Жанр: Детектив
Вольный стрелок
...довлетворения. И я, получая от него внезапное предложение сходить
куда-нибудь в ресторан и поговорить о работе, понимала, о чем речь, но всегда
соглашалась с удовольствием — я была совсем не против вспомнить что-то, что
оставило очень приятную память о себе.
При этом у меня, естественно, были другие мужчины, с некоторыми из них
были более-менее продолжительные отношения, вплоть до двух-трех месяцев даже, и
как-то раз я чуть не вышла замуж — вот уж был бы идиотизм, с моей-то работой,
— но тем не менее, получив очередное приглашение, я соглашалась. И у меня даже
мысли не возникало о том, что вечер и ночь с Сережей - это измена тому, с кем
я встречаюсь сейчас. Потому что с ним все началось очень давно и редкими
встречами я отдавала дань прошлому, никак не затрагивая свое настоящее. .
В последний раз он сделал мне предложение примерно три года назад,
осенью 95-го. Вскоре после того, как попросил меня сводить в вендиспансер на
обследование приглянувшуюся ему девицу. А через несколько дней, оказавшись со
мной наедине, произнес с шутливым упреком, что я совсем не забочусь о главном
редакторе, раз не указываю ему на ошибки и позволяю делать неправильный выбор.
И что он, можно сказать, пострадал морально из-за того, что я его , не
остановила — как будто я бы стала давать ему советы! — и с меня причитается
компенсация.
Тут-то я ему и сказала, что стала слишком стара для таких забав. И что
в редакции полно молодых девчонок, для которых внимание главного редактора
будет фантастически лестным. А я, увы, уже гожусь только для написания
материалов — и вынуждена это признать, хотя это и ужасно обидно.
Не знаю, почему я так ответила — то ли слова его мне чем-то не
понравились, то ли причина была в том, что в тот день по кое-каким
обстоятельствам я могла делать то, чего он хотел, с определенными
ограничениями. То ли в какую-то долю секунды я сделала вывод, что с этим пора
кончать, потому что мне это больше неинтересно. Так что четкой причины не знаю
— но об ответе ни разу не жалела.
А он, кажется, подумал, что слова мои означают, что я собираюсь замуж —
и не хочу изменять будущему мужу. Потому что через пару месяцев вдруг ни с того
ни с сего поинтересовался, не надумала ли я заиграть собственную свадьбу и
избежать ее отмечания в реакции. А я, не поняв сразу, о чем речь, тем не менее
среагировала достойно — неопределенно качнув головой и выдавив нечто
неконкретное. Видимо, оставив его при том же мнении, при котором он и
находился.
Замуж я, понятно, не собиралась — а вот он женился где-то год назад
черт знает в какой раз. И до сих пор пребывает в браке. И, насколько мне
известно, приключений на стороне не ищет — то ли любовь у него с женой, то ли
постарел и утратил интерес к частой смене партнерш. Но тем не менее отношения у
нас остались очень хорошие — безо всякого секса. И мне приятно вспомнить о том,
что между нами было, — как в этот момент, когда он разговаривал по телефону, а
я сидела напротив, посматривая на него искоса. И вынырнула из воспоминаний о
совместном нашем прошлом, как только он положил трубку — а потом, посмотрев на
меня со значением, набрал какой-то номер.
— Шульгина из горкома помнишь — он у нас большой банкир нынче. —
Главный подмигнул мне, тут же отворачиваясь. — Шульгина. Воробьев спрашивает.
Сергей Воробьев,
Молодежь Москвы
. Паш, привет, это Сергей — как жизнь? Да,
мне передавали — в Лондоне я был, дела. Надо бы пообедать как-нибудь — в конце
этой недели или в начале той пойдет? Ну и ладненько...
Шеф сделал паузу, подтягивая к себе ежедневник, листая его деловито.
— Пятница или понедельник — тебе как удобней? Вторник? Давай во вторник
— записал, да. Слушай, что хотел спросить — у тебя с
Нефтабанком
как контакт,
есть? Да тут спецкор мой ко мне приходила, на
Нефтабанк
жаловалась — а по
ассоциации про тебя и вспомнил. Ну да — банк, банкиры, Шульгин. Дай, думаю,
позвоню, узнаю, как Пал Иваныч поживает.
