Жанр: Детектив
Вольный стрелок
... И я с ними — вечно вызывавшая подозрительные взгляды соседок по дому
и шепот за моей спиной по поводу того, что я молодая, а тунеядка..
Куда ни зайдешь — в магазин, в троллейбус, еще куда, — везде косились.
Кто с неприязнью, кто с завистью. Раз не работает — значит, на шее у родителей
сидит или мужика богатого завела. Хотя все дело было в том, что в редакции
раньше одиннадцати никого не бывало, сидеть там целый день никакой нужды не
было, потому что писать все равно лучше дома в тишине, — ну пришла,
потолкалась, попила кофе, получила задание и либо поехала за фактурой, либо
домой поперлась.
И это при том, что я из кожи вон лезла, и хотя могла писать статью в
неделю, писала штуки четыре. Мотаясь по всему городу в поисках материалов,
реагируя на все сигналы в виде писем и звонков в редакцию. Кому охота была
переться из центра в какое-нибудь Медведково, чтобы пообщаться со склочным
занудным пенсионером, звонившим в газету по поводу того, что напротив его дома
началась стройка и вот-вот вырубят пять чахлых деревьев, гордо именуемых рощей,
и разнесут пристанище алкашей, которое он сослепу называет детской площадкой? А
я ездила — потому что хотела стать настоящим журналистом. И писала обо всем — о
музыкальных школах, жэках, детских спортклубах, акциях горкома комсомола,
соревнованиях инвалидов, недовесе на рынках и хамстве в магазинах.
Но порой то старое ощущение появляется и сейчас. Потому что работа
такая — ненормированная. И получается, что вроде работаешь — а вроде и нет.
Хотя на самом деле процесс идет и утром, и днем, и вечером, и ночью — за
вычетом сна, разумеется, который я всегда любила и на который стараюсь выделить
часов восемь. А остальные шестнадцать часов — работа. Пребывание в редакции,
просмотр газет и телевизора, звонки мне и мои звонки кому-то, постоянные
встречи с кем-то по моей или чужой инициативе, обдумывание материалов — если
отвлекаюсь, так на редкие визиты к маме с папой, и то пейджер в покое не
оставляет.
Кстати, в рестораны, бары и клубы хожу только с теми, кого можно
назвать деловыми знакомыми, — и даже нечастые эпизоды личной жизни, в смысле
секса, опять же связаны с ними. С людьми, с которыми познакомилась в процессе
добывания информации.
Так что можно сказать, что ничего, кроме работы, в моей жизни нет. Вот
взять, к примеру, выходные. В субботу днем поехала на кладбище, оттуда в
спортзал к одному знакомому, который в свое время воевал в Белом доме, в
Абхазии и в Сербии и которого я не оставляю надежды раскрутить на материал о
наемниках с конкретными цифрами и фактурой. Посидела там у него, потом поехали
в ресторан — с материалом он все жался, опасался, что он ему боком выйдет, но
на обед разориться был готов, нравлюсь я ему. Ну а я, естественно,
рассчитывала, что, может, он хоть в ресторане расколется — а он так и не
раскололся, гад, ладно хоть поела вкусно.
Потом вернулась домой, мне звонить должны были по одному важному для
меня вопросу, — и оттуда на встречу с одной девчонкой с телевидения. Которую с
работы уволили и которая в отместку мне долго рассказывала, как они там друг у
друга покупают передачи за бешеные деньги, как провозят без растаможки
американские боевики, сколько платят ведущим и сколько рядовым корреспондентам
и как начальство живет и на чем ездит. Часа три просидели в баре одном — я
домой уже в начале второго ночи вернулась. И хотя эмоций у нее было больше, чем
фактов, она мне пару телефонов дала — тех, кто может ее рассказ не только
подтвердить, но и расширить. И сама пообещала еще кое-что узнать — так что,
возможно, полезная была встреча.
А вчера, в воскресенье то есть, проспала часов девять, потом пару часов
полежала в ванне, прибрала немного царящий в квартире бардак, и телефон еще
звонил не переставая, и кое-что уточнить удалось по тому материалу
телевизионному. Прогулялась часок — причем на прогулке все думала про Улитина
этого, — так день и прошел. И вроде никакого результата налицо — в смысле
статьи, — но я-то знаю, что как бы праздные дни и часы, прожитые мной,
посвящены делу. И потом, через несколько дней или недель, благодаря этим как бы
праздным часам и дням я принесу в редакцию материал или сразу два.
