Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...о ли? Ни в кабак не пойти, ни еще куда — да в тачку усаживать
надо как инвалида. На кой, когда здоровых толпа и каждая под богатого мужика
лечь готова? Дело нормальное, я без претензий...
Я покачала головой, изображая сострадание — абсолютно неискреннее, мне
не за что было ее жалеть.
— А врачи... Я хочу сказать, вы же за границей лечились вместе с ним,
неужели там ничего не могли сделать?
— А ему-то от чего лечиться, он в порядке был! — Теперь пришел ее черед
удивляться, только в отличие от меня без притворства. — А я здесь лечилась. По
высшему уровню все — получше, чем на Западе. Колени заново сделали — ходить вот
могу. Говорят, месяца через три все в норме будет — у меня ж процедуры все
время, упражнения на разработку суставов, и человек ко мне оттуда приезжает
постоянно. Андрей же денег им вперед загнал, за лечение-то...
Я кивнула глубокомысленно — думая про себя, что, выходит, после аварии
Улитин уезжал за границу совсем не лечиться, хотя сообщал всем обратное. Это
ничего не значило, конечно, — может, он отдохнуть решил после истории с
Нефтабанком
, тем более что у него там собственность была, за границей. Но в
любом случае выходило, что он остался цел и невредим — а вот ей не повезло.
— А вы уверены, что та авария была случайностью? — Мне показалось, что
ей не нравится мой вопрос, но это была ее проблема. — Ведь почему-то Улитин
милицию не вызы-' вал — и
скорая
к вам не приезжала. Может быть, это было
подстроено, как вы думаете, Ира?
— Мне откуда знать, кого он вызывал? Мне не до того было. — Она точно
ощущала "себя неуютно, потому что снова закурила, хотя только что потушила
сигарету. И старалась не встречаться со мной глазами, глядя в сторону. Хотя,
возможно, ей просто неприятно было вспоминать ту историю. — Да и что ее
вызывать, ментовку, — он меня скорей торопился в больницу отвезти. У него
знакомых много было спортсменов, вот он меня в больницу и повез, где звезд
всяких лечат от травм.
— На чем повез? — Я изобразила недоумение. — Ведь машина разбилась?
— Та разбилась — он позвонил, другую пригнали. Охране позвонил — и все
дела. — Она быстро взглянула меня, но на лице у меня было простое
любопытство—по нему нельзя было сказать, что я намеренно загоняю ее в ловушку.
— Да не помню я—у меня колени раздроблены были, я.сознание потеряла. В больнице
уже очнулась...
Я не могла объяснить, почему прицепилась к той аварии. Разговор на эту
тему ее напрягал, и я рисковала тем, что она вообще прекратит со мной
беседовать. Мне следовало бы оценить, что она, узнав, кто я, не начала орать,
психовать и требовать, чтобы я ушла, — и значит, надо было вести себя
соответственно, избегая говорить о том, что ей неприятно. Но я как идиотка
вцепилась именно в этот эпизод — тупо так, по-бульдожьи. Как стоматолог-садист,
несмотря на просьбы пациента прекратить, упорно ковыряющий больной зуб — хотя и
знает при этом, что пациент сейчас сбежит и лишит его гонорара.
Дело тут было не в моей тупости — я придерживалась бы высокого мнения о
своих умственных способностях, даже если бы его не разделяли окружающие. Дело
было в том, что я чувствовала, что тут что-то не так. Хотя бы потому, что ей не
нравилась тема. И, если честно, мне казалось странным, что Улитин, в аварии не
пострадавший, смотался за границу якобы для лечения, оставив ее тут. А потом
вообще ее бросил — хотя лечение оплатил вперед. Словно покупая ее молчание.
— Ира, а вы ведь знаете, что это совсем не случайность была. — Я
произнесла это уверенно, твердым голосом, показывая, что любезности кончились.
