантазией и брызжущего идеями писателя-детективиста. —
Может, он там кому мешал бабки делать — вот телку ему и подсунули. А потом
ментам сказали, чтоб шум не поднимали, — от сердца помер, и все дела, и нам и
вам так легче. Может, пробашляли им даже — скажешь, быть такого не может? Чего
ж тогда написали в некрологе, что банкир от сердца помер? Ладно б следствие шло
— можно промолчать про девку, а тут какое следствие, раз сам умер? Ментов
пробашляли и тех, кто мертвяка вскрывал, — и все дела. Скажешь, быть такого не
может?
— Вы такой умный, Володя! — поддела его автоматически, думая совершенно
о другом — а именно о том, что в его словах нет ничего нереального. И возможен
любой из перечисленных им вариантов. — Почему вы об этом не написали?
— Да написал — а главный сказал, что с ментами ссориться не хочет, еще
налоговую нашлют или чего другое учудят. — Перепелкин грустно вздохнул. —
Сказал, что того, что есть, хватит. А что умный я — это ты точно. Учись, пока я
жив!
С его манерой работы было опрометчиво произносить такие фразы — я бы не
удивилась, если бы его пристрелил выпертый из своего агентства охранник. Но я
кивнула ему благодарно, как бы обещая воспользоваться предложением. Погружаясь
в свои мысли — из которых вышла только потому, что ощутила скользящий по мне
взгляд. Разглядывающий лицо, стаскивающий с меня обтягивающую водолазку,
облизывающий жирненькие грудки. И подняла глаза на собеседника, в котором пиво
и еда пробудили тот самый инстинкт, который называют основным. И который так бы
и спал в нем, если бы он не опохмелился и не поел.
— Слушай — а у тебя планы какие? — Он откинулся, оглядывая меня так,
словно я была восхищенной ученицей, которая могла только мечтать о возможности
переспать с мудрым учителем. — Может, пойдем отсюда, возьмем еще чего покрепче
и двинем куда? Ты одна живешь, нет? Ко мне нельзя — жена в шесть приходит со
службы. Во, я щас приятелю одному позвоню, у него хата двухкомнатная — если
выпить привезем, все нормалек будет. Ну чего, поехали?
Я усмехнулась внутренне, говоря себе, что наглость границ не имеет —
особенно у такого примата, как Перепелкин. И потому никак не среагировала на
его слова, думая о том, все ли у него спросила. И не находя ничего такого, что
могла бы еще узнать.
— О, я так благодарна вам за предложение... — Коль скоро он все равно
не слышал иронии, я могла острить сколько угодно. — Мне, право, очень лестно —
но, к сожалению, это невозможно. Мне так приятно — но меня ждут в редакции...
— Да ладно, ты чё? — Отказа Перепелкин понимать не хотел — хотя я не
сомневалась, что не найдется женщины, которая ему не откажет. Ну разве что
такая же, как он, — которой не светит ничего лучше, чем этот неприятный,
неухоженный, алкоголичный тип. — Поедем, выпьем, я тебе еще расскажу всякого —
я ж в журналистике полтора года уже, такого навидался. Ну и расслабимся —
плохо, что ль?
Я легко подавила в себе желание сообщить ему, что я в журналистике уже
одиннадцать лет, — опускаться до него мне не хотелось.
— Расслабимся? — поинтересовалась непонимающе. — Вы хотите сказать?..
— Ага, расслабимся — выпьем, потреплемся за жизнь, и вообще... — Он
снова окинул меня очень мужским, по его мнению, взглядом — для меня это был
взгляд не знающего женщин закоренелого мастурбанта. — Ну чё ты — маленькая, что
ль? Ты девчонка симпатичная, мне нравишься — поняла?
— Скажите, Володя, — а вы ведь забыли уже, как меня зовут, верно? — Он
ни разу не назвал меня по имени за тот час с лишним, что мы здесь сидели, хотя
я назвалась, когда разговаривала с ним по телефону. — И фамилию мою вы не
запомнили — и вообще не знаете, из газеты я или специально соврала, чтобы с
вами встретиться. Так вот представьте, что я та самая девушка, которую вы
упомянули в своей статье, — и встретилась с вами, чтобы понять, как много вы
знаете. Между прочим, на мне нет того, что вы называете трусами, — хотя я не
могу вам этого продемонстрировать по ряду причин — и возможно, это именно моя
часть туалета осталась в доме Улитина. А вы, такой невероятно умный, так
неосмотрительно меня куда-то приглашаете. Представляете, что про вас потом
напишут — бедные тоже хочут, а потом плачут...
— Да кончай, — неуверенно выговорил Перепелкин через какое-то время,
так и не поняв спьяну, шучу я или нет, — Да не — ну чё ты?
— Спасибо вам за компанию, Володя, но мне пора! — Я решительно встала
под его потерянным взглядом, отмечая, что и вправду заронила в его пустую
голову сомнения. — Знаете, я тут все сидела и думала, сыпануть вам в пиво то
же, что и Улитину, или нет — да, к счастью для вас, знаете вы про меня мало.
Так что вы, Володя, не искушайте судьбу — и забудьте и мое лицо, и марку моей
машины, хотя вы вряд ли разбираетесь в автомобилях. И я даже закажу вам еще
бокал пива — и разрешаю написать о нашей встрече в следующем номере. Идет?
Наверное, он все-таки очень много выпил вчера — и сегодняшнее пиво,
смешавшись с вчерашним алкоголем, сильно помутило жалкие остатки его сознания.
