Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...о в
искусство потянуло — режиссером себя возомнил...
Он поморщился брезгливо. Хотя, насколько я помнила, все пять лет нашего
знакомства он мне твердил о том, что сам хочет снимать кино. Это при том, что
был всего лишь каскадером и постановщиком трюков, никаких режиссерских курсов
не кончал и в кино попал совершенно случайно и лишь благодаря тому, что был
мастером спорта по дзюдо и боксу. Но, наверное, не стоило сейчас это вспоминать
— в конце концов, он говорил о чужом человеке, а самого себя мог считать моим
близким. До какой-то степени.
— Короче, раздобыл он где-то сценарий — полное дерьмо, но откуда ему
понять? — и на меня сразу вышел. Фамилия моя на слуху, фильмов куча — вот он с
парой приятелей своих, тоже бизнесменов, ко мне. Говорят — деньги у нас есть,
давай снимать. А мне сценарий сразу не понравился — я и предложил изменить
кое-что, чтоб поэффектнее было. Трюков побольше, гонок, драк — того, что народу
нравится. Послушали меня — да, говорят, меняй, работу над сценарием оплатим. Я
сценариста знакомого привлек, мы с ним на пару сценарий переработали. Объявил я
им по-божески — и заодно смету представил на трюки, на бригаду свою. И говорю —
как сосценаристу мне процент от проката положен, согласны? Да, отвечают, о чем
речь. Мне б, дураку, сразу догадаться, что раз они мне за переработку сценария
не заплатили сразу, то нечисто тут, — а я на большие деньги рассчитывал, вот и
купился...
Он был всем хорош — эффектный внешне, сильный и как любовник классный.
Но единственный минус перевешивал все плюсы — он был повернут на кино и самом
себе. Так было и когда я познакомилась с ним в девяносто третьем и он был
процветающим постановщиком трюков, дорого одетым и разъезжающим на подержанном
мерседесе
, — так было и сейчас, когда он, судя по всему, являлся фактически
безработным. От былого достатка остались лишь те самые модные вещи, но уже
жутко поношенные — судя по куртке, которую он при мне сдавал в гардероб,
некогда блестящей, а теперь убогой и тусклой, — и древняя
восьмерка
.
Когда-то я прощала ему этот его минус. На начальном этапе нашего
знакомства, когда он произвел на меня очень сильное впечатление. Кто-то мне
подкинул идею сделать интервью с каскадером — чуть ли не Антонова, — и я через
кого-то вышла на него, на Валерку. А он как раз работал в одной картине,
снимавшейся в Подмосковье, — и пригласил на съемки. Вам, мол, будет интересно.
И я поехала — и действительно получила массу впечатлений.
Я тогда очень серьезно ко всему подходила. И если писала интервью,
пыталась полностью проникнуться темой — и потому ради десяти страниц
машинописного текста встречалась с ним раз пять. На съемках, в студии, у него
дома, где он мне показывал свои фотографии в спортзале и демонстрировал
записанные на видеокассетах фильмы, над которыми работал. И в ресторанах тоже
встречались — у него было достаточно денег, чтобы пригласить меня в ресторан и
заплатить за это самому.
Мне даже стало жалко, когда статья вышла, потому что у меня больше не
было повода с ним встречаться. И сидеть рядом с ним в его красивом темно-синем
мерседесе
, отделанном внутри деревом и кожей, и слушать, как он легко
рассуждает об известнейших актерах и режиссерах, которые, судя по рассказам,
были его ближайшими друзьями. И любоваться мужественным лицом эффектного,
дорого одетого человека, который на семнадцать лет меня старше.
Все произошло как раз в тот день, когда я отдавала ему пачку газет со
статьей о нем. И он пригласил меня куда-то, а потом повез домой, рассуждая о
кино и о себе в кино, — а я сидела и думала, что мне жаль, что все кончилось. И
когда он притормозил у подъезда, предложила ему зайти на чашку кофе.
Кофе мы и вправду выпили — утром. И пили его по утрам еще с полгода —
хотя и с большими промежутками, потому что он мотался по всей стране. Его много
куда приглашали, да и московские режиссеры, кажется, предпочитали снимать вне
России — то ли на Украине, то ли в Белоруссии, так дешевле выходило.
