Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...роверять. И теперь ждала, оправдаются ли мои
расчеты.
Пауза затянулась —.но я продолжала улыбаться, ничем не показывая, что
мне не нравится такой прием, демонстрируя, что я не сомневаюсь в том, что мне
откроют. Думая, что говорить мне, наверное, больше ничего не надо — глупо нести
ахинею через дверь, не видя ее лица, тем более что главное уже сказано. С
глубоким удовлетворением слыша, как медленно поворачиваются замки — один,
другой, потом третий.
Она стояла передо мной, загораживая проход, глядя на меня изучающе, —
высокая худая темноволосая девица с модным таким лицом, единственная
характеристика которого заключалась в том, что на нем почти не было косметики.
Она, на мой взгляд, такая типичная была модель — пусть и не сделавшая карьеру
на подиуме, зато — судя по наличию собственной квартиры в престижном районе и,
несомненно, других благ — преуспевшая на ином поприще.
Мне не нравился никогда такой тип, называемый современным, — тем более
их много развелось таких за последнее время, похожих и лицом, и фигурой, — но я
пришла сюда не лесбийским сексом заниматься. И потому добавила в адресованный
ей взгляд восхищение — молчаливым комплиментом заявляя, что, конечно же, выбор
Андрея Дмитриевича Улитина мог пасть только на нее.
— Проходите. — Она посторонилась наконец, как-то очень странно
посторонилась, словно у нее было что-то с ногой, по-инвалидному как-то. И точно
так же сделала потом шаг веред, запирая за мной дверь, не выпуская меня из поля
зрения.
— Как у вас красиво! — воскликнула я, оглядываясь, ожидая, пока она
предложит мне пройти, не собираясь разговаривать с ней в коридоре. — Просто
фантастическая красота! У вас такой прекрасный вкус!
Тут не было ничего такого умопомрачительного, в этом огромном
просторном холле, — ну зеркало гигантское во всю стену, ну паркет дорогой, ну
шелковые обои, на мой взгляд, больше все же подходящие для комнаты и слишком
аляповатые, ну кожаный пуф и прилепившиеся к одной из стен деревянные полки с
расставленными на них безделушками, все стандартно, в общем, — но мне надо было
что-то сказать. Каким-то образом попробовать завоевать ее расположение лично к
себе, а не только к тому делу, по которому я пришла якобы. Но в ее лице ничего
не изменилось, когда я перевела на нее округлившиеся от деланного восторга
глаза.
— Пальто вон туда повесьте. — Она кивнула на причудливую вешалку, и я
сняла пальто, специально продемонстрировав ей узнаваемую тем, кто разбирается в
одежде, серебряную подкладку, а заодно и бирку
Джанфранко Фер-ре
. На пальто
не было написано, что оно куплено на распродаже — хотя и так я отдала кучу
денег, — и как дорогая вещь оно должно было подтвердить мой высокий социальный
статус. — И ботинки снимите...
Я ненавижу снимать обувь в чужом доме — может, потому, что не люблю
ходить по гостям, предпочитая встречаться с нужными людьми на нейтральной
территории, держа дистанцию, — но тон был почти командным. Хотя я практически
тут же поймала на себе ее неуверенный взгляд — словно она спросила себя, хорошо
ли так резко обращаться с той, что, возможно, принесла очень приятную весть. И
тут же махнула рукой, показывая, что приказ отменяется. А потом кивком головы
показала, куда идти — почему-то пропуская меня вперед, словно не желая
поворачиваться ко мне спиной.
Комната была огромной — я даже не сразу сообразила, что это не комната
вовсе, а вся квартира, превращенная в одну гигантскую студию с высоченным
потолком. Можно сказать, двухуровневую студию, потому что в ней возвышение
было, сантиметров так на семьдесят, на котором огромная кровать стояла и еще
что-то, я не разглядела, колонна загораживала обзор. То ли. так строителями
было задумано, то ли уже позже тут снесли все стены, расширив квартиру
максимально — отгородив немного кухню и ванную с туале' том невысокими
короткими стенками из ярко-красного кирпича. И получилось очень даже здорово —
я оценила. Сразу прикинув, что было- бы, если б снести перегородки между
комнатами в моей квартире, — но спохватившись, что я здесь не для обмена
дизайнерским опытом.