В общем, странная жизнь. Но я сама ее выбрала. И привыкла к ней
настолько, что без нее не могу. В свое время в течение года где-то поруководила
сначала одним отделом, потом другим — то есть сама не писала толком, а только
правила чужие материалы. Плюс ходила на все планерки, и составляла планы
отдела, и получала втыки, и придумывала задания подчиненным — так чуть не
свихнулась. И слезно запросилась на свободу.
На которую главный меня отпустил только когда я, отчаявшись, ему
сказала, что или я буду вольным стрелком — или пусть заявление подписывает об
уходе. Ну вот он и сделал меня спецкором — этаким универсальным игроком,
который и к защите успешно подключается, и атаки создает, и забивает. В смысле,
пишет о чем хочет — с гарантией, что материал будет классный.
А когда года три назад главный мне настоятельно предлагал место
ответсека — Наташка Антонова на повышение пошла, освободилось место первого
зама, которое она так хотела занять, — я двумя руками и ногами отбивалась. Да,
престижно, да, денег побольше и должность куда выше и перспективнее — при
желании потом, когда захочется спокойной, размеренной жизни, можно было с нее
уйти на руководящий пост в другую газету, где платят неизмеримо больше. И
получать тысяч пять в месяц.
Но не мое это. Мое — быть солдатом удачи, тем самым, который воюет, а
не в штабе сидит. Пусть грязь кругом, пусть дерьмо и пули свистят и
дискомфортно порой — но это уже привычка.
А со стороны я, конечно, до сих пор тунеядка. Даже для той же Наташки,
которая забыла уже, что такое собирать материал и писать — тем более когда речь
не о репортаже с коммунистического митинга идет, а о серьезных вопросах. Где
правду надо откапывать долго и тщательно, не бульдозером, а вручную, — где все
должно быть сто раз выверено и доказано. Конечно, я тунеядка — материал приношу
в среднем раз в неделю, получаю за него какие-то копейки по сравнению с тем,
что получают в газетах, учрежденных банками и крупными структурами, и снова
пропадаю. А в редакции появляюсь хоть почти каждый день, но ненадолго, часа на
три-четыре.
Кстати, я раньше, когда у нас свободные нравы царили, тут могла целые
дни проводить — утром пришла и сидишь до позднего вечера. Шатаешься из комнаты
в комнату, болтаешь, кофе пьешь или что покрепче. И опять же можно было весьма
вкусно пообедать в нашей тогда суперстоловой — в которой все есть, от еды и
подруг до спиртного и мужчин. И куча развлечений — включая секс. И даже
выходить никуда не надо — если только за фактурой для нового материала. Я даже
все встречи по работе назначала в редакции — мне так удобней было.
Но потом нравы поменялись, и от старой компании все меньше народа
оставалось, да и устала я, наверное, от бесконечного веселья в замкнутом
пространстве. И клиенты стали посерьезней, к ним самой уже надо было ездить. И
хотя без редакции я все равно не могла и не могу — это уже не второй даже дом,
а первый, — но пребывание свое в ней сократила. В отличие от Наташки, которая в
силу своей должности приезжает к десяти утра и сидит тут до восьми вечера, в
том числе и в субботу.
— Ты оглохла, что ль, Ленская, — или одни мужики в голове? — донесся до
меня голос Антоновой, и я поняла, что настолько задумалась, глядя в окно, что
даже не слышала, как она закончила телефонный разговор. — Я говорю, шеф
кипятком писал от твоей темы. Я ему в пятницу когда сказала, он аж расцвел.
Сказал, что давно с этим Улитиным разобраться хотел, да не вышло — Алещенко
облажался. А раз Ленская взялась, значит, все, покойник в гробу не то что
переворачиваться будет, а прыгать и наружу проситься. То ли насолил ему чем-то
твой.банкир, то ли Сережа пообещал кому-то его приложить, не знаю уж — но ты
прям в точку попала со своей темой. Как всегда...