Я им увлеклась — но, к счастью для себя, не собиралась хранить ему
верность, пока он там катается по командировкам. Я работала в газете, где
царили пьянство и разврат, я была легкомысленной, и мне нравились мужчины, а я
нравилась им—и это меня и спасло от любви, страданий и даже, может быть, брака.
Где-то через полгода после нашего с ним знакомства он вернулся из
очередной командировки и позвонил мне утром, разбудив и вытащив из постели — в
которой спал другой мужчина, не он. Но я тем не менее жутко обрадовалась звонку
— хотя через полчаса радость поиссякла. А он, толком не спросивший меня, как я
тут жила, и сразу начавший рассказывать о себе и новом фильме, все говорил и
говорил. И я даже впервые за время нашего знакомства решилась на кощунственный
шаг — положив трубку на стол и отойдя за сигаретами. А когда я вернулась, он
все еще произносил свой монолог, не заметив моего временного исчезновения.
Глупо — но это все и решило. То, что он был настолько увлечен собой,
что даже не заметил, что меня нет. И еще, конечно, то, что он был не
единственным моим мужчиной на том этапе и мне было с кем его сравнивать. Он,
возможно, был лучше всех — но те, кто был, может, и похуже его, относились ко
мне получше. Внимательнее в смысле. Относились как к известной талантливой
журналистке и считали свое присутствие в моей постели подарком судьбы. Он же
единственной по-настоящему заслуживавшей внимания персоной считал себя. А я
всегда была слишком эгоистична, чтобы жить интересами мужчины, — у меня хватало
своих интересов.
И я, сидя с трубкой в руках и думая о своем, вдруг сказала себе, что
вечером мы пойдем в ресторан и он будет рассказывать то же, что и сейчас, сыпля
именами неизвестных и неинтересных мне людей, повествуя о своем героизме и
великих планах. Понося всех за бездарность и глупость, обещая в ближайшем
будущем начать снимать фильмы века, которые, кроме него, не дано снять никому.
И о том же он будет говорить по пути ко мне или к себе домой — и,
наверное, даже будет жалеть, что со мной надо заниматься сексом, вместо того
чтобы поговорить еще. И будет возобновлять разговор в перерывах между актами —
когда я хочу слышать, как со мной хорошо, и насколько я бесподобна, и как
сильно Он меня хочет. А мне в это время будет казаться, что он не со мной
сейчас, а в Голливуде, а недавно сжимавшие меня руки становятся все белее от
гипса, которым покрылись, когда великий режиссер мысленно оставлял отпечаток
своей гениальной ладони у стен китайского театра, по соседству с отпечатками
местных кинодеятелей.
Тем утром все и кончилось. Хотя должна признать, что в дальнейшем мое
отсутствие в своей жизни он все же замечал. Не часто — но периодически. Видно,
он все же порой отвлекался от себя любимого — и тут и обнаруживал, что меня
нет. И тогда в моей квартире раздавались телефонные звонки — я ведь столько о
нем знала, он просто обязан был рассказать мне, что с ним произошло за это
время. И мы даже могли встретиться, несмотря на мое новое, абсолютно трезвое к
нему отношение.
Но питья кофе по утрам я старалась избегать. Потому что знала, что за
этим самым кофе на меня может обрушиться новая порция рассказов. Так что если
мы встречались и что-то происходило — а мне нравилось, как он это делает,
поэтому я была совсем не против периодического секса, — я выставляла его, как
только все кончалось, хоть посреди ночи. В конце концов он был на машине — а
мне, если верить моим горячим уверениям, срочно надо было работать, потому что
назавтра от меня ждали новую статью, которая еще не начата.
В последние месяцев пять-шесть он звонил мне все чаще и чаще. Раз в
неделю как минимум. Долго повествуя о своих невзгодах и проблемах — но всякий
раз завершая рассказ победной мыслью, согласно которой он вот-вот найдет деньги
на собственный фильм, который переплюнет не только все, что снимается у нас, но
и заграницу. Деньги, правда, не находились — но и он не менялся, упорно считая
себя самой яркой фигурой в мировом кинематографе и не сомневаясь, что таковым
его считают и другие. И я в том числе.