— Садитесь. — Она кивнула мне на пушистое велюровое красное кресло у
низкого журнального столика, явно жутко дорогого куска дерева на безжалостно
искривленных металлических ножках. А сама осталась стоять — теребя пояс
красивого черного халата, больше похожего на платье. — Чай будете? Я только
заварила.
— О, конечно, с удовольствием! — Я с детства ненавидела чай, но тут
охотно покривила душой. — С огромным удовольствием. Я вам так благодарна, Ирина
Александровна, чай — это как раз то, что мне нужно. На улице еще так холодно —
солнце солнцем, а я все равно замерзла, у вас тут открытое пространство, такой
ветер сильный...
Я несла то, что приходило в голову, внимательно глядя, как она идет в
другой конец студии, как поднимается по лесенке на второй уровень, к огромной
кровати, на которой валяется скомканный плед. Отмечая, что она ходит как робот,
ходит так, словно у нее не сгибаются колени — точнее, очень плохо сгибаются, —
фактически на прямых ногах. И тут же отвернулась, когда она взяла со столика у
кровати большой ярко-синий термос и пошла обратно, — чтобы она не думала, что я
за ней наблюдаю. И вместо этого с деланным интересом оглядывалась, блестя
глазами и приоткрыв рот, продолжая изображать восхищение.
— Вот, пожалуйста. — Она поставила передо мной маленькую прозрачную
чашку на точно таком же блюдце — и нажала на кнопку на крышке термоса, выпуская
струю чего-то красноватого. — Травяной чай, модная штука — в Штатах все звезды
от таких чаев тащатся. Боуи, Деми Мур, Опра Уинфри — я сама читала. Обмен
веществ стимулирует, шлаки выводит, витамины в нем, и энергетика повышается.
Стоит немерено — но за здоровье денег не жалко. Вы курите?
Вопрос не слишком вязался с ее словами насчет здоровья — но я кивнула,
снова глядя, как она встает тяжело и идет к столику у кровати и возвращается со
второй чашкой и пепельницей и пачкой
Вог
. И, уложив все это на стол, за
которым мы сидели, выдвигает стоящее напротив меня кресло и садится странно, на
прямых ногах, крепко вцепившись в подлокотники. Не садится даже — падает.
Видно, она лежала там, когда я позвонила в дверь, — и теперь ей
приходилось ходить взад-вперед. Но ее это явно не смущало — и меня она не
стеснялась. И вообще мне показалось, что такая ее ходьба — это не результат
того, что она вчера ударилась или позавчера растянула ногу. Я не врач, конечно,
— но у меня было ощущение, что она давно уже перемещается в такой манере и к
этому привыкла. И на то, как отреагируют на ее походку окружающие, ей плевать.
Это было странно — потому что иначе как уродством ее походку назвать
было нельзя, и оно.должно было бы ее напрягать, это уродство. Особенно с учетом
того, что она бывшая модель и по современным меркам эффектная девица, может
даже, ее и красивой бы назвали почитатели нынешней моды.
Она покосилась на вытащенный мной
Житан
— и я выругала себя, только
сейчас подумав, что он, возможно, не очень хорошо ассоциируется с профессией
банковского юриста, наверное, очень хорошо оплачиваемой. Но, с другой стороны,
она видела мое пальто, и то, что джинсы от Ферре, тоже должна была отметить — и
сказать себе, что обладательница дизай-нерских вещей может курить что угодно.
Но тем не менее взгляд ее показался мне испытующим — словно она поняла, что я
совсем не та, за кого себя выдаю. Не из-за сигарет поняла — просто вдумалась
наконец в то, что я ей сказала насчет цели своего приезда, и пришла к этому
выводу.
Тем не менее она ничего не говорила — даже не спрашивала, откуда у меня
ее адрес. Может, сомневалась еще насчет моей персоны и ждала от меня
объяснений? Может, хотела узнать, зачем я приехала сюда и столько врала? Я не
знала. Но коль скоро пока меня не разоблачили официально, в открытую, можно
было поиграть еще.
