Жанр: Детектив
Вольный стрелок
....
И версия насчет смерти по естественным причинам ей куда удобней. — Я продолжала
улыбаться — тема была не слишком веселой, но улыбка должна была подчеркнуть мое
спокойствие. Именно такая улыбка — неширокая, не слишком явная. — А тружусь я
на саму себя. И иногда помогаю тем, кто просит, — и они мне иногда помогают в
ответ. Как вам, наверное, уже рассказали.
— Да рассказали, рассказали. — Главный покивал, как бы затыкая мне рот
этими словами. — Слышали, что братве помогала и братва тебе, — все слышали.
Только тут, Юля, другой вариант — и вопросы ты задаешь другие. Нехорошие
вопросы. И мысли у тебя нехорошие. Вот скажи мы тебе сейчас — Улитка близкий
наш был, бабки зарабатывать помогал, а больше ничего не знаем, езжай ты, Юля,
обратно в свою газету — ты ж приедешь и напишешь, что Улитку братва кончила.
Потому как подумаешь: на кой встречались со мной? Оправдаться, подумаешь,
хотят, чтоб в газете их не засветила. А коли так — считай, их работа...
— Ну почему? — Я пожала плечами, убирая с лица полуулыбку. — Почему же
так?
— А потом приедут к тебе люди и начнут тебя трясти. — Главный продолжал
говорить, словно не услышав меня, словно я даже рта не раскрывала. — Узнать
захотят, с чего ты это взяла. А ты им и выложишь все мысли свои. И про нас
скажешь — на кого похожи и где беседовали. Скажешь — выдернули посреди бела
дня, отвезли куда-то, вопросы задавали неконкретные, а я им ответы неконкретные
давала, а потом отпустили. А раз так — считай, точно они, пробить хотели, много
ли я знаю, и прикинули, что немного. Так?
Получалась какая-то ерунда. Они сами вытащили меня на эту встречу — а
теперь сами признавали, что эта встреча приведет меня к мысли, что именно они
убили Улитина. Ну не эти двое конкретно, может, даже не человек из их
группировки — бригады, команды, не знаю, от перемены названия смысл не
меняется, — но заказали именно они. И выходило, что они сами загнали себя в
тупик — и меня тоже.
И то, что они опасаются, что я напишу, что Улитина убили бандиты, с
которыми тот работал, — это тоже была какая-то ерунда. Даже если все, кому
надо, знали, с кем именно он работал. Потому что, во-первых, я не располагала
доказательствами и высказала в материале свое личное мнение — даже приведенная
в статье история, рассказанная мне Ирой Соболевой, была преподнесена как слух,
потому что я не назвала ее имени, как и обещала. А во-вторых, я не могла
понять, почему их это напрягает, коль скоро дела никто не заводил и официально
считалось, что Улитин умер от сердечного приступа.
Да даже и завел бы кто это дело — один черт не докажешь ничего. Что,
мало было случаев, когда какого-нибудь преступного авторитета считали
причастным к убийству такого-то бизнесмена? Да навалом — и имя называли, и в
газетах, и по тэвэ, и фото печатали, а толку нуль. Считай что хочешь — а хрен
докажешь. А будут газеты надоедать, тиражируя эту причастность, — вызовет
авторитет своего адвоката и тот подаст в суд и потребует опровержений. И
выиграет ведь дело — потому как бездоказательно его клиента обвиняют, честного,
законопослушного гражданина с тремя судимостями, подозревающегося в совершении
целого ряда тяжких преступлений.
В общем, это была ерунда — то, что он говорил, та проблема, которую он
придумал. Если только — если только они опасались не милиции, но кого-то, кто
мог предъявить им за смерть Улитина. Кого-то, кому не нужны были вещественные
доказательства и вполне хватило бы моей статьи, слухов и собственных догадок.
Только вот кто это мог быть, я не могла себе представить.
Нефтабанк
? Смешно.
Те, кто стоял за
Бетта-банком
? Вероятно. Кто-то не менее, а то и более
авторитетный, для кого Улитин был ценным партнером? Может быть, очень даже
может быть...
— Так? — повторил главный, и я только сейчас поняла, что вопрос был
вовсе не риторический. — Ты говори — так?