— Да в какую там точку, Наташ, — начала, всем видом демонстрируя, что
тут и говорить-то не о чем. — Нет там ничего, пустые какие-то истории, фактуры
ноль. Его в свое время Хромов сюда притащил и на пост посадил — так что это под
Хромова копать надо, чтобы про покойного что-то узнать. А Хромов чистенький, ты
же знаешь — все концы так прячет, что года не хватит, чтобы раскопать хоть
что-то толковое. В общем, у меня тут идея получше родилась — у меня подруга на
телевидении работала, и...
— Ничего не слышу! — Наташка заткнула уши, мотая отчаянно головой. —
Сказала
а
— говори
б
. Раз Сережа ухватился — никаких отказов. Что хочешь
делай — но чтоб материал был. Или сама с ним объясняйся — я с ним по этому
поводу говорить не буду, здоровье дороже...
— Ладно, пойду к нему, — согласилась легко, немного злясь на себя за
то, что в пятницу со сна ляпнула Наташке про Улитина. — На месте он или по
редакции бегает?
— На месте! За границей он — сегодня изволили улететь. — В Наташкином
голосе звучал сарказм. Частые Сережины отлучки — а шеф так полюбил летать за
границу, что на день пребывания в редакции приходится день за кордоном, — ее
как бы раздражают. Хотя я знаю, что она счастлива — ведь она остается за
главного и рулит тут всем в его отсутствие. А она честолюбивая, Наташка, ей это
нравится — командовать и самой делать газету.
Я ее не осуждаю. Она тут почти двадцать лет, газета для нее как свой
ребенок, которого у Наташки нет, она ее знает всю и чувствует — и, конечно, ей
нравится самой определять, что идет в номер, а что нет, что стоит на какой
полосе и какие снимки выигрышней, и все в таком духе. Настолько нравится, что
она готова потом получать втыки от вернувшегося из очередной поездки Сережи,
который, естественно, находит .в ее деятельности массу изъянов. По большей
части им же придуманных.
Но надо ведь показать, кто настоящий хозяин в доме. И так Наташка его
обязанности, по сути, исполняет даже в его присутствии — забудут ведь, что
главный есть. Отсюда и ор на планерках, и авралы, и прочая суета — чтоб не
забывали. Чтобы знали, что бог и царь — он все видит и обо всем знает, пусть
его самого и не видно почти.
— И когда вернется? — поинтересовалась с надеждой. Понимая, что если
поездка длительная, на пару недель, то есть шанс, что он забудет про почему-то
так интересующего его Улитина. — Не завтра, надеюсь?
— В пятницу — а на работе в субботу появится только. А для тех, кто по
субботам редакцию не посещает — для таких, как ты, — придется понедельника
ждать! — отрезала Антонова, понимая, кажется, что у меня на уме. — Но тему
замотать не надейся.
Главный мне верит и меня ценит — и наши некогда интимные отношения тут
ни при чем. Так что я знаю, что отказаться от темы могу, даже если он ею
загорелся. Да, будут упреки и обиды и фразы о том, что даже те, кому он создал
режим наибольшего благоприятствования, его подводят, — но я отобьюсь. Если он
будет в духе. А если нет — то придется оттянуть сдачу материала, сдать
что-нибудь другое и уйти на дно. Заверяя его через Наташку, что работа идет
полным ходом, но некоторые факты нуждаются в уточнении.
— Слушай, а ты Гарина такого не знаешь — глава пресс-службы
Нефтабанка
? — Мысль пришла ко мне в голову совершенно неожиданно — и я
ухватилась за нее, как за спасательный круг. — Или, может, из руководства
кого-нибудь? Банкир покойный там когда-то главным был — и если б кого найти...
Наташка задумалась, пожевывая губы. Они у нее и так тонкие, и красит
она их вдобавок бледной бежевой помадой — а когда начинает их жевать, они
становятся еще тоньше, а сама Антонова стареет лет на пять минимум.