— Ой, я совсем забыла — я вам хотела принести свои соболезнования. Это
так ужасно, то, что случилось... — Я придала лицу скорбное выражение. — Вы
столько пережили — и тут я еще напоминаю обо всем. Если бы не деликатность
вопроса — я бы вас не побеспокоила, поверьте. Но все равно это бестактно — у
вас такое горе, а я...
— Да... Да, так все получилось вообще... — Она буквально выдавила это
из себя — это бессвязно-неопределенное. И посмотрела на меня так странно,
словно хотела увидеть мою реакцию, словно специально для меня пробовала сейчас
изобразить нечто типа переживаний. Но не слишком удалось — в лице не было
ничего трагичного, — и теперь ей важно было увидеть, заметила я это или. нет. —
Да кошмар, что говорить...
— И когда хоронили, день был такой солнечный. — Я сделала вид, что не
слышу ее, что я вся в воспоминаниях. — Так ужасно — такая погода, весна, и
Андрей Дмитриевич, такой молодой...
Я осеклась — подумав вдруг, что не знаю, в каком гробу хоронили
Улитина, в открытом или закрытом. В конце концов, хоронили его через шесть дней
после смерти — кто знает, что там с телом и лицом происходит за такой срок. И
открывают ли на кладбище гробы, я тоже не знала — в смысле, не могла вспомнить.
Кажется, нет, кажется, это на панихидах делают, на прощании с покойным. Но она
все равно не заметила промаха — что навело меня на кое-какие мысли. — Ой,
представляете, я вас на похоронах не увидела... Так переживала, что даже не
увидела...
— А меня и не было там — я потом уже узнала, случайно. Никто не
позвонил, не сказал — так вот. — Она пожала плечами, явно изображая тоску и
грусть. — Мы с ним столько знакомы были, столько времени рядом — а никто и не
позвонил...
— Да что вы?! — Во всем этом было что-то не так — кто-то из близких
Улитину людей, в банке или вне банка, должен был поставить ее в известность. —
Какое безобразие! Если бы я знала... А вы когда Андрея Дмитриевича в последний
раз видели?
Мне показалось, что разговор ее тяготит — и она ждет, когда я перейду к
делу. Но и перебивать меня не хочет — словно боится мне что-то выдать. И
усиленно пытается показать, что понесла тяжелую утрату, — специально для-меня.
Будто от того, успешно она сыграет роль или нет, зависит что-то важное. Будто
если я пойму, что она неискренна, то попрощаюсь и уйду — ничего ей не сообщив.
Все это напоминало какой-то старый фильм, в котором адвокат умирающего
богача посещает потенциальных наследников — и по их поведению пытается
определить, достойны ли они наследства. Если скорбит по предстоящей утрате —
достоин. А если прикидывается — обойдется. И здесь было нечто похожее.
— А вы когда Андрея Дмитриевича в последний раз видели? — повторила я,
потому что она не ответила в первый раз. Повторила, уже не сомневаясь, что это
не она сидела с ним в машине в тот вечер — с такими ногами она бы вряд ли ушла
далеко от поселка посреди ночи. — Наверное, совсем незадолго?
— Да, совсем... — Я четко видела по ее лицу, что она врет. — За
день-два, может. Нет... по телефону разговаривала за день или два — а видела...
Не помню уже, когда видела... У него дел было столько, и у меня...
Я сделала наконец глоток налитого мне чая — фантастически дорогого и
жутко полезного чая, — с трудом удержавшись, чтобы не выплюнуть его обратно.
Нет, вкус у него, .конечно, был, и даже оригинальный, — это, видимо, моя была
вина, что я не смогла его оценить. Тем не менее я для видимости качнула головой
и подняла брови, как бы восторгаясь ее угощением. Хотя если бы мне налили
такого в
Нефтабанке
, я бы ни секунды не сомневалась, что это яд, и готовилась
бы к смерти.
Тут было что-то не так — не с чаем, а с тем, что я услышала. Улитин,
насколько я знала, и раньше предпочитал работу развлечениям, даже будучи
президентом одного из крупнейших банков страны, — а в
Бетте
должность его,
хотя и высокая, не требовала от него вообще никакой работы. И тот факт, что они
давно не виделись — хотя черт ее знает, что в ее представлении значит
давно
,
— означал, что либо у Улитина возникли проблемы, рабочие или семейные,
возможно, из-за нее, либо что они расстались за какое-то время до его смерти.