Нефтабанк
? А, да мелочь. Ты Улитина
знал — умер недавно? У меня спецкор про него материал делать начала — девушка
серьезная, источники свои есть, накидали там фактов. Но спецкор мой человек
грамотный, к слухам осторожно относится, вот и подумала подъехать туда,
побеседовать о покойном — он же у них первым президентом был. А пресс-служба в
отказ. Нет, статья все равно будет — просто напишем, что они от встречи
отказались, с выводами соответствующими. Не захотели встречаться — их проблема.
Все, Паш, — во вторник днем созваниваемся. Привет!
Главный повесил трубку, глядя на меня, — и я уважительно покивала, без
слов выражая восхищение. Информация заброшена — пусть я и не стала рассказывать
главному, о чем узнала, использовав его, так сказать, втемную, — и если они ее
проигнорируют, то для меня это будет лишним подтверждением в пользу того, что
они причастны к смерти Улитина. А если нет — тогда у меня появится еще один
ход, за которым, возможно, откроется еще один и еще.
— Цени! — Главный подмигнул мне, и я приложила руку к сердцу, склонив
голову в шутливом поклоне. — А теперь услуга за услугу. Там Абросимова такая у
нас работает, в отделе информации, — вот ты мне скажи, что она за человек? И в
рабочем плане, и в личном. Есть у меня на нее кое-какие виды...
Я усмехнулась внутренне. Какие у него виды на Ленку Абросимову,
худенькую блондинку лет двадцати, пишущую полные соплей и слез материалы, но
весьма щедрую на любовь, было вполне очевидно. И это при том, что я только
похвалила его за то, что он остепенился. Вот уж точно — седина в бороду, бес в
ребро.
Хотя, с другой стороны, мне следовало радоваться, что он не попросил
меня о какой-нибудь другой услуге. А эту я готова была ему оказать — точно так
же, как когда-то оказывала услуги другого рода. С тем же энтузиазмом — пусть и
в ином качестве. И при этом — без малейшего сожаления по поводу смены ролей...
14
Я проследила направление жеста, уткнувшись взглядом в кучу
разнокалиберных бутылок со спиртным. Красивых таких, несомненно, жутко дорогих
бутылок, заполнивших солидных размеров столик-каталку. И отрицательно мотнула
головой:
— Я бы предпочла кофе.
Он кивнул, выходя в соседнюю комнату, набирая короткий номер из трех
цифр — судя по всему, внутренняя связь — и отдавая кому-то распоряжение. И тут
же тоненько запищал мобильный, и он ответил, снизив голос, и, судя по шагам,
отошел подальше от меня.
Я не прислушивалась и не собиралась — при этом допуская, что разговор
идет обо мне. И вместо этого огляделась, отмечая, что дорогие здесь не только
бутылки — но и вообще все. Деревянная мебель, отделанная кожей, картины на
стенах, ящички с сигарами, витражи на окнах. Все со вкусом, без дешевых понтов
и жутко дорогое. Как и положено солидному банку.
С улицы особнячок показался мне весьма убогим. Я даже не сразу поняла,
что мне надо именно сюда, в двухэтажное здание за металлическим забором,
которому больше пристало отделять от улицы овощебазу. И, с трудом припарковав
фольксваген
в забитом машинами переулке, еще раз заглянула в блокнот, чтобы
уточнить номер дома. И даже подумала, что перепутала что-то, неверно записала.
Но и рядом не было ничего похожего на дом приемов одного из крупнейших банков
страны.
Офис их я видела, гигантское современное здание, в котором не стыдно
было бы расположиться какому-нибудь
Майкрософту
. И дом приемов в моем
представлении должен был быть таким же—а тут кругом были сероватые двух-и
трехэтажные домишки. Никакой охраны, престижных машин, броских вывесок и прочих
наворотов. Вообще ничего.