Закинутый мной спасательный круг — просто так закинутый, на всякий
случай — начал спускать, грозя пойти ко дну. Потому что глупо было задавать
Наташке этот вопрос — она не тусовщица, она из редакции не вылезает, на всякие
мероприятия, куда приглашают главного и куда может ходить она — с ним или в его
отсутствие, он ведь далеко не везде ходит, он человек у нас занятой, да и
выбирает, где стоит появиться, а где нет, — тоже не таскается. А что касается
знакомств на высоком уровне, так серьезные люди серьезные вопросы предпочитают
обсуждать с главным. А Наташка — рабочая лошадка, которая решает чисто
редакционные вопросы. Хотя случай есть случай — и бывает, что в отсутствие
главного кто-то обращается по этим самым серьезным вопросам и к ней. И пусть
она сама их не решает — боится прогневить Сережу, — но знакомства-то остаются.
— С Женькой я уже говорила, — добавила быстро, опережая вполне
возможный Наташкин вопрос. — Нет у него там завязок. Я с утра сегодня телефон
пресс-службы выяснила, дозванивалась черт знает сколько — из-за этого и
опоздала, между прочим, на планерку, — так лучше бы и не звонила. Он, мол, от
нас ушел за несколько месяцев до смерти, но мы все равно потрясены, все в шоке
— обычная туфта и ни слова конкретно. Если вы хотели написать материал про
бывшего шефа, вам лучше обратиться в тот банк, в котором он работал последнее
время, — а у нас все в таком шоке, в таком шоке... Прям такое ощущение, что по
банку люди во всем черном ходят, все стены фотографиями Улитина завешены, а над
зданием флаги траурные развеваются...
В принципе я и сама не знала, зачем мне нужен
Нефта-банк
, — шансов,
что они подтвердят рассказ Хромова о том, что Улитина оттуда буквально выперли,
не было. Но попробовать встретиться стоило — и дать понять, что я знаю больше,
чем они думают. Тем более по журналистским правилам — которые мало кем
соблюдаются сейчас, но я-то старой закалки человек — следует предоставлять
слово той стороне, которую в чем-то обвиняешь.
Так что мне надо было попробовать встретиться с ними. И может быть,
что-нибудь вытянуть — что-нибудь, чего я пока не знаю, но что мне может помочь.
Слепой достаточно ход — и с предсказуемым на девяносто процентов концом,
тупиком в смысле, — но других я не видела пока. Совсем. И коль скоро Наташка
меня заверила, что шеф проявил к материалу о покойном банкире самый пристальный
интерес, значит, я должна была подергать за все ниточки. В том числе и за
Наташкину — тут же уныло повисшую.
— Не, никого у меня там нет. — Антонова энергично мотнула головой. —
Сама же знаешь, банки да компании всякие не журналистов в пресс-службы берут, а
со стороны людей. Своих — внуки, дети и прочая хренота, которая слово
трахаться
через два
ц
пишет. Сама ищи, Юлька, — ты ж тему выбрала...
Я усмехнулась невесело, говоря себе, что, к сожалению, Наташка права. Я
выбрала — мне и объяснять шефу, почему материала не будет. Но грустить по этому
поводу уже не имело смысла.
Мой организм, привыкший к стрессовым ситуациям, давно научился
заботиться о себе сам — и умеет поддерживать хорошее настроение и внушать
необходимые для этого мысли. И потому усмешка моя переросла в улыбку, и я
махнула рукой — адресуя жест не Наташке, но Улитину, на которого потеряла пару
дней. Говоря себе, что в моей работе без промахов не обходится — и этот не
самый страшный. И лучше отдать пару дней и отказаться от чего-то, чем тянуть
пустышку пару недель. Так что можно считать, что мне повезло, — и продолжать
радоваться жизни.
— Ты чего это развеселилась так? Мужика, что ль, какого вспомнила? —
Наташка в который раз подтвердила свою сексуальную озабоченность — на ее
взгляд, все женщины только и думают, что о мужчинах, и если чего и хотят, то
только секса, которым занимаются при первой возможности и с кем угодно. — Да, у
Андрюхи Слепцова сегодня день рождения — договорились редколлегией символически
отметить. Тут у меня соберемся, посидим, потреплемся — как только номер
подпишем, так и сядем. Так что ты не уходи никуда, поняла, Ленская?