— Нет, не так. — Я медленно качнула головой вправо-влево для пущей
убедительности. — Совсем не так. А что касается статьи — то я ее уже написала и
как раз сегодня сдала, за этим на работе и появилась. И там и так сказано, что
Улитин был тесно связан с преступным миром и отмывал через свой банк
криминальные деньги, и, по-видимому, в связи с вынужденным уходом из банка
владельцы этих денег предъявили ему серьезные претензии. И по этой причине
Улитин одно время скрывался за границей — и в течение этого времени, видимо,
пытался так или иначе уладить этот вопрос. Однако через три месяца после
возвращения из-за границы скончался при странных обстоятельствах — а имеющиеся
факты позволяют предположить, что смерть не была естественной...
Главный хмыкнул, переводя взгляд на второго.
— Что скажешь, Миш? Искала с братвой встречи — а сама братву втемную
слила. И чё теперь?
Тот буркнул что-то неразборчивое — видно, понимая, что этот вопрос есть
не что иное, как чистой воды риторика. Да и главный, похоже, ответа не ждал.
— Чё делать будем, Юля? — произнес тем же тоном, каким обращался к
своему корешу, — судя по всему, тоже не нуждаясь в ответе. — Вот чё делать — ты
скажи? Напрягать тебя, чтоб забрала обратно то, что написала, и убрала там все
насчет братвы, — так ты, говорят, упертая, ничего не боишься, а за что
берешься, до конца доводишь. И к Коту за помощью побежишь, когда приедет, — а
Вадька близкий наш, нам его обижать не с руки. Дать тебе денег, чтоб по-другому
написала, — так ты, говорят, в такие игры не играешь, принципы, говорят, у
тебя, по понятиям по своим живешь. И вот чё делать? Ты напишешь, народ просечет
с ходу, о ком речь, — а нам на кой? Ну не нам — мы тут не при делах, это
близкие наши с Улиткой работали, о них печемся...
Он так поспешно поправился, показывая, что говорит именно о себе, что я
еле удержалась от понимающего кивка. И фразы
Я так и поняла
. Хотя — хотя,
может, этого он и хотел, такого вот спектакля?
— Не знаю, к сожалению, как вас зовут, — произнесла, видя, что он не
собирается пока говорить. — Но выход найти всегда можно. Можно изменить статью,
можно еще что-ьнибудь сделать, коль скоро ваших близких людей это так
беспокоит. Если вы мне скажете, в чем проблема и почему они так опасаются слов
о том, что Улитина убрала работавшая с ним криминальная группировка, мы можем
вместе подумать и прийти к компромиссу...
— Тут один компромисс — не пишешь ничего, и все дела! — неожиданно
выдал тот, кого звали Мишей, — категорично так выдал. — Чё покойника дергать —
в падлу это! Вот сейчас в газету свою звони, говори, мол, знающие люди тебе
шепнули, что все, что ты написала, — фуфло натуральное. На мобилу — звони!
Это было резко — даже слишком. Будь здесь Кисин — такого разговора не
было бы. Я не сомневалась, что он не самый большой авторитет в этом городе, —
но знала, что он имеет немалый вес и его уважают. И он как посредник
обеспечивал бы нормальность контакта даже в такой ситуации. А сейчас все шло
совсем ненормально, и я предполагала, что ему это очень не понравится, когда он
узнает.
— Видите ли... — Я не собиралась называть его по имени, коль скоро он
мне не представился, — и не конкретно ему адресовала свои слова, а им обоим, и
смотрела куда-то между ними. — Я не раз имела дело с теми, кого обзывают
словами
организованная преступность
, и общалась с ними исключительно на
взаимовыгодной основе. То, что говорите вы, — это не компромисс, а наезд.
Который не нужен ни вам, ни мне. Давайте позвоним Вадиму — я имею в виду
человека, который остался за него, — и пусть он нас рассудит...
— Крутая в натуре. — Миша буркнул что-то ещё, может, выругался, я не
поняла — у него нечеткая достаточно была речь. — Кота-то нет — а ты здесь. Вот
прикинь, пропадешь ты — из газеты вышла, и с концами, — и чё? Кота, короче, не
трогай — сама за свои дела отвечай!