Когда я наконец подошла к металлическому заборчику и нажала на кнопку
звонка, я не сомневалась, что звоню не туда и просто уточню сейчас у того, кто
мне откроет, где находится нужная мне контора. Однако когда заборчик открылся —
только после того, как я назвала свое имя и имя того, кто мне нужен, — я
поняла, что попала куда следовало. Сразу увидев и скрытые этим самым заборчиком
красивые ворота, управляемые фотоэлементом, и видеокамеры, и два припаркованных
мерседеса
, как минимум
трехсотых
. А когда вошла в сам дом после предметной
проверки документов, то поразилась тому, что скрывалось за неприметным фасадом.
Такое ощущение было, что его специально налепили, фасад, на шикарно
отреставрированный, фантастически обставленный особняк — просто нарисовали на
картоне и налепили, чтобы не привлекать ненужного внимания.
И тот, кто через какое-то время спустился со второго этажа на первый,
туда, где изучала мои документы вторая пара секьюрити, он тоже был солидный и
богатый, под стать обстановке. Мужчина лет сорока с небольшим в дорогом
темно-сером костюме, холодноватый, подчеркнуто вежливый — с аккуратной
бородкой, в которой попадались седые волоски, с бледным, истонченным лицом.
Костюм мне показался лучшей и самой приятной чертой его образа — потому
что все остальное мне не понравилось. Он весь такой из себя был
утонченно-претенциозный, чересчур ухоженный, надменно-брезгливый, подчеркнуто
аристократичный. Я почему-то подумала сразу, что на ночь он умащивает лицо
кремом, что в кармане у него надушенный кружевной платок, что он боится пыли и
сквозняков, а стоит кольнуть в боку, тут же звонит врачу и капризно требует
немедленно приехать.
Такой вот педерастичный образ у меня сложился сразу, буквально через
пару минут с момента нашего знакомства. Возможно, это было предвзято —
возможно, он даже был привлекательным. Но у меня к нему была изначальная
антипатия — потому что он заставил меня ждать внизу, а когда спустился, смотрел
на меня как на низшее существо, до которого вынужден был снизойти и играть роль
гостеприимного хозяина, хотя существо это ему бесконечно противно. Но он
снизошел — по той причине, что эта мерзость может бросить тень на ту
организацию, которую он имеет честь представлять.
Вряд ли стоит удивляться тому, что мне это не понравилось. И я,
приехавшая сюда с достаточно серьезными намерениями и собиравшаяся поиграть
вдоволь, дабы хитростью выудить из него кое-что, сразу сказала себе, что мой
визит ему запомнится. И надолго — уж я постараюсь.
— Ваш кофе, Юлия Евгеньевна, — провозгласил он, пропуская вперед
официантку с подносом. — Не знаю, понравится ли вам — это очень редкий сорт,
очень специфический... Вы курите? Могу предложить вам сигару...
Он вынул из деревянного ящичка длинный толстый коричневый цилиндр,
сразу вызвавший у меня фаллические ассоциации. И понюхал его так по-гурмански,
медленно пронеся под самым носом, едва не касаясь ноздрей, — и даже закатил
глаза. Вполне оправдывая то, как я назвала его про себя — педерастом. А потом
покосился на меня скептически, как бы говоря, что таким, как я, сигары ни к
чему, все равно что свинью апельсинами кормить. Но ради того, чтобы свинью
задобрить, дабы хрюкала поменьше и не раздражала утонченный слух, апельсинов не
жалко.
— О, вы так добры. — Я не подала виду, что правильно истолковала фразу
насчет кофе — в которой содержался намек на то, что такие, как я, привыкли пить
всякое пойло. И что предложение насчет сигары восприняла как издевку. — Но
должна признаться, я предпочитаю живых мужчин — и уж если занимаюсь
мастурбацией, то доверяю латексным фаллоимитаторам больше, чем подручным
предметам...
Он скривился, чуть покраснев, — а потом выдавил из себя нечто вроде
улыбки, видно, сказав себе, что от плебейки не стоит ждать чего-то иного. И уж
особенно благодарности за то, что с ней соблаговолили встретиться.
— Итак, Юлия Евгеньевна, приступим к делу? — Он обогнул круглый
деревянный стол, отделанный тонкой зеленой кожей, садясь напротив. — Давайте
то, что вы принесли — я вашу статью имею в виду, — и мы с вами ее обсудим...
Я задержала дыхание — он так снисходительно и покровительственно это
произнес, что я чуть не сорвалась. А это было ни к чему.