Зазвонил телефон, и она резко обернулась в сторону кровати, тут же
скривившись недовольно, — видно, она оставила трубку на прикроватном столике,
как и чай, и сигареты. Видно, ей не слишком нравилось ходить и она предпочитала
иметь все под рукой — но из-за моего неожиданного визита вынуждена была
совершать черт знает какое по счету путешествие. И встала тяжело, сначала
уперевшись руками в подлокотники и приподнявшись, а потом перенося вес на
вытянутые вперед почти прямые ноги. И медленно пошла к телефону неестественной
своей, роботоподобной походкой — и остановилась на полпути, потому что он
замолчал. Он и так дал звонков десять — а она с ее скоростью передвижения
успела бы только на двадцатый.
Я вдруг представила ее себе рядом с Улитиным на какой-нибудь тусовке —
такую, какой я видела ее сейчас, — и то, что получилось, показалось мне чем-то
нереальным. Я не могла поверить в то, что преуспевающий банкир — пусть уже не
президент банка, но зампредседателя правления не менее авторитетной финансовой
структуры — будет таскать с собой девицу, обладающую такой походкой. Потому что
ей достаточно сделать два-три шага, чтобы привлечь всеобщее внимание — и
вызвать у собравшихся вопрос, на кой Улитин водит с собой какую-то инвалидку,
если он не извращенец, конечно.
И тут же что-то щелкнуло в голове, словно я подсознательно дернула за
ручку находившегося внутри меня игрального автомата и он загудел негромко, а
когда остановился, на табло были три одинаковых картинки — показывающих мне,
что я выиграла.
— Вы простите меня, Ирина Александровна, — я могу называть вас Ирой?
Она кивнула, повернувшись ко мне, стоя посреди огромной своей комнаты,
а потом, так и не дождавшись новых звонков, медленно пошла в мою сторону.
— И еще раз простите — это бестактно, но... Мои глаза уткнулись в ее
ноги, которые она вытягивала сейчас, опускаясь в кресло напротив. Так, чтобы
она поняла, о чем я хочу спросить. Но она молчала, наверное, предоставляя мне
возможность понять, что она не хочет об этом говорить, и вспомнить про правила
хорошего тона и сменить тему.
— Это у вас — это от той аварии, правда? — Я всем видом изображала
смущение — и воспетое писателями чисто женское любопытство, лично у меня
отсутствующее. — Я слышала, что Андрей Дмитриевич в прошлом ноябре в аварию
попал — а вы... Вы простите, я вот подумала — вы с ним тогда были в машине?
— Да. — Голос ее был сух — вполне справедливо. — Да, была. Я, знаете,
не запомнила ваше имя-отчество — вы сказали, что вы по делу, какие-то там у вас
бумаги...
— Ой, Ира, вы простите — я так некрасиво поступила. Такой вопрос
нехороший. — Я молитвенно сложила руки, думая про себя, что делать дальше. Я
уже узнала кое-что — хотя и не знала, что мне это дает, — но рассчитывать на
большее в этом обличье не приходилось. А значит, пора было снимать маску. — И
за то, что я вас обманула, тоже простите. Я не из банка, если вы еще не
поняли...
— Ты любовница его, что ли? — Во взгляде ее был интерес, холодный и
злой, — но заметить на моем лице она могла только растерянность от столь
неожиданного хода ее мыслей. — Рассказывал он тебе про меня, а ты посмотреть
захотела? Вот посмотрела — и чего?
— Нет, Ира, — я из газеты, — произнесла негромко, понимая, что
предложенная ею роль мне ничего не даст, да и не смогу я, наверное, ее сыграть.
— Из
Молодежи Москвы
. Извините, что я вас обманула, — но мне надо было с вами
встретиться. Для вашего же, кстати, блага — чтобы не писать заочно о том, что у
покойного Улитина была любовница, Соболева Ирина Александровна, экс-модель,
студентка второго курса лингвистического университета, которой он купил
квартиру за сто двенадцать тысяч долларов за счет банка. Не думаю, что ваша
мама была бы счастлива — да и в университете вряд ли бы кто-то за вас
порадовался. По крайней мере ваш декан мне показалась строгой женщиной...