— Да ладно, Мишань! — Главный хлопнул его по плечу — словно они играли
в доброго и злого следователей. — Компромисс — это когда всем хорошо. Вот нам
хорошо, если она писать не будет, что братва Улитку заказала, — значит, надо и
ей хорошо сделать, так, Юля? Как тебе хорошо сделать — ты скажи, сделаем...
— Я такая тупая — вот сижу, слушаю вас, а сама никак не могу понять, в
чем проблема? — Я усмехнулась, сокрушенно качнув головой. — Ваши знакомые
наверняка очень влиятельные люди — и что им от того, что я написала, что
Улитина, на мой взгляд, убили и кто, по моему мнению, его убил? Если вы мне
скажете, что они боятся милиции, я вам не поверю, — а если...
— Да есть проблема, — перебил главный, шумно прикладываясь к чашке с
уже остывшим кофе, который я отставила после первого глотка по причине того,
что он растворимый, и больше к нему не притрагивалась — равно как и к тоскливо
стоявшему передо мной пирожному. — Есть проблема. Какая — это тех людей забота,
чья проблема. А ты по делу давай — как тебе хорошо сделать?
Что ж, видно, я была права — они боялись, что им предъявит за смерть
Улитина кто-то не менее авторитетный, и серьезно предъявит. И собирались
настаивать на том, чтобы я убрала из материала вывод. Это было несложно, в
общем, — особенно если учесть, что я так и не отдала Наташке дискету. Да я даже
из сверстанной полосы уже могла его убрать, этот самый вывод, — и никто бы мне
ни слова не сказал. Мало ли что я узнала в последний момент. Да и в конце
концов я профессионал и знаю, что делаю.
Это было несложно — но мне этого не хотелось. Потому что получалось,
что все, что я могу сказать в концовке, — это то, что Улитина мог убить кто
угодно. Потому что он был всеяден и общался со всеми, потому что хотел
заработать как можно больше денег и верил в собственную неприкосновенность. Это
тоже было неплохо — но мне пришлось бы выбросить из текста историю, случившуюся
второго ноября прошлого года около семи часов утра на проселочной дороге,
ведущей к Рублевскому шоссе. А я не хотела ее убирать — она была слишком
красочной и яркой, она придавала материалу особый вкус. Куда более острый и
пикантный, чем история с попыткой подбросить ему наркотики. И без нее материал
стал бы более сухим и пресным — а с ней читатель приходил к выводу, что
разобрались с ним именно те, кому он, судя по всему, так и не отдал долг.
Конечно, встань вопрос ребром — в смысле, пойми я, что или сделаю так,
или они сделают мне плохо, — я бы просто задержала выход материала до
возвращения Кисина и пошла бы к нему. Но мне почему-то не верилось, что они
хотят меня куда-то увезти и подержать там, чтобы я стала более сговорчивой, —
или убить. Попугать, напрячь слегка — это да, но не более того. Да, они хитро
меня выманили и никто не знал, к кому я поехала и где я, — но они верили, что
материал в редакции и его можно изменить, только договорившись со мной.
— Звони и говори, что все туфта там, — вторгся в мои мысли второй, и
мобильный в кожаном чехольчике поехал по столу в мою сторону. — Давай, делай чё
сказали!
Это было хуже. Позвони я и скажи такое, это развязало бы им руки.
Наташка, конечно, сразу заподозрила бы что-то — со мной таких историй никогда
не случалось, чтобы я снимала собственный материал, — но ведь дискета была у
меня. Прочитай она написанное, сразу станет понятно, что меня заставили это
сказать, — и даже будет понятно, кто заставил, — но читать ей было нечего,
потому что я забыла отдать ей дискету. Да и что мне толку от того, что она
поймет, что меня похитили те самые бандиты, о которых идет речь в материале?
Даже будь там их имена и фамилии, толку нуль.
А вот они, получив свое, могли сделать со мной то, что сочтут нужным.