— Статью? — Я удивленно подняла брови. — Если честно, я совершенно не
собиралась вам ее показывать. Ваше предложение отрецензировать мой материал,
прежде чем его одобрить, мне очень польстило — но я работаю в газете, а не в
вашей пресс-службе. И пишу то, что считаю нужным написать, — нужным мне, не
кому-то другому...
— Но позвольте... — Он, видно, был из хорошей семьи, интеллигентной,
обеспеченной, возможно даже, с дворянскими корнями — отсюда и старорежимные
замашки, и барская брезгливость, и подчеркнуто старомодная манера выражаться.
Если это была роль, то он играл ее давно и с ней сросся — но мне показалось,
что образ все же несколько гипертрофирован. И ничего, кроме смешков — в лицо
или за спиной, это уж от должности зависит, — вызвать у окружающих не может. —
Один наш... один друг нашего банка, господин Шульгин, вчера сообщил нашему
руководству, что вы готовите статью о покойном Андрее Дмитриевиче Ули-тине. И у
вас уже есть определенная информация — основанная на слухах, как я понял, — и
вы хотели бы ее уточнить. Желание очень похвальное и разумное. Насколько я
понимаю, у вас наказывают за статьи, написанные по неподтвержденным данным, —
особенно если после выхода вашей статьи на вас подают в суд. И я, оценив ваши
намерения и понимая, что вы не хотите портить себе карьеру, пошел вам навстречу
и дал своему секретарю распоряжение связаться с вами и пригласить вас на
встречу. И, признаться, я не совсем понимаю...
— А я объясню. — Я улыбнулась ему лучезарно, извлекая из сумки свой
плебейский
Житан
и прикуривая от плебейской одноразовой зажигалки, прежде чем
он пододвинул ко мне ту, что стояла на столе, — массивный кусок серебра. — Я
действительно готовлю материал о господине Улитине, и из моих источников ко мне
поступила масса информации о роли вашего банка в судьбе покойного. Своим
источникам я верю на сто процентов — но считаю, что слово надо предоставлять
обеим сторонам. Однако ваша пресс-служба, а именно некий господин Гарин, ее
возглавляющий, отказалась со мной встретиться по причине пребывания всего
вашего банка в трауре по господину Улитину. Что мне, признаюсь, непонятно —
судя по имеющейся у меня информации, смерть вашего бывшего шефа должна была бы
вызвать в банке прямо противоположные чувства. И вот...
Я осеклась, остановившись с трудом. Говоря себе, что меня заносит и я
не контролирую свои эмоции, настолько сильно завелась. Что я уже ляпнула не то,
что следовало, — и закосить под дурочку, просто интересующуюся мнением
Нефтабанка
о бывшем шефе, уже не выйдет. Потому что я все испортила,
озлобившись на этого педика, — и теперь вполне могла уходить, провалив
казавшийся выигрышным план.
Ну ладно, ладно!
— упрекнула саму себя. Ведь и в самом деле
несправедливо было предъявлять себе претензии. Да, я не сдержалась — но ругать
себя не стоило, себя надо любить. И проще было подумать, что если бы я
продолжала себя контролировать и косила бы под дурочку, разговор бы мне все
равно ничего не дал. А теперь, коль скоро я здесь, можно сделать шаг в другом
направлении.
Например, раз уж я все равно приоткрыла карты, можно было открыть их
еще больше и попробовать вынудить его рассказать мне что-то компрометирующее о
своем бывшем шефе. Пригрозив, что иначе я напишу то, что мне вздумается —
изваляв имя банка в грязи. Он, конечно, мог на это плюнуть — это ведь не старые
времена, когда негативного упоминания в газете боялись все, от директора
продовольственного магазина до чиновника высокого уровня. Но в любом случае я
могла попробовать. Все равно другого пути уже не было. А пойти с ним на
обострение мне очень хотелось — в данный момент больше всего на свете.
— Подождите, подождите! — Он поднял ухоженную белую руку, властно так,
командно, с видом привыкшего повелевать человека, которому это право даровано с
рождения. — Вам не кажется, что...