Это было нечто типа шантажа — но я не испытывала угрызений совести.
Будь она влюбленной бессребреницей, верившей, что любовник на ней женится, а
теперь тяжело переживающей его смерть, — возможно, я бы говорила с ней иначе.
Но она играла во взрослые игры, она встречалась с мужчиной, который был очень
богат и делал ей весьма дорогие презенты, — а значит, она должна была быть в
курсе того, что просто так ничего не дается и за все надо платить. И не только
телом — которое лично мне было не нужно.
— Ира, я пишу статью об Улитине. — Она молчала, вертя в пальцах
тоненькую сигаретку. — И я заинтересована в том, чтобы это была объективная
статья. Я уже знаю о нем достаточно много плохого — это связано с его
профессиональной деятельностью, — так что мне не нужен компромат. Мне нужны
ваши воспоминания...
— О том, что он за мужик был? — Она, кажется, пыталась язвить — но я ее
понимала. — В порядке с ним все было — импотентом не обзовешь...
— Интимные вопросы мне неинтересны. — Я улыбнулась ей, показывая, что
говорю правду и не желаю ей ничего плохого. — И еще, Ира, — я вам могу
пообещать, что ваше имя упоминать не буду. Потому что совершенно не хочу
причинять вам неприятности. Я могла написать статью и без встречи с вами, и
назвать вас по имени, и вашу фотографию напечатать, у меня есть, с собой даже,
— но мне показалось, что
то некрасиво. А вот если вы мне что-нибудь расскажете
— не эмоции, но факты, — я вам буду очень признательна. И пожалуйста, не
думайте, что вы его предадите тем, что поговорите со мной, — тем более, как я
поняла, ваши отношения...
— А тебе что надо-то конкретно? — Она перебила меня довольно
бесцеремонно, но я была не в обиде — ей надо было все взвесить, чтобы понять,
что лучше поговорить со мной, чем выставлять меня вон. — Как мы познакомились,
что ли, и куда ходили? Где трахались и сколько денег он мне давал? Я в
агентстве работала когда, у нас девка одна так попала — с журналистом
трепалась, подкатывал к ней все придурок один, а потом про нее такое написал,
что хоть вешайся. Она и не говорила такого — тот сам написал. Так ее чуть из
агентства не поперли — жалуешься, говорят, на нас, так и вали! На всю страну
блядью себя показала — нас только позоришь. И ты меня на понт не бери с
фамилией и фотографией — надо тебе, пиши и фото ставь. Мне же реклама, пусть
мужики нормальные прочитают. Адрес даже дать можешь — мне же лучше. И напиши,
что любовь у нас была, у меня была — и не за деньги. А что сам дарил — так я не
просила! Давай пиши! Потом мужики звонить тебе будут, меня искать — если
слышишь, что нормальный, давай мой телефон, я тебя в долю возьму. А сейчас все,
подруга, — некогда мне, притомила ты меня...
Как ни странно, она была права — моя статья с ее именем и снимком
действительно была бы для нее рекламой. Ее мать так и так была в курсе
отношений дочери с Улитиным — а университет это никак волновать было не должно.
Хотя, признаться, она плохо представляла, на что способен современный журналист
— который может не просто приврать, но наврать много и всерьез. Я, правда, не
из этого числа, я отвечаю за то, что пишу, — но все же.
— Ира, я уже извинилась за вынужденный обман — и мне совершенно не
хочется с вами ругаться. — Я произнесла это как можно мягче, хотя уже без
всяких елейных улыбок. — И поверьте, мне абсолютно неинтересно, каков он был в
постели. И что он вам дарил, я тоже знаю, и про квартиру, и про машину...
Я просто так это сказала, начет машины, наобум — но ее почему-то это
задело.
— Напиши — дарил бээмвуху
триста восемнадцатую
, в гараже стоит у
дома. Гараж тоже он купил! Про золото и брю-лики напиши, про шмотки из бутиков.