Особенно если учесть, что, судя по словам главного, Вадим меня охарактеризовал
как человека упрямого и принципиального, — а значит, они не поверят, что,
отпусти они меня просто так, я не напечатаю материал безо всяких изменений,
рассчитывая на его помощь. Не поверят, даже если я возьму деньги — я ведь их
могла вернуть потом через Кисина. А значит, если мой материал действительно
представлял для них опасность, то они могли сделать мне плохо. Очень плохо.
Если бы я согласилась позвонить в редакцию и дать отбой. Так что я не
собиралась на это соглашаться.
Я не труслива и не преувеличивала никогда опасность. И понимала, что, с
одной стороны, это глупо — силой заставлять меня звонить в редакцию, чтобы
снять материал, а потом куда-то увозить, дабы основательнее запугать или даже
убить, чтобы я точно не могла их обмануть. Но с другой стороны, я могла
предположить, что кто-то из них — скорей всего главный — спокойно прострелил ни
в чем не повинной девице обе коленные чашечки. Прострелил, зная, что увечит ее,
— но об этом не думая. Конечно, она в его глазах была обычной шлюхой, которая
спит с мужиком ради денег, — но дела это не меняло. И даже ухудшало —
показывая, что он способен на все, если для него это важно.
Я как-то не особо задумалась тогда, в Крылатском, над услышанным — а
вот сейчас задумалась. Сказав себе, что только очень дерзкие люди могли
организовать Улитину засаду на дороге, на которой вот-вот мог появиться кто-то
еще. Только очень дерзкий человек мог поехать туда лично для беседы с Улитиным
— ведь обычно ограничиваются тем, что посылают простых исполнителей. А с
банкиром беседовал сам босс, не побоявшись приехать лично. И лично прострелил
улитинской любовнице колени — не опасаясь, что Улитин его заложит потом. Видно,
слишком сильно банкир его задел — видно, о слишком больших деньгах шла речь,
раз человек очень большого калибра, человек, контролировавший президента одного
из крупнейших банков страны, пошел на риск.
Мой случай тоже мог оказаться важным — если он опасался, что моя статья
может ему повредить. А значит, со мной могли поступить как с Соболевой — почему
нет? Отвезти сейчас куда-нибудь за город и прострелить колени, сообщив
предварительно, что, если я расскажу кому-нибудь об этом, мне потом прострелят
голову. Зная, что этот беспредельный поступок напугает меня так, что я никому
ничего не скажу. Ну разве кроме Кисина — с которым они могут договориться,
потому что живут в одном мире.
Мне не понравилось то, о чем я подумала, — просто со— всем. А значит,
надо было как-то убедить их, что я сделаю, так, как им надо, —и чтобы они мне
стопроцентно поверили. И речь должна идти не о деньгах — наверняка на их памяти
немало было случаев, когда человек брал деньги, а потом не делал того, что
обещал, — о чем-то другом. Вот только о чем?
— Вы меня спросили, что мне сделать хорошего? — Я притворилась, что не
слышала, что сказал Миша, — и смотрела сейчас только на главного. — Мне,
например, было бы очень приятно, если бы вы мне сказали, кто же убил Улитина, —
мне не нужна конкретная фамилия, мне нужно ваше предположение. Чтобы я могла
написать, что, на мой взгляд, больше всех в смерти Улитина была заинтересована
такая-то структура, — и как-то это обосновать...
— Говорил тебе, что она бабок не берет, а ты все — забашляем,
забашляем! — Главный хлопнул мрачного своего приятеля по плечу. — Во, Мишань,
какие люди есть — а мы и не знали. Не нужны им бабки, им главное — статью свою
написать. А ты, Юль, — у тебя мужик, что ль, богатый, раз деньги не нужны?
Коммерсант, так? Или с Котом у вас любовь? Да колись, чё ты — свои ж люди!
— Я пишу не ради денег — но ради того, чтобы донести до читателя
правду, — ответила выспренне и улыбнулась тут же, показывая, что это шутка. —
Так вы мне сделаете хорошо — вы же сами предлагали?
Главный кивнул, серьезнея, погружаясь в мысли — глядя на меня
внимательно.
— Я так думаю, что это из банка того прилетело, откуда выперли его.
Улитка дел там навертел, они небось и не расхлебали еще. Да и крови им попортил
— уходить не хотел, понты кидал там только так. Тебя кончат, если против меня
пойдешь, и тебя кончат — крутой парень был Улитка. За чужой счет. Вот и
посчитались, когда утихло все...