Все равно она не соби-. ралась мне ничего рассказывать по делу — а подробности
их романа мне были малоинтересны. Так что если я ошиблась насчет того, что она
о чем-то умалчивает, — то в любом случае ничего не теряла. Да, разговор на этом
должен был завершиться — так он ведь толком и не начинался. Конечно, будь у
меня еще час, возможно, я бы вытянула из нее что-то — но сейчас готова была
поставить на карту эту туманную перспективу. — Вы это знаете — и кто мог убить
Улитина, вы тоже знаете. Я не утверждаю, что вы знакомы с той девушкой, которая
была с ним в машине в тот вечер, — но что ему угрожало что-то и кто-то, вы в
курсе. Поверьте, я и сама примерно представляю, кто это мог быть: либо кто-то
из
Нефтабанка
, либо бандиты. Прошлым летом на юбилее банка он людей приглашал
авторитетных — помните? То, что у них были деловые отношения, я знаю, — и
очевидно, что они могли испортиться из-за того, что он не хотел уходить из
банка, или из-за того, что ушел. Вы не помните, кстати, как их звали — Улитин
ведь вам точно говорил, кто они и откуда...
— Я же тебе сказала — не говорил он со мной о делах! — На лице ее
появилась не просто злость, но даже ненависть. — А знакомых у него столько
всяких было — я их всех помню, что ль? Он, может, и с Ельциным знаком был — мне
откуда знать, он же меня с собой не везде таскал. А когда таскал и разговоры
были по делу, без меня говорил. И все. А сейчас ты иди, слышишь, — ко мне скоро
народ припрется. Тебе ж проблемы не нужны — ну и иди. Думаешь, с Андреем
разошлась, так я теперь одна, что ли? Ты еще полчаса посиди, человек ко мне
приедет — вот он тебя спросит, что ты за журналист и чего мне тут мозги
трахаешь! И адвокат у меня есть — не то напишешь, разберутся с тобой! Вали на
х...й, слышишь?!
Это было лишнее, это было слишком грубо и до беспомощности
неубедительно — но я понимала, что она ищет любой способ от меня избавиться. Я
действительно приперлась без приглашения, меня тут не ждали и не хотели видеть
— я напоминала о неприятных минутах и днях и еще требовала информации. И ей
очень хотелось, чтобы я ушла. Тем более что она умалчивала о чем-то — наверняка
умалчивала, именно потому и разозлилась так. Но я не могла уйти без результата,
офаничившись предположениями и сомнениями, — я должна была использовать все
методы убеждения.
— Туда — всегда с удовольствием. — Я улыбнулась ей мягко, и ее злость
прошла сквозь меня, не встретив ожидаемого сопротивления, сразу ослабнув. — Вы
очень добрый человек, Ира. И потому мне очень жаль, что я вас огорчила, — и
жаль, что вы мне не помогли. Жаль, что вы не хотите анонимно — а-но-ним-но —
помочь мне в расследовании убийства человека, который долгое время был вашим
любовником и кое-что для вас сделал, хотя бы в материальном плане. Возможно,
вам стало на него плевать после того, как он вас бросил...
— Да, плевать, плевать! — Ее бесило, что я не иду на конфликт, ей
хотелось, чтобы я тоже разоралась, а потом хлопнула дверью. — Плевать, усекла?
Да, год почти трахались, да, бабки давал, хату и тачку купил, и еще всего — так
он и других потрахивал на стороне, усекла? Все, вали, если проблемы не нужны...
— Хорошо, Ира, я пойду, — произнесла вежливо, вставая. — Обещаю через
неделю прислать вам по почте номер газеты. И обещаю, что там будет ваша
фотография и ваши имя и фамилия. И упоминание, в каком университете вы
числитесь. А еще там будет сказано, что вы знаете, кто убил Улитина, но боитесь
об этом сказать. Да, адрес ваш я, кстати, тоже дам — на всякий случай, если кто
заинтересуется. Милиции интересно будет с вами пообщаться — а может, и еще
кому...
Я очень медленно это сказала, подчеркивая каждое слово. И взяла паузу,
глядя ей в глаза. А потом повернулась и медленно пошла в сторону холла.
— И кому же со мной интересно пообщаться будет — кроме милиции? — В
голосе был злобный сарказм. — Думаешь, деньги мне присылать будут как жертве
несчастной любви? Давай, печатай адрес — на процент тебя возьму...
Я остановилась, не дойдя пары шагов до двери, — признаюсь, я очень
неспешно шла, почти по-черепашьи, как бы любуясь напоследок ее квартирой,
обозревая все вокруг, на самом деле ожидая ее реплики. И, услышав ее,
повернулась, хотя и не сразу, как бы раздумывая, стоит ли отвечать. И
посмотрела на нее устало.