— Только не ко мне! — сразу предупредила Наташку, зная, что ближе к
вечеру кто-нибудь намекнет, и возможно, сама Наташка, что лучше перебраться в
мою квартиру, — о том, что я живу одна и очень близко, все старожилы хорошо
знают. — А то потом не выпроводишь.
— Да ты что — мы ж символически!
Я хмыкнула. Зная, что у Наташки, как и у меня, нет никаких сомнений,
что символическое отмечание выльется в самую настоящую пьянку — старая гвардия,
то есть старожилы редакции, коих остался-то десяток человек, по-другому не
умеет. Сначала произносится традиционное
махнем по соточке
— любимое
редакционное выражение, означающее на самом деле, что ста граммами никто
ограничиваться не собирается, — а потом пьянка перемещается в один из двух
облюбованных еще в давние времена кабаков, до которых от редакции рукой подать.
И завершается поздно ночью.
У меня были кое-какие планы на этот вечер, но я отмела их с легкостью.
В конце концов, повод для того, чтобы немного расслабиться, у меня был — а
именно окончательное решение забыть про господина Улитина.
О мертвых или хорошо, или ничего — принцип, бесспорно, не мой. Но
сейчас мне показалось, что для покойного банкира можно сделать исключение...
6
Пейджер затрезвонил пронзительно и противно, и я поморщилась, поспешно
извлекая его из сумки. Ненавижу, как он звонит, — хуже, чем будильник. И потому
всегда предпочитала не в сумке его носить, а на боку, если тепло, или в кармане
пальто, если холодно, и звук отключать — тогда он мягко вибрировал, и вибрация
передавалась жирненькому моему телу, и сразу так сладко становилось и приятно,
и мысли нескромные появлялись. Но порой я его клала в сумку—и получала в
наказание омерзительный звук.
Юлии Ленской от И.П. Зайцева. Очень занят, сегодня встречи не
получится, завтра тоже. Обязательно по.стараюсь в четверг или пятницу.
Звоните
.
Звоните, твою мать! На дворе вторник — а он предлагал конец недели. И
наверняка собирался сделать все для того, чтобы я до него не дозвонилась и
чтобы не пришлось назначать встречу. Потому что он знал, чего я от него хочу, и
явно от меня скрывался. И планировал скрываться в течение недели как минимум.
Больше всего мне хотелось попросить у официанта трубку — там, где я
сидела, наверняка был радиотелефон, они в куче ресторанов есть, даже в самых
убогих — и позвонить в пресс-центр. Зайцев, конечно, не подошел бы — но это
было не столь важно, важнее было, чтобы вообще кто-нибудь ответил. Кто-нибудь,
кому я представилась бы и кого попросила бы кое-что передать майору Зайцеву. А
именно то, что наша газета готовит большой критический материал о господине
Зайцеве и его методах работы с прессой. И если вышеозначенный майор не
соизволит мне перезвонить в течение сегодняшнего дня, к концу недели он сможет
прочитать о себе в газете.
Это был слишком эмоциональный ход — а значит, скорее всего не слишком
умный, — но возможно, он дал бы свои плоды. И будь я одна, я так бы и сделала.
Но я была не одна — а в присутствии сидевшего передо мной человека. мне совсем
не хотелось произносить такой текст. И показывать ему, что я уязвлена. Потому
что узнала то, что для меня важно, позже, чем мой собеседник.
— А сама-то чего не пьешь? — Его голос отвлек меня от гневных мыслей. —
Давай за компанию — нехорошо ж получается. Да и пиво класс — по кайфу
пивка-то...
— О, я бы с удовольствием — но я за рулем. — Я улыбнулась ему ласково,
хотя, признаться, от маячащей напротив рожи меня воротило. От ее непромытости,
неухоженности, сальности маленьких бегающих глазок — и жуткого самодовольства,
этой самой рожей излучаемого. — А вот и ваш заказ...
Вынырнувший из недр полутемного зала официант плюхнул на стол огромную
тарелку с куском мяса, покрытым жареными грибами, обложенным картошкой фри и
тонко нарезанными солеными огурцами. А потом еще высокий бокал пива. И
маленькую чашечку кофе с пирожным — лично для меня.