Так что встреч с ним я избегала — одно дело слушать его по телефону,
когда можно отойти или заниматься одновременно своими делами, и другое дело
сидеть напротив него у себя или у него дома и в тысячный раз выслушивать
подробный пересказ якобы сногсшибательного сценария, казавшегося мне самым что
ни на есть банальным.
Но когда он позвонил мне вчера и предложил встретиться, я согласилась.
Потому что вспомнила, что он уже давно предлагал мне якобы фантастический сюжет
для материала. Только раньше он был мне не нужен — а в свете последних событий
показался заманчивым. И сейчас я сидела в ресторане и пила ледяное красное
вино, слушая его вполуха.
— А как раз в конце девяносто шестого снимать начали, — донеслось до
меня, и я, сообразив, что пропустила что-то, покосилась на лежащий между нами
диктофон — миганием красной кнопочки подтверждающий, что я ничего не потеряла и
спокойно могу думать о своем. — Планы наполеоновские — быстро снимаем, благо
денег куча, заявляем на все фестивали, наши и заграничные, и вперед. Москва,
Сочи, Монреаль, Берлин, далее везде. Колпаков всем мозги запудрил — что связей
у него куча в кино, чуть не по всему миру, так что целый год с готовым фильмом
покатаемся по странам да континентам, пособираем денежки. А партнеры его,
бараны с толстыми кошельками, ушами только хлопают — чего им, бабки есть, охота
чего-то нового. Искусство опять же, престижно — да и небось уже с
Оскарами
в
руках себя видели. Кто знал, что Колпаков придумал все, чтобы бабок срубить — и
лохов этих нагреть, дружков своих. Представь — три раза на фильм полную смету
выделяли и три раза бросали, потому что деньги якобы кончились. Я уже когда
узнал, что он ни копейки не вложил, понял, куда баксы утекают — в карман его. А
эти ему в рот смотрят, он для них авторитет — раз сказал, что надо еще,
напряжемся и вложим...
Я снова отвлеклась — в конце концов я предвидела, что повествование
будет долгим и муторным. Потому и взяла диктофон, чтобы иметь возможность
передохнуть. Только вот в этих передышках я планировала наслаждаться вином,
кофе и пирожными — и воспоминаниями о том, как это было с ним. А что-то не
получалось. Вино было холодным, пирожные слишком жирными, кофе слабым — а
вспоминалось не очень. И я знала, в чем причина того, что все не так, — в
покойном банкире, о котором я твердо решила забыть, но который отказывался
выходить у меня из головы.
Я окончательно приняла.это решение сегодня днем, часов в пять. Сразу
после того, как Наташка, еще утром переговорившая с гаишником, получила от него
ответ. Согласно которому ни в центральном, ни в подмосковном ГАИ нет никаких
сведений по поводу того, что в ноябре прошлого года гражданин Улитин Андрей
Дмитриевич на автомобиле
порш-каррера
попал в аварию в указанном мной районе.
И разбитых
порше
без водителя в том месяце тоже не обнаруживали — а фамилия
Улитин по сводкам не проходила.
Вот тогда я и сказала, что с этим пора кончать. Сначала Наташке — а
потом себе. И сразу стало легче — на какое-то время. В течение которого я
успела себя похвалить за то, что договорилась с Валеркой на вечер, — потому что
у меня будет замена этому паскудному и бесплодному расследованию. И если эта
замена будет по-настоящему интересной — возможно, наш вечер перейдет в ночь.
Кажется, он сейчас действительно заслуживал того, чтобы я после
ресторана пригласила его к себе, — пусть в его .рассказе было чересчур много
лишних деталей, но и фактура в нем присутствовала. Конечно, еще предстояло
кое-что уточнить, встретиться еще с кем-то, кроме Валерки, кто дополнит и
расширит его рассказ, — но, похоже, из всего этого мог получиться неплохой
материал. О том, как у нас снимают кино. И о том, как умные люди зарабатывают
на . этом приличные деньги — ничего не снимая, но умело прикарманивая
спонсорские вложения. Что само по себе может стать выигрышной темой для фильма.