— Нет, Ира, — я думаю, к вам человека пришлют. Пришлют те, кто в курсе,
что вы можете кое-что знать. Кстати, говорят, Улитин остался кучу денег должен
конкретным людям — так что за долги его могут квартирку у вас изъять и прочие
его, так сказать, дары. А если они прочитают, что у вас есть свое мнение насчет
того, кто мог его убить, — боюсь, что могут изъять и кое-что другое. По
сравнению с чем потеря квартиры покажется пустяком...
Мне хотелось бы сказать, что она замолчала убито, поникнув головой. Но
это, увы, было не так. Потому что она начала. ругаться — буквально взорвалась,
разбрызгивая по огромной студии осколки матерных слов, употребляемых с чувством
и весьма грамотно. Но я была уже в холле, скрывшись от них, пережидая
артобстрел, — а они свистели бесплодно по комнате-студии, впиваясь в стены и
рикошетя — но не достигая той цели, ради которой были пущены в полет.
Мне было жаль, что вышло именно так — потому что я ждала другого. Я
ждала, что она все оценит и меня остановит. Она ведь не знала, что угроза моя
пуста — что мои принципы мне не позволят поступить так с ней, даже если она
этого заслуживала. Но у нее, такой спокойной, холодной и наверняка расчетливой,
наверняка точно знающей, чего она хочет от жизни, эмоции возобладали над
рассудком.
Я должна была дать ей последний шанс. То есть последний я уже давала,
так что это был, если можно так выразиться, послепоследний. И я, надев пальто и
посмотрев на себя в зеркало, пошла обратно, остановившись на пороге студии, в
которой уже воцарилась тишина.
— Я очень сожалею, что так получилось, Ира. — Я говорила искренне, и
мне хотелось верить, что она это почувствует — если вообще способна сейчас
что-либо чувствовать, кроме ненависти ко мне. — И несмотря на ваши угрозы и
вашу ругань, мне не хочется писать то, о чем я вам сказала. Но вы не оставили
мне выбора...
Она молчала. Сидела в своем кресле, большом и красном, и курила нервно,
не глядя на меня, — и не собиралась ко мне поворачиваться. И я, подождав пару
минут, развернулась и двинулась к входной двери. Намеренно долго копаясь с
тремя достаточно хитрыми, но, увы, не сейфовыми замками, специально издавая как
можно больше шума. Не услышав за их металлическими звуками ее шагов.
— А если расскажу — между нами останется?
Я буквально застыла, услышав вопрос, я ведь не знала, что она вышла
сюда за мной.
— Ни моего имени, ни фото, ни адреса — ничего не будет? А гарантии
какие?
— Не будет ничего, — ответила тихо, судорожно думая, как быть с
переданным мне Середой документом о покупке квартиры, который сбиралась
поместить в газете, — и решая, что в принципе можно обойтись без него, просто
упомянуть, что он у меня есть. Потому что слово надо держать. Обманешь одного —
обязательно обманешь другого, и пусть об этом, может, никто и не узнает, но
я-то буду знать. — Что касается гарантий — то их, разумеется, нет. Кроме моего
слова. А если вы меня спросите, можно мне верить или нет, я вам отвечу, что
можно. Потому что я не заинтересована в том, чтобы вам было плохо, — назову я
ваше имя или нет, за статью мне заплатят одну и ту же сумму. И между прочим,
денег за молчание я у вас не прошу. Нет у меня никакой выгоды, понимаете, Ира?
Я надеялась, что это она поймет — типичная представительница молодого
поколения, высокопарно выражаясь, дитя материального века. В том, что касается
морали, — не поймет. А в том, что касается выгоды, — должна.
— Ладно, пойдем обратно в комнату. — Дитя материального века, быстро
просчитав все на внутреннем калькуляторе, кажется, сделало наконец свой выбор.
— Чай еще будешь?
— Конечно! — откликнулась с энтузиазмом, хотя мысль о глотке бурды
странного цвета и вкуса вызвала у меня отвращение. — Чай просто фантастический
— обязательно буду...