— Нет, не кажется! — Это была моя игра, и ему предстояло это понять. А
заодно и пожалеть, что не сообразил сразу, что надо было вести себя со мной
по-иному. И что я не денег просить пришла и не заказную статью предлагать — и
что я не провинциальная девочка, ослепленная местным блеском и потерявшая
напрочь голову. — Зато мне кажется, что в ваших интересах предоставить мне
информацию о том, за какие именно прегрешения господин Улитин был снят со
своего поста — если таковые прегрешения имелись. Я понимаю, что вам совсем не
хочется их обнародовать и выносить сор из избы, — но могу обещать, что я не
буду вас цитировать и вообще упоминать вашу фамилию...
— Юлия Евгеньевна, давайте, как говорят англичане, вернемся к нашим
баранам. — Он был так по-олимпийски спокоен, не сомневаясь, что контролирует
ситуацию и сейчас укажет мне на мое место — на которое я тут же уползу,
поскуливая и поджав хвост. — Вы готовите материал об Андрее Дмитриевиче Улитине
— это первое. Второе — вы получили от кого-то, возможно, совсем
неинформированного, какие-то слухи, бросающие тень на наш банк. Третье — вы
хотели бы, чтобы банк опроверг или подтвердил эти слухи. И наконец, четвертое —
вы уфожаете, что в случае непредоставления нами нужной вам информации вы
напишете все, что считаете нужным. Даже если я вам сообщу, что это ложь и
клевета. Я правильно все понял?
Я спохватилась, что забыла, как его зовут, — а он так подчеркнуто
вежливо меня называл, что, наверное, стоило ответить ему тем же. И я
демонстративно поднесла к глазам всученную им визитку — показывая ему, что его
имя не задержалось в моей памяти.
— Отчасти, Валерий Анатольевич, отчасти. — Я улыбнулась ему, делая
глоток кофе — наверное, очень хорошего, но показавшегося мне дерьмовым в силу
антипатии к тому, кто меня этим кофе угощал. — Пункты один и два вы поняли
абсолютно правильно. Что касается остального... Я действительно напишу то, что
хочу, — поскольку верю своим источникам. Но я предлагаю вам нечто вроде сделки
— вы рассказываете мне то, о чем я прошу, а я не цитирую вас и плюс не делаю
умозаключений, которые могут выставить ваш банк в негативном свете. Например,
не пишу, что тот факт, что господин Улитин не имел высшего образования, тем
более экономического, свидетельствует о том, что
Нефтабанк
с самого начала и
до сих пор работает непрофессионально. Не пишу, что
Нефтабанк
, на мой взгляд,
был максимально заинтересован в смерти Улитина. Вас это устраивает? Да, и
кстати — вы ведь в курсе, что господина Улитина убили?
Я протянула ему статью из
Сенсации
— ее ксерокопию, точнее, потому
что оригинал оставила себе, а пару ксероксов сделала просто так, на всякий
случай, который вот подвернулся. И сидела и смотрела, как он читает, — говоря
себе, что этого материала он не видел и о нем не слышал. И еще смотрела, как
меняется его лицо.
Не скажу, чтобы на нем был страх разоблачения — даже если к смерти
Улитина было причастно его руководство, мой собеседник этого знать не мог. Но
нечто вроде догадки — или предчувствия того, какое мнение о банке может
сформировать моя статья, — на его лице промелькнуло. И нечто вроде
озабоченности. А потом на смену всему этому пришла брезгливая усмешка — хотя я
заметила, что ксерокс он не отбросил презрительно, но аккуратно отодвинул чуть
в сторону, что как-то не вязалось с появившимся на лице выражением.
— Да это же просто смешно! — Следовало признать, что голос у него
хорошо поставлен — и манера поведения и жесты артистичны и очень отточены.
Может, мама его тренировала с детства — помешанная на принадлежности к высшему
сословию мама, убеждавшая сынка в его исключительности и наставлявшая, как надо
вести себя с плебеями, чтобы сразу им показывать, кто они и кто он. По крайней
мере сейчас он развел руками с таким видом, что без слов было ясно, что он меня
считает идиоткой, которая принесла ему какую-то грязную листовку и убеждена,
что в ней написана чистая правда. — Помилуйте, Юлия Евгеньевна, — это же
несерьезно. Бульварная газета — а вы придаете ей такое значение. Тем более там
ведь нигде не сказано, что речь идет об Андрее Дмитриевиче, — так с чего вы это
взяли?