— По сценарию съемки в Италии должны были быть ~ и деньги были, знаю,
что были, — а снимали в Хохляндии. — Он явно не замечал, что я отвлекаюсь, ему
важен был факт моего присутствия. И я вдруг представила с ужасом, что не дай
Бог окажись я парализованной, он бы с радостью меня навещал — и говорил бы, и
говорил бы, и говорил бы. И я бы мечтала даже не о том, чтобы каким-то чудом
встать на ноги и убежать от него, — но о том, чтобы оглохнуть. — Наметили целую
парковку с иномарками уничтожить — перестрелка там сначала, а потом взрывы, — а
ограничились одной старой
копейкой
. Я ведь даже иномарки эти нашел — по
объявлениям откопал старье, которое или не ездит уже, или еле передвигается, за
пятнадцать тысяч десять машин договорился взять и из тех же денег эвакуатор
милицейский оплатить, который их на место съемок доставит, чтоб не напрягать
развалюхи, чтоб дотянули до площадки. Пятнадцать тысяч при смете в три миллиона
— гроши! Так и тут кинул!
Я покивала, закурив, сделав глоток так и не согревшегося вина — и
отставляя в сторону пустой бокал, чтобы чертов официант принес мне заранее
заказанное белое. Надеясь, что в нем не слишком развито чувство противоречия —
и он не станет его подогревать.
— Я понимаю, Валер. Жуткая история, — поддакнула, обозначая свое
участие в разговоре — хотя ему оно не было нужно, он даже не завелся от моего
поддакивания. Продолжая повествование тем же монотонным, безэмоциональным тоном
— которым я когда-то восхищалась, считая, что настоящий мужчина не должен
проявлять эмоций. Но еще не зная, что когда таким тоном рассказывают что-то два
часа подряд, то ты, медленно сходя с ума, начинаешь просить
небо, чтобы этот настоящий мужчина хотя бы один раз проявил какое-то
чувство типа гнева, злости, раздражения.
Я давно научилась от него абстрагироваться — иначе бы или свихнулась,
или просто падала бы в гипнотический обморок при первых звуках его голоса. И
сейчас тоже абстрагировалась, возвращаясь к цепляющемуся за мои мысли Улитину.
Словно чувствующему, что я единственная, кто о нем думает, — и перестань я это
делать, он умрет окончательно. Словно требующему выяснить обстоятельства его
смерти и поведать о них миру — в обмен на обещание оставить мою голову в покое.
В том, что его убили, у меня не было сомнений — я, наверное,
подсознательно это чувствовала с самого начала. И именно потому и бросился мне
в глаза короткий некролог, и именно потому в качестве следующей темы я назвала
Наташке именно эту — при том, что только проснулась и почти не соображала. И
поведанная мне Перелелкиным история — которая точно была правдивой, он бы не
придумал так много, так обстоятельно и так правдоподобно — это подтверждала.
Улитина убили — убила какая-то девица, которую он сам привез к себе в
дом. Убила, не зная, что убивает, или зная — не важно. Убила сама — или
впустила в коттедж тех, кто пришел его убить. И Перепелкин был прав, говоря,
что убийцы могли попасть внутрь поселка несмотря на охрану — которую можно
запугать или купить. Даже его приятель мог впустить киллера, или просто закрыть
глаза на то, как тот проезжает внутрь, — а потом специально рассказать все
соседу, зная, что тот напишет и своей статьей как бы докажет его невиновность.
Или, как справедливо заметил Перепелкин, убрать Улитина мог любой из его
соседей — которому не надо было прокрадываться в поселок.
То, что у человека можно вызвать сердечный приступ таблеткой или
уколом, известно даже дураку. И милиция могла в самом деле не увидеть ничего
такого, что бы свидетельствовало о насильственном характере смерти. Или
намеренно не увидела — скажем, след от укола. Ведь не заметили же они женские
трусики, не услышали же показания охраны насчет девицы — почему не
проигнорировать что-нибудь еще?