20
— Это Юлия Ленская из
Молодежи Москвы
. — В трубке пищало и скрипело,
как это периодически бывает, когда звонишь на мобильный. Но я успела разобрать,
что тот, кто мне ответил и поинтересовался моей персоной, — это совсем не тот,
кто мне нужен. — Я могу услышать Вадима?
— А... — Обладатель этого голоса явно меня знал — в-смысле, видел или
обо мне слышал. — Слушай, он в конце месяца только объявится, по делам улетел.
У тебя что срочное? Проблемы, говорю?
Это было приятно — то, что он интересуется моими делами. Я, впрочем, не
сомневалась, что вся кисинская бригада знает о моем существовании, — иметь
своего человека в такой газете, как наша, престижно. Хотя я не выполняю заказы
братвы, я только помогаю, если просят и если вижу, что просьба нормальная и
выполнить ее можно. Но все равно считаюсь своей — и, судя по его вопросу, все
кисинские люди знают, что, если у меня проблемы, мне надо помогать.
— Да нет, спасибо, все в порядке. — Я поколебалась, раздумывая, не
сказать ли ему, что Кисин обещал меня кое с кем свести и я хотела узнать,
говорил ли он с теми людьми. Но это был не телефонный разговор, а к тому же
Кисин и не обещал ничего конкретного. — Я тогда перезвоню...
— Лады, — легко согласились на том конце. — Удачи. Я хмыкнула, кладя
рубку на рычаг. Пожелание удячи было не совсем уместным — по крайней мере с
моим расследованием удача мне больше не требовалась, — но все равно приятным.
Тем более что я собиралась засесть сегодня за материал — и в понедельник его
сдать. Потому что встречаться больше было не с кем, да и выяснять в принципе
нечего. Все уже и так было понятно. И то, что Кисин мне не перезвонил насчет
тех людей, только подтверждало, что я сделала правильный вывод. Да к тому же
нельзя было исключать, что он и не собирался с ними связываться — потому что
знал или подозревал то же, что сначала подозревала, а теперь уже точно знала я.
На часах было восемь тридцать пять — я проторчала у моей новой подруги
в Крылатском почти три с лишним часа, вернувшись домой только к семи. И вот уже
больше часа слонялась из комнаты в комнату, меряя шагами небольшую свою
квартиру. Приехала, приняла душ, надела любимый домашний халат и начала шляться
взад-вперед бессмысленно, периодически закуривая в одной комнате и туша
сигарету в другой. Ощущая легкую дрожь внутри, не дававшую сидеть на одном
месте.
У меня всегда такое состояние, когда сбор фактуры закончен и пора
садиться за материал. Ненавижу слово
ман-драж
— поэтому то, что со мной
происходит вот уже в тысячный, а то и в десятитысячный раз, я называю
возбуждением
. Самое точное слово — даже если учесть, что обычно его
употребляют в сочетании со словом
сексуальное
.
Особенно если это учесть. Потому что написание материала очень похоже
на секс. Потому что я буквально сливаюсь с компьютером, и голова отключается, и
все происходит на подсознании — которое заставляет меня делать нужные движения,
в смысле, выстраивать материал так, как надо, и вставлять тот или иной факт в
тот или иной абзац.
Я действительно не отдаю себе отчета в том, что делаю. И время за
компьютером пролетает незаметно, и руки сами бегают по клавишам, и образы
рождаются сами по себе, и слова как бы самостоятельно складываются во фразы и
предложения. А меня нет, я вся в процессе, я отдаюсь ему целиком и полностью, в
нем растворяюсь. А когда дело подходит к концу — это как приближение оргазма.
Которое торопишь и в то же время оттягиваешь.
А потом на белом экране появляется многоточие — точку я ненавижу, она
слишком финальна для меня, слишком категорична, — и все кончается. Дрожь еще
есть, конечно, но она уже спадает, и написанное читается уже отстранение, как
чужой какой-то текст. А потом палец вдавливает клавишу, и экран гаснет. И
внутри пустота, потому что все кончилось.
Творчество — процесс странный. Если это призвание, а не ремесло, если в
процессе не участвует голова. Один извeстный скульптор, у которого когда-то
давным-давно брала интервью, сказал мне интересную фразу — что сам никогда не
знает, что у него в итоге получится, потому что это материал его ведет вперед.