Вот это было глупо — только идиот не мог сопоставить материал с
реальностью. Герой статьи и Улитин были обнаружены мертвыми в один и тот же
день, и тот и тот были банкирами и жили в загородных коттеджах. Так что вопрос
получился беспомощным. Начни он хаять
Сенсацию
и подвергать сомнению
достоверность печатаемых там материалов — это было бы нормально. Но вот этот
идиотский вопрос показывал, что статью не читал ни он, ни его руководство — и
статья эта ему очень не понравилась. И я догадывалась почему.
— Так как насчет моего предложения? — Я решила не заострять внимания на
перепелкинском опусе. — Информация с вашей стороны в обмен на мое обещание как
можно реже упоминать в статье
Нефтабанк
в негативном контексте? И на обещание
не называть вас как источник информации?
— Должен вам сказать, Юлия Евгеньевна, что это походило бы на шантаж —
если бы вам было чем меня шантажировать. — В голосе звучало нескрываемое,
насмешливое превосходство — он так ничего и не понял пока, если вообще способен
был понять. Или был чересчур высокого мнения о себе, не сомневаясь, что после
разговора с ним я изменю свои взгляды на диаметрально противоположные. — Но я
готов закрыть глаза на ваши, так сказать, журналистские приемы — оставим их на
вашей совести. Что же касается информации, то я готов вам ее предоставить.
Улитин Андрей Дмитриевич возглавлял
Нефтабанк
с августа 1995 года, то есть с
момента его создания, по октябрь 1997 года. В октябре 1997 года покинул
Нефтабанк
по собственному желанию, перейдя в
Бетта-банк
на должность
заместителя председателя правления. Причины ухода Андрея Дмитриевича широко не
обсуждались, но могу вам сообщить конфиденциальную информацию — у него были
проблемы со здоровьем. Кстати, после ухода из нашего банка он в течение
некоторого времени лечился за рубежом...
Я подняла брови — этого я действительно не знала. Я знала от Хромова
про аварию, в которую он попал вскоре после ухода из
Нефтабанка
— между
прочим, не зафиксированную в соответствующих органах аварию, — и что Улитин
получил какие-то травмы. Но то, что он лечился за границей, — это было ново.
— Видите, я с вами откровенен. — Мой собеседник решил, видимо, что ему
удалось надо мной посмеяться — и что я не поняла, что это издевка. — И
благодаря моей откровенности вы можете прийти к выводу, что Андрею Дмитриевичу
трудно было исполнять обязанности президента банка — надеюсь, вы понимаете, что
такая работа вопреки мнению обывателей сопряжена со значительной физической и
эмоциональной нагрузкой — и что именно по этой причине он предпочел чуть менее
ответственную работу. К сожалению, не могу уточнить, что именно беспокоило
Андрея Дмитриевича в плане здоровья, — он предпочитал не вдаваться в
подробности. Но могу заверить вас, что его уход был для банка большой потерей —
он зарекомендовал себя как исключительно профессиональный человек и грамотный
руководитель и пользовался в банке непререкаемым авторитетом и всеобщим
уважением. И потому его смерть стала для всех нас настоящей трагедией...
— И это все. — Я не спрашивала, я констатировала. — И ничего больше?
— Ну почему? — Вид у него был такой, словно он наслаждался моей
неспособностью понять, что он надо мной смеется. — Андрей Дмитриевич был женат,
имел дочь — и, несмотря на то что он покинул наш банк за полгода до своей
преждевременной кончины, мы сочли необходимым принять материальное участие и в
похоронах, и в судьбе его близких. Вот, наверное, и все, что я могу вам
сообщить. И, признаться, не представляю, что еще вас может интересовать.
— И в самом деле — что? — Я развела руками, как бы и сама не находя
ответ на это вопрос. — А, вспомнила. Сущие пустяки, правда, — но все же. Меня
может интересовать, были ли у господина Улитина какие-либо прегрешения, за
которые он лишился своего поста, — или единственной виной было то, что он
являлся с
...Закладка в соц.сетях