Потому что на лице, которое точнее было бы назвать рожей, такое странное было
выражение — нечто среднее между недоверием и испугом. И следовало бы дать ему
еще один совет — срочно пойти к врачу и вшить себе
Торпедо
, дабы избежать
белой горячки, которая уже была недалеко.
Возможно, все это было глупо — то, как я себя вела. Однако в противном
случае мне бы пришлось быть с ним резкой и посоветовать ему, коль скоро он так
хочет секса, купить себе вибратор самого большого размера. А заодно найти
другую профессию - к примеру, предлагать соответствующие услуги небогатым геям
у памятника героям Плевны. Думаю, это у него вышло бы лучше, чем писать статьи.
Но быть с ним грубой означало опуститься до его уровня — а так
получилось даже весело. По крайней мере я улыбалась, когда после минутного
колебания рассчиталась-таки с официантом. А вот в его взгляде, который я
поймала, уже выходя из зала, ничего веселого не было. Хотя и боли по поводу
нашего расставания я в нем не увидела...
— Ты куда сбежала после планерки? — В голосе Наташки был упрек. —
Хотела с тобой потрепаться — а тебя уже и нет. Вот, думаю, Ленская дает —
подруга-подругой, а сматывает, ни слова не сказав!
— Так я же вернулась, Антош, — дела сделала и вернулась. — Я закурила,
не обращая внимания на укоризну в Наташкиных глазах — в своем кабинете она
курить запрещает. Что умно, если учесть, сколько к ней заходит постоянно
народа, даже если главный на месте, — к нему идти боятся, так что прямиком к
Антоновой. И если каждый будет курить, то, наверное, можно задохнуться. Но
отказываться от сигареты я не собиралась — справедливо считая, что для меня
можно сделать исключение. И, закурив, подошла к окну, открывая его пошире.
— А что Каверин грустный такой? — На Наташкином лице нарисовалось
болезненное любопытство. Видно, именно по той причине, что она не выяснила
сразу этот вопрос, Антонова так переживала по поводу моего исчезновения. —
Выгнала посреди ночи? Или не вышло у него по пьяни?
— Да не было ничего, Антош, — произнесла укоризненно, потому что
Наташка знала, что Димка ко мне пристает периодически вот уже лет десять — и
что ничего ему так и не обломилось. Хотя шанс у- него, бесспорно был, —
поскольку он проявлял на начальном этапе своего увлечения мной фантастическую
настойчивость. — Пытался меня до дома довести, а я отшила.
— Ну и сука же ты, Ленская! — Наташкина фраза прозвучала как упрек,
словно она ужасно переживала за Каверина. — У мужика столько лет на тебя стоит,
а ты... Даже в круиз тогда тебя запихнул — а ты тварь оказалась
неблагодарная...
Настроение после встречи с Перепелкиным у меня было так себе — весьма
задумчивое настроение, — но я улыбнулась. Потому что история с круизом
действительно была смешная. В 89-м это было, весной. Я как раз накануне перешла
из отдела комсомольской жизни в отдел информации, по Димкиному, между прочим,
предложению — он тогда уже на меня запал и, видимо, решил, что если я перейду в
его отдел, то все будет о'кей. Ему уже под тридцать было, а мне девятнадцать
исполнилось или даже еще нет — и, наверное, хотелось Каверину молодого тела
после некрасивой жены-ровесницы.
Надо сказать, что по тем временам Димка зарабатывал бешеные деньги. Он,
кроме руководства отделом, вел музыкальную полосу, на которой регулярно помещал
им самим придуманные рейтинги исполнителей, альбомов и синглов — и, понятное
дело, получал приличную отстежку от тех, кто в этом самом рейтинге хотел занять
место повыше. И за раскрутку тоже получал — за интервью и репортажи с
концертов.
Так что больше, чем Димка, в газете тогда никто не зарабатывал — еще не
начались те времена, когда с журналистики стали снимать деньги, тогда все на
гонорары жили. А Димка был жадный и хитрый и сам придумал схему зарабатывания,
и хотя многие догадывались, что не просто так прославляет он одних и тех же, за
руку поймать все равно никто не мог. А с главным он, кажется, делился — потому
что у Сережи претензий к нему не было.
При этом Каверин был фантастически скуп — и даже выпить старался за
чужой счет. Но со мной вдруг расщедрился — в буфете кофе угощал, а это ж целых
двадцать копеек за чашку, разориться можно. Потом пирожные начал покупать, на
обед приглашать в нашу столовую. И между прочим, доплачивал, если мне талонов
не хватало, чтобы рассчитаться за вкуснейшие по тем временам блюда, — а у нас
тогда кормили как в ресторане, столовую обеспечивала база, снабжавшая высшие
партийные и комсомольские учреждения.
Димка был жутко некрасивый, полысевший преждевременно, узкоплечий — и
хотя одевался по тем временам дорого и даже приобрел себе
фольксваген-гольф
,
такой же, как у меня сейчас, это не делало его привлекательнее. По крайней мере
в моих глазах. И приставал он по-идиотски — вызывал к себе в кабинет и сидел и
пялился на меня, может, думая, что его взгляд меня обжигает и пробуждает во мне
желание. А мне этот взгляд казался не сальным даже, но беспомощно-жалким — как
у старого импотента, который хочет, но не может, о чем сожалеет ужасно.
В общем, он только пялился и ничего не говорил — а я делала вид, что
ничего не понимаю. Меня это устраивало — а его, похоже, нет. Тем более что он
был в курсе, что кое с кем из редакции у меня что-то было и есть. Так что он
ка
...Закладка в соц.сетях