Он посмотрел на меня с таким видом, словно осчастливил своей
информацией — словно открыл мне нечто, о чем бы я в жизни не догадалась.
— Не думаю. — В горле пересохло от бесконечного курения, и я сделала
вынужденно глоток слабого невкусного кофе. — Правда, в банке мне тоже сначала
угрожали, а потом пытались всучить конверт с деньгами — но не думаю. Мне
кажется, они слишком счастливы были, что все же от него избавились, —
настолько, что все его, скажем так, финансовые промашки покрыли, никаких
претензий ему не предъявляли. А кто-то, как я слышала; предъявлял...
— Во умная, а? — вставил проснувшийся Миша — было ощущение, словно он
пребывал в наркотическом забытьи, откуда выпадал периодически на пару минут,
чтобы потом вернуться обратно. — Слышала! Ей туфту гонят, а она слушает!
Главный поднял ладонь успокаивающе, останавливая его.
— А что еще слышала? — поинтересовался спокойно, словно не о нем шла
речь. — Ты давай-давай — все свои...
— Что слышала — то и написала. — Я снова подчеркнула, что статья лежит
уже в редакций. — Слышала, что кто-то — может, ваши близкие люди, а может, и
нет — предъявлял ему претензии по поводу своих денег, а он не отдавал. Слышала,
что вроде бы даже ему засаду устроили — вроде девица пострадала, которая с ним
была. Этого точно не знаю — но слышала. Зато знаю, что он после той истории за
границу сбежал — а потом появился. А через три месяца...
Мне не хотелось подставлять ту, которая рассказала мне все это, — так
что пришлось ограничиться тусклой размытой картинкой. На главного в тот момент
я не смотрела. Я знала, что это правда, — то, что она мне рассказала. И видеть
его реакцию мне было ни к чему.
— Да мало ль кому он должен был! — Главный хмыкнул, словно удивляясь
моей наивности. — Да Улитке столько народа могло предъявить! Деловой был
Улитка, много чего творил — да любой мог предъявить, отвечаю. И кончить мог
любой. Что Улитка к телкам неровно дышит, все знали. Тут делов-то — телку ему
подсунь, и все. Или ту обработай, с которой он сейчас...
Главный замолчал — возможно, считая, что дал мне именно то, что мне
нужно. Значимо замолчал — будто показывая, что сказал все, что собирался, и
больше я от него ничего не услышу.
— Значит, вы хотите, чтобы я убрала слова о том, что его скорее всего
убили криминальные структуры, потому что он им должен был деньги. — Это не
вопрос был, и я заменила вопросительную интонацию на утвердительную. — И
написала, что к нему были претензии у большого количества самых разных людей,
любой из которых мог...
— Да вообще писать не надо! — запел свою любимую песню Миша, но главный
коснулся его плеча, заставляя его умолкнуть.
— Правильно поняла, Юля, — так и надо написать. Ну, хорошо тебе стало?
— А с чего? Вы у меня отняли такую версию, а взамен ничего не дали! — Я
улыбнулась чуть пошире, стараясь, чтобы атмосфера в этом кабинете стала как
можно более теплой и дружественной. — Но это не важно. А вот вы мне скажите...
как вас зовут — а то некрасиво получается...
— Олегом меня зовут. — Он ухмыльнулся, мотнув головой, показывая, что
не ждал вопроса и ответил на него чисто автоматически. — Олег. Теперь хорошо?
Если честно, мче стало не слишком хорошо. Потому что мне показалось,
что я знаю это лицо, — не узнай я его имени, не вспомнила бы, но когда узнала,
память услужливо подсунула фотографию, виденную в одной книге, посвященной
оргпреступности. Там такой же невысокий и массивный был мужик, и такие же глаза
небольшие, и маленький рот, и нос чуть вздернутый — и волосы тоже темные и
стриженные коротко. И подпись под фотографией я помнила.
Олег Уральцев, он же
вор в законе Урал, во время последнего задержания на воровской сходке в 1996
году. Урал — один из влиятельнейших славянских законников, действующих на
территории Московского региона
.