А делающий вскрытие патологоанатом может в таком случае в упор не
заметить следы присутствия в организме какого-то лекарства или яда. Потому что
милиции головная боль с нераскрытым убийством банкира не нужна — дело шумное
получится, всех собак на них повесят, полоскать будут во всех газетах и
телепередачах. А нет следов убийства — нет и дела. Особенно если при этом в
карманах появляются зеленые купюры — засунутые туда представителями
старающегося избежать скандала
Бетта-банка
.
И заинтересованность банка вполне понятна — кому охота, чтобы склоняли
твое имя? Ведь во всех поливающих милицию статьях будет фамилия Улитина и
название организации, в которой он занимал весьма высокий пост, — а это в
данном случае антиреклама. Потому что и год спустя, услышав словосочетание
Бетта-банк
, обыватель будет говорить — а, это тот, в котором одну из шишек
убили?
Да и, зная нашу прессу, нельзя исключать, что в определенных изданиях
не появятся весьма вольные версии смерти банкира — что бросит на банк пятно.
Поди докажи, что покойник не был связан с бандитами или не занимался чем-то
незаконным.
Итак, кто-то его убил — молодого и якобы фантастически способного
банкира. Кто? Да кто угодно. Может, те, кто выпихивал его из
Нефтабанка
, кого
он обозлил своим упрямством — кто запугал его всерьез, недаром ведь Улитин
отказался от предложения Хромова поднять шум в средствах массовой информации по
поводу своей вынужденной отставки.
Но те, кто его запугал, могли впоследствии решить, что все-таки лучше
заткнуть ему рот — чтобы история точно не всплыла. Тем более что совсем не
обязательно, что Хромов знал абсолютно все об этой истории — Улитин мог и
утаить что-то. Может, его заставляли банковские деньги перекачивать на счета
тех, кого называют
семьей
, — а он отказался и потому и был уволен, а потом и
убит. В нашей стране все возможно — и ничего нельзя исключать, даже то, что
кажется невероятным.
В принципе к его смерти могла быть причастна и
Бетта
— не сама
структура, но кто-то оттуда. Кто-то недовольный тем, что какого-то парня из
провинции запихнули на слишком высокую должность. А может, запихнувший его туда
Хромов таким образом пытался контролировать
Бетгу
— а тем могло это не
понравиться. И Улитин оказался крайним.
А еще это могли быть люди и не из банковской среды — это мог быть
кто-то, кому Улитин что-то пообещал и не сделал, перед кем не выполнил
обязательств. Бизнесмены, политики, бандиты — он мог провиниться перед кем
угодно, кому угодно помешать и о ком угодно знать слишком много такого, чего
ему знать не следовало.
Так что гадать можно было до бесконечности. И, что самое печальное, я
не знала, куда мне двигаться дальше. Милиция явно собиралась хранить молчание,
Хромов явно не планировал делиться со мной подробностями улитинской карьеры и
сообщать, с кем лично он, Василий Васильевич, конфликтовал и какие цели
преследовал, впихивая своего протеже сначала в один, а потом в другой банк.
Потому что ведь понятно, что Улитина убили из-за того, чем он занимался, — а
занимался он тем, чем хотел Хромов, который по большому счету и подставил его
пусть не под пулю, но под укол, таблетку или что там еще? Да, кстати, может,
Хромов его и заказал — может, опасен стал для него бывший помощник, слишком
много знающий о потенциальном кандидате в Президенты России.
Это глупо было, гадать — и бессмысленная трата времени. Но при всем при
этом мне было жутко жаль бросать эту тему. Потому что я уже продвинулась
вперед, пусть и недалеко, в своем расследовании, я уже кое-что знала, куда
больше, чем в самом начале. И не сомневалась что, доведи я дело до конца, это
будет сенсационнейший материал. Вот только я не представляла, как довести его
до конца, если я не знаю, в каком направлении делать следующий шаг.