Глина, гранит, дерево — они ведут, но не мозг. А у меня это больше похоже на
секс с идеальным партнером. Такой своеобразный секс — потому что когда все
кончилось, нет никакого желания тут же повторять еще. Слишком полной была
отдача, слишком мощным оргазм.
Но сейчас было восемь тридцать семь — а за компьютер я обычно садилась
в одиннадцать, а то и в двенадцать. Отключала телефон, чтобы никто не отвлек, и
садилась — и максимум через два часа, выплеснув все, что было внутри, вставала,
испытывая полное опустошение. С тоской думая, что надо еще раз прочитать текст,
чисто на случай опечаток, потому что, кроме орфографии, я никогда ничего не
правлю — свято веря, что то, что выплескивается подсознательно, куда лучше
того, что можно придумать осознанно. И что первый шаг, в смысле первая версия
написанного, всегда самая верная.
Если честно, я ненавижу читать текст во второй раз — и хорошо, что в
компьютере есть автоматическая правка, которая сама скачет по тексту, выделяя
слова с ошибками. А так возникает ощущение, словно смотришь плохую копию совсем
недавно виденного на большом экране фильма. Там все ярко было и красиво,— а тут
картинка прыгает, и краски тусклые, и звук плывет, и в сюжете вроде бы не все
гладко.
Когда я начинала работать в газете, я умудрялась собственные материалы
перечитывать раз по десять, прежде чем их сдавала, — все к совершенству
стремилась. Пока не поняла, что если это творчество, то писать надо только один
раз — что называется, набело. И ни в коем случае нельзя перечитывать ни сразу,
ни на следующий день, и вылеживаться написанному нельзя давать, даже если
материал не срочный, — лучше сразу сдать. И вот уже лет семь именно так я и
поступаю. Раньше вообще на машинке печатали — волей-неволей потом еще раз
просмотришь. А с тех пор как я купила себе компьютер, все стало куда удобней.
Напечатала, проверила ошибки, перегнала на дискету и ее и принесла в редакцию —
даже распечатывать ничего не надо.
Я поискала взглядом пачку
Житана
и случайно уткнулась глазами в
стоящий в углу спальни электронный будильник — специально поставила его в угол,
чтобы он действительно будил. Поставишь его прямо у постели — все, беда:
выключишь автоматически, когда зазвонит, и снова заснешь. А так пока встанешь,
пока дойдешь, есть время проснуться и сказать себе, что пора вставать. Я,
правда, проклинала его частенько по утрам, когда он вырывал меня из сна, — но
все равно оставляла в углу, и он посверкивал оттуда злобно ярко-зеленым
экраном, на котором жирными восклицательными знаками высвечивались четыре
цифры. Сейчас — двадцать сорок одна.
Садиться работать было рано — но и заниматься ничем другим я не могла,
потому что у меня уже начался подготовительный период. Это когда в голове
бродят мысли по поводу материала, идеи всякие рождаются по поводу входа, или
концовки, или заголовка. И сменяют друг друга размытые картинки тех встреч и
событий, которые должны лечь в основу статьи. И голоса вспоминаются, и 22
— Ну здравствуй, Юля. — Мужик, сидевший во главе стола в этой комнате,
оказавшейся не чем иным, как ресторанным кабинетом, не встал, игнорируя, как
принято сейчас, правила хорошего тона. И слова его звучали не слишком
приветливо и вежливо — скорее устало и безрадостно. — Чего ж ты — вопросы
задаешь, любопытство проявляешь, людей тревожишь, а сама бегаешь так, что не
найти? Несерьезно...
В этом было нечто угрожающее — в равнодушно произнесенной фразе.
Слишком подчеркнутым было равнодушие, слишком медленно произносились слова, и
паузы между ними были намеренно затянуты. Хорошо знакомая мне манера — потому
что мне не раз доводилось общаться с такими, как он, с представителями того же
мира. Говорить с которыми, не имея опыта, всегда очень тяжело — потому что они
навязывают свой темп беседы и, кажется, полностью игнорируют то, что ты
говоришь, и перебивают в тот момент, когда сочтут нужным, и твердят свое, даже
если ты приводишь им доказательства своей правоты, даже вопреки логике. И
усталое равнодушие очень обманчиво — потому что под ним всегда кроется угроза,
даже если собеседник улыбается, и надо четко вычислить тот момент, когда
ситуация становится по-настоящему опасной.