Не то чтобы это что-то меняло в корне — но в любом случае узнавание не
вызвало у меня особой радости. Потому что я поняла отчетливей, чем прежде, что
все происходящее не следует воспринимать слишком легко — и раз он встретился со
мной лично, значит, у него есть для этого веские основания. И мне следует быть
поосторожнее. Хотя я и так уже сказала больше, чем нужно, — не зная, с кем имею
дело, и рассчитывая на заступничество Кисина. А здесь оно мне вряд ли могло
помочь.
— Да, Олег, спасибо, — ответила задумчиво. — Большое спасибо.
Я чувствовала, как поселившееся внутри противоречие раздирает меня
надвое. С одной стороны, мне надо было сейчас вести себя так, чтобы меня
поскорее отпустили, — и я готова была выполнить их требование, тем более что
для этого не надо было принципиально менять материал, даже историю с аварией
можно было оставить, только концовку надо было подработать немного. Так, как он
этого хотел.
В конце концов, с людьми такого уровня я еще не сталкивалась — разве
что заочно, черт знает, кто стоял за теми, о ком я писала свои материалы. Но
сейчас была очная встреча, и я понимала, что моя статья угрожает его интересам
— и ради своих интересов он, несомненно, готов на многое. А как он действует, я
уже знала.
Но с другой стороны, мне жутко хотелось его разговорить — и, может
быть, узнать то, чего я не знала еще. Я никогда не отличалась безрассудной
смелостью — да и глупо было бы рисковать собой ради пары фраз в материале,
которые лично мне ничего не дадут, зато из-за них я многое могу потерять. Но...
— Я вас поняла, Олег. — Я допила холодный кофе, философски посмотрев на
пирожное. Пообещав ему, что съем его, если все пойдет так, как мне надо. А если
плохо пойдет, то тоже съем — мне ведь нужна будет компенсация. — Я уже не могу
снять материал — он заявлен давно, и мое начальство в курсе. У меня, между
прочим, был конфликт с
Нефтабанком
, куда я приезжала за информацией, так что
руководство в курсе событий. Так что снять его я не могу — но могу сделать то,
о чем мы с вами договорились. И в материале будет сказано, что Улитина мог
убить кто угодно. Но...
Я посмотрела ему в лицо, встречая его взгляд.
— Но получится глупо — потому что эта фраза не означает, что его не
могли убрать те ваши близкие люди, о которых вы говорите. Если кто-то знает,
что у ваших близких людей были к нему претензии, то все равно подумают на
них...
— Во замутила! — буркнул Миша, по-прежнему не сводивший с меня глаз. —
Так замутила, что вилы, в натуре. Написали ж, что помер, от сердца помер, — не,
давай мутить! Туфтогон какой-то про трусы написал — сосед-придурок ему по ушам
проехал, он и схавал, — так и чё, фамилии ж не было даже! И все, не рыпался
никто! А эта замутила! Звони давай в газету — говори начальству, что туфта-все!
Я подумала, что он слишком осведомлен насчет истории появления в
Сенсации
перепелкинского материала — а значит, проломленная голова
перепелкинского соседа на их совести. И я совершенно зря грешила на
Бетта-банк
. И ведь знала, что никому в этой чертовой
Бетте
смерть Улитина
не нужна — он ничего там не решал и никому не мешал, — но история с охранником,
которого хотели заставить замолчать, меня смущала.
Зато теперь все становилось на свои места,
Бетта
тут была ни при чем
— заткнули ему рот эти люди. Наверное, предупредив перед тем, как проломить
голову, что в следующий раз ее оторвут. Потому что им надо было, чтобы Улитина
по-прежнему считали умершим от сердечного приступа. Потому что они его убили —
или, наоборот, не трогали и очень не хотели, чтобы подумали на них.
— Погоди, Миш! — Уральцев, может, и не понял, что его напарник выдал
мне кое-что, — но в любом случае очень веско его заткнул, чего не делал раньше.
Он останавливал его и до этого, но более мягко, видно, они и вправду играли в
хорошего и плохого — а теперь плохой свою роль уже отыграл и реплик по сценарию
у него больше не было. — И чт
...Закладка в соц.сетях