— Вот такая ситуация, Юль. — Похоже, мой собеседник все то время, пока
я думала, говорил, притом без передышки. — В фильм вбухали миллионов пять
минимум, реально на съемки ушло процентов пятнадцать, остальное Колпако-ву в
карман. Снимали два года, а получилась полная мура, которая и ста тысяч прибыли
не принесет — и ни на один фестиваль не пихнешь, и на видео картина не пойдет,
и если что и можно отбить, так это только на прокате в провинции. А прокатчики,
думаю, муть эту не возьмут, они тоже не дураки. Вот и результат — два года
работы, полгода предварительной суеты со сценарием и деталями всякими, а кроме
Колпакова, никто ни копейки не получил. Ни актеры, ни ребята мои, ни технари. И
у меня ноль — хотя обещали и за переработку сценария, и за трюки, и плюс
процент от проката. Я два с лишним года от всех съемок отказывался — ведь то
снимаем, то не снимаем — да и рассчитывал тысяч на триста как минимум, а то и
на пятьсот. Если бы фильм пошел, процент бы был дай Боже — а в итоге без
копейки денег. Перед всеми подставился — и перед каскадерами своими, и перед
сценаристом, и перед другими. Когда сомнения у людей возникали, я же всех
убеждал, что все нормально. Выходит, из-за одного хитрожопого хапуги на карьере
надо крест ставить и в сорок пять лет профессию менять?
Я покивала автоматически. Из того, что я услышала, следовало, что
виноват он сам — так хотелось бешеных денег, что взрослый мужик и об
осторожности забыл, и о логике, и вообще обо всем. И если этой самой логике
следовать, он ничем не отличался от тех, кто вкладывал деньги в
МММ
или
Властилину
— то есть погорел из-за жадности. Но в любом случае из этого мог
получиться неплохой материал — хотя даже с учетом того, что я не слышала
большую часть рассказа, записавшуюся на диктофон, он и рядом не стоял с тем
расследованием, которое я вынуждена была бросить.
— Что я тебе могу сказать? — произнесла задумчиво, говоря себе, что,
если не уйду сейчас, он будет рассказывать еще два часа — а мне не хотелось
больше здесь сидеть. Конечно, я могла бы провести их с пользой — если бы не
Улитин, мешавший мне получать удовольствие от вина, сладкого и кофе. — Я дома
послушаю запись, прямо сегодня вечером, все обдумаю. В любом случае мне нужны
будут еще как минимум двое — только с твоих слов писать я не могу...
На лице его появилось недоумение — он немо вопрошал меня, неужели может
быть такое, что мне недостаточно его рассказа. Но я предпочла ничего не
заметить.
— Желательно, чтобы это был один из актеров, желательно с именем. — Я
специально смотрела не на него, а на бокал с вином, который вертела в руках, —
но услышала, как он кашлянул многозначительно, как бы говоря, что его мнение
авторитетнее мнения самого известного актера. — И ты говорил, что сценарист,
которого ты привлекал, с
Мосфильма
— есть ведь у него какие-то регалии,
какие-то фильмы, более-менее нашумевшие, за спиной? Значит, и он тогда.
Ты с ними двумя договоришься, мы посидим вчетвером полчасика, вопросов
у меня будет немного. И еще — мне нужны будут какие-то бумаги, документы — сам
подумай, что это может быть. Сметы, договора с актерами и твоей каска-дерской
группой, может быть, обязательство отчислить тебе процент от проката. Это все
реально?
Он неуверенно пожал плечами — наводя меня на мысль, что, возможно,
желание одним фильмом заработать кучу денег настолько его оглупило, что он даже
не озаботился по поводу договоров.
— Реально. — В голосе не было особой убежденности. — С бумагами не знаю
— но что-то есть. У актеров должно быть — я поговорю...
— И еще — может быть, понадобится встреча с этим Колпаковым. Может, он
скажет что интересное. — Он снова кашлянул, но я проигнорировала изданный звук
— я не собиралась учить его ставить трюки и не собиралась принимать советов
насчет того, как надо писать статьи. — И с теми, кто финансировал фильм. И в
любом случае мне нужна будет информация по Колпакову — максимально полное
досье. И что касается кино — и бизнеса тоже. И все, что я тебе перечислила, мне
нужно не позднее конца недели — успеешь?
Сегодня была среда — но коль скоро я решила сменить тему, мне надо было
торопиться. И надо было, чтобы он это понял. Иначе мы еще неделю будем
встречаться и он будет заново пересказывать мне всю историю, даже не замечая,
что повторяется.
— Что ж — тогда все, Валер. — Я сдела
...Закладка в соц.сетях