— Приятного аппетита, Володя, — вежливо пожелала собеседнику, который,
впрочем, и без моих пожеланий уже деловито придвинул к себе тарелку и ухватил
вилку, демонстрируя обгрызенные ногти на руке. — Вы, пожалуйста, поешьте
спокойно — а потом уже...
— А чего потом — тебе ж интересно, чего тянуть? — То, что рот был набит
едой и в момент его открывания показывались изуродованные неровными зубами
куски пищи, моего собеседника, похоже, абсолютно не смущало. — Щас пивка глотну
— и расскажу...
Я продолжала улыбаться, внушая себе, что пора перестать на него злиться
и искать в нем изъяны. А то прям урод какой-то получается — в котором, кроме
дефектов, ничего и нет. И хотя он, похоже, на самом деле был именно таков — но
ведь я его сюда пригласила. И теперь мне нужно было выслушать все, что он
скажет, и попробовать вытянуть из него все, что он знает.
Он взбесил меня еще заочно — когда я дозвонилась в
Сенсацию
и
попросила к телефону Владимира Перепелкина, коим был подписан заинтересовавший
меня материал. И передернулась, услышав после долгого молчания наглое
алле
. И
вежливый тон — которым я объясняла, кто я, и что меня очень заинтересовала его
статья в сегодняшнем номере, и я хотела бы поподробнее побеседовать с ним по
этому поводу — давался мне с трудом.
— Да у вас же гонорар копеечный! — В гнусавом голосе на том конце было
пренебрежение — хотя судя по тому, что я не слышала никогда его фамилии, этот
урод пришел в свою паскудную газетенку не так давно. А судя по тому, как был
написан его материал, он неправильно выбрал профессию. — Заплатите двести
баксов — можно и поподробнее. Да хоть завтра статью привезу — только бабки
вперед!
Объяснять ему, что написанная им статья никому не нужна, и что
Молодежь Москвы
— это не его поганая
Сенсация
, хоть и имеющая своего
читателя, но в журналистских кругах презираемая, и что писать ему вообще не
стоит, — это было лишним. Будь у меня нужда, я бы просто взяла изложенную им
фактуру, переписала бы ее нормальным языком и использовала бы как часть своего
материала — но только в случае самой крайней нужды.
В принципе газеты друг у друга материалы дерут внаг-лую, но доказать
это невозможно. Даже если ты получил эксклюзивную информацию из надежного
источника, а через два дня видишь свою статью в другой газете и под другим
именем и в немного другом виде. Но я никогда этим не занималась, я себя слишком
уважаю — тем более что безоговорочно верить в правдивость
Сенсации
может
только дура, каковой я не являюсь.
— Понимаете, Володя, — дело в том, что ваша статья частично
пересекается с моим расследованием... — начала было, но потом поняла, что
говорить с ним по телефону — пустой номер, да и не скажет он мне ничего, потому
что не обязан. — Но вообще у меня есть к вам предложение — я вас приглашаю в
ресторан, а вы мне расскажете то, что мне надо. Идет?
— Не, в кабак я и сам пригласить могу, — гордо произнес гнусавый голос,
тут же засомневавшись. — Хотя если платишь... Только чтоб хороший кабак. Тут
около нас один есть, пивной — вот на него согласен.
Когда ровно через час пассажирскую дверь
гольфа
— по договоренности
припаркованного у обшарпанного общежития, один из этажей которого арендовала
Сенсация
, — потянул на себя какой-то хмырь, я немного опешила. А когда он сел
внутрь, дохнув на меня перегаром и продемонстрировав убогость одежонки —
поношенные светлые джинсы, щедро заляпанные внизу грязью, незнакомые со щеткой
бесформенные ботинки и старое потертое полупальто, — стало понятно, что хотя он
и урод, по крайней мере меня не разорит. Потому что по нему видно, что такое
хороший кабак в его представлении.
К счастью, я не ошиблась. Заведение, у которого я припарковалась,
поплутав минут десять по переулкам, с улицы выглядело убогим — и было чуть-чуть
получше внутри. Цены, конечно, могли быть пониже — но в конце концов я сама
сделала предложение. И сидела и слушала, что мой собеседник вчера отмечал день
рождения жены и вот перебрал немного, — а потом смотрела, с какой жадностью
...Закладка в соц.сетях