— Я не бегаю — а работаю. — Ответила негромко, делая шаг и другой к
столу. Садясь на ближайший ко мне стул, но не напротив того, кто меня, так
сказать, приветствовал — ненавижу сидеть спиной к двери,. — а с краю. — А раз
найти не могут — значит, плохо ищут.
Я улыбнулась, смягчая резкость слов. Именно ему улыбнулась, главному —
наверное, он был главным, раз начал разговор, — смотревшему на меня как бы без
интереса. Здоровому мужику лет сорока, в черном пиджаке и черной водолазке, со
здоровым золотым браслетом на одном запястье и массивными золотыми часами на
другом. Кстати, весьма приятному внешне. Лицо, правда, было чересчур круглым,
показывающим, что у его хозяина есть проблемы с лишним весом, — но я сказала
себе, что он скорей всего бывший спортсмен, набравший вес после того, как
бросил регулярные тренировки.
А вот второй, сидевший сбоку от главного, показался мне куда более
стремным — худой, лет сорок пять, наверное, хотя, может, просто поизносился
сильно, и глаза пустые, как у наркомана, и лицо такое стертое и размытое, без
определенных черт. И костюм на нем был жутко старомодный и однотонный к тому же
— создающий впечатление, что он только сегодня утром вышел из зоны и в
ближайшем сельском магазине прибрел себе висевший там лет десять костюмчик. А
белая рубашка с совсем не подходящим под светло-голубой пиджак черно-белым
галстуком только дополняла эту картинку. Как и переброшенный через спинку
соседнего стула плащ из весьма невзрачной кожи, словно с оптового рынка.
— Пепельницу можно? — поинтересовалась, выкладывая из сумки сигареты с
зажигалкой. Не то чтобы я намеренно наглела — но мне всегда казалось, что с
такими так и надо себя вести. Уверенно, но одновременно приветливо — и
желательно кося под дуру. Совершенно не видящую угрозы там, где должна ее
видеть, — и потому не пугающуюся, хотя по замыслу ее собеседников следовало бы.
Пепельница была одна — и стояла между ними. И главный покосился на нее
задумчиво, а потом поднял глаза на второго.
— Миш, Кольку скажи, чтоб у халдея пепельницу взял, — произнес тихо,
показывая, что я не ошиблась насчет того, кто тут старший. — И кофе пусть
притащит. Ты, Юля, кушать хочешь? Торт, может, к кофе — тут торты свои, сами
делают...
Я понимала, что под словом
торт
он имеет в виду пирожное, — и
отказываться не собиралась, хотя сильно сомневалась в кулинарных способностях
местного персонала.
Наверное, есть сладкое было немного неуместно в этой ситуации, но я
кивнула — и бесцветный, оказывается, откликавшийся на имя Миша, пошел к двери,
выйдя за нее и что-то там бормоча неразборчиво. И тут же вернулся.
Мы молчали — сидели и молчали в ожидании кофе, словно без этого
разговор был невозможен. Не скажу, чтобы меня изучали все это время, пытаясь
определить, кто я такая, — но я чувствовала на себе Мишин взгляд. Пустой взгляд
бледно-голубых глаз — не сверлящий, но давящий тупо. И закурила, сильно
затянувшись и выдохнув белое облако густого дыма — не рассчитывая, впрочем,
укутать себя этим дымом и укрыться от адресованных мне взглядов.
В дверь стукнули буквально через пять минут — и вошедший с подносом
водитель сгрузил в центр стола чашки с кофе и блюдечки с внушительных размеров
пирожными непонятного свойства, напоследок плюхнув перед мной простенькую
черную пепельницу. И удалился, предварительно уронив не оцененную никем фразу
про двадцать баксов на чай и не получив ни денег, ни ответа.
— Так чего ты. Юля, Улитке спать спокойно не даешь? — Главный подождал,
пока я глотну кофе, и только потом задал свой вопрос. — Помер и помер — а ты
стараешься, землю роешь, пыль во все стороны. Ты не на ментов трудишься, часом?
— Милиция, между прочим, никакого дела не открывала — насколько я знаю
...Закладка в соц.сетях