В загранку летали три раза, во Францию, тоже пиши. Да что хочешь пиши — мне-то
что?! Да хоть напиши, что он мне самолет подарил да брюликов десяток кило!
— Ира, я понимаю, что вы на меня злитесь, но мне интересно совсем
другое. — Я игнорировала ее вспышки, и она это видела, и злость ее была
бессильной такой — может, потому, что она не могла вытолкнуть меня за дверь. —
Не знаю, читали ли вы газету Сенсация
— у меня есть с собой ксерокопия, я вам
дам, если хотите. В любом случае существует версия, что Улитин умер не сам, что
его убили, — и очень многие этой версии придерживаются. Я знаю, что ему
угрожали, его пытались скомпрометировать, чтобы он ушел из Нефтабанка
, — и
наверное, вы можете мне что-то об этом рассказать. И еще я думаю, что вы в
курсе, кто мог его убить, — возможно, он кого-то опасался, и...
Она так ожесточенно мотнула головой, словно не могла поверить, что это
было убийство — словно сама мысль об этом ее пугала.
— Да не знаю я ничего — мне откуда знать?! — Она выпалила это
буквально, как-то слишком поспешно выпалила. — Он со мной свои дела не обсуждал
— я ему для другого была нужна. И вообще...
— Ира — если вы боитесь, то не стоит, потому что я обещаю не упоминать
вашего имени, — вставила я быстро. — Может быть, ему кто-то звонил при вас,
что-то говорил в вашем присутствии, когда он с кем-то встречался.
Она категорично мотнула головой — я открыла сумку и извлекла из нее
копию статьи Перепелкина, протягивая ей. Мне нужна была пауза в разговоре — для
нее нужна, чтобы она перестала злиться на меня. А к тому же я хотела, чтобы она
узнала, что в ночь его смерти рядом с ним была другая. Не то чтобы я верила,
что она мне может сказать, кто это был, — этого, конечно, нельзя было
исключать, но такие совпадения бывают только в сказках. Моя цель заключалась в
том, чтобы она переключилась с меня на Улитина, озлобилась именно на него — тем
более, как мне показалось, у нее были для этого и другие причины. Я могла
ошибаться, но мне казалось, что они расстались за какое-то время до его смерти,
и не по ее инициативе расстались, и это расставание ее задело, И может быть,
разозлившись, она могла мне выложить куда больше, чем я рассчитывала. И еще —
еще она странно как-то отреагировала на известие о том, что Улитина убили.
Словно что-то знала — или о чем-то догадывалась. Словно предположила, что могут
прийти и за ней.
— Туфта полная. — Она фыркнула, бросая ксерокопию на стол — стараясь
выглядеть абсолютно безразличной. Но у меня было впечатление, что я все же
достигла цели, ее задев. — Ты в Париже была? По улицам идешь, а под ногами
дерьмо собачье, — вот и газеты ваши как откроешь, сразу вляпаешься...
— Это не моя газета, Ира, — поправила я мягко. — Но тем не менее то,
что там написано, — правда. Газета дрянная, статья пустая, но факты верны — я
их проверила лично...
— Если убили, пусть милиция ищет. — Она это произнесла чересчур
равнодушно для человека, который в течение долгого времени был близок с
покойным. — Нужна им буду — пусть находят и спрашивают. Да и откуда мне знать —
у нас в прошлом году еще кончилось все. И не видела я его давно — соврала я,
усекла? Заезжал один раз, когда я в больнице была, в декабре или начале января,
— и все. И с февраля не звонил. Пусть тех спрашивают, с кем он после меня
был...
— Господи, неужели он вас бросил после той аварии? — Я постаралась,
чтобы вопрос прозвучал максимально удивленно — надеясь, что смена роли
журналистки на роль женщины, знающей, что мужчины вероломны, может мне помочь.
— Из-за того, что вы повредили ноги, — из-за этого? Но вы же столько времени
были вместе, я слышала, что он так относился к вам... Неужели?
— А чего, в кайф хромую трахать, у которой ноги не согнешь? — Вопрос
был задан зло, но я верила, что злость адресована не мне. — Стоя только и можно
— а в кайф, чт
...Закладка в соц.сетях
