Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...отметки Пушкина о 1814 годе.
Во всяком случае, не мог он видеть Карамзина в течение этого года. Может
быть, ребенком видал он его в Москве у отца своего, да и то невероятно. По
крайней мере, не помню Сергея Львовича в Москве ни у Карамзина, ни у себя.
Карамзин, вероятно, знал его, но у него не бывал.
Из Москвы в Петербург в 1816 году с Карамзиным ехал я один. Жуковский был
уже в Петербурге. Василий Львович приехал в Петербург или пред нами, или вслед
за нами, но положительно не с нами, а в обратный путь примкнул к нам. С ним по
дороге и заезжали мы в Лицей, вероятно, по предложению Василия Львовича.
Оставались мы там с полчаса, не более. Не помню особенных тогда отношений
Карамзина к Пушкину. Вероятно, управляющие Лицеем занимались Карамзиным. А меня
окружила молодежь: я и сам был тогда молод. Тут нашел я и Сергея Ломоносова,
который за несколько лет пред тем был товарищем моим или в иезуитском пансионе,
или в пансионе, учрежденном при Педагогическом институте, в точности не помню.
Пушкин был не особенно близок к Ломоносову [ по рассказу И. И. Пущина (его
"Записки", стр. 910), Пушкин познакомил его еще до открытия Лицея (когда все
уже съехались в Петербург), при представлении будущих лицеистов министру, с
Ломоносовым и Гурьевым, и все они четверо потом часто сходились у В. Л. Пушкина
и у Гурьевых. (Прим. К. Грота) ] может быть, напротив, Ломоносов и тут был уже
консерватором, а Пушкин в оппозиции против Энгельгардта и много еще кое-кого и
кое-чего. Но как-то фактически сблизили их и я, и дом Карамзиных, в котором по
летам бывали часто и Пушкин и Ломоносов, особенно в те времена, когда наезжал я
в Царское Село. Холмогорского в Ломоносове ничего не было, то есть ничего
литературного. Он был добрый малый, вообще всеми любим и, вероятно, не без
служебных способностей, потому что совершил довольно блистательную
дипломатическую карьеру, любим был Поццо-ди-Борго и занимал посланнические
посты. Упоминание о нем Василия Львовича ничего не значит, кроме обыкновенной и
вежливой любезности.
О предполагаемой поездке Пушкина incognito в Петербург в декабре 25-го
года верно рассказано Погодиным в книге его "Простая речь", страницы 178 и 179 [
изд. 2. 1874, отд. II, стр. 2223; о том же рассказывает и В. И. Даль. См.: Л.
Майков, "Пушкин и Даль", в своей книге "Пушкин". СПб., 1899, стр. 420 421.
(Прим. Я. Грота) ]. Так и я слыхал от Пушкина. Но, сколько помнится, двух зайцев
не было, а только один. А главное, что он бухнулся бы в самый кипяток мятежа у
Рылеева в ночь 13-го на 14 декабря: совершенно верно.
II
"Граф Ян Потоцкий" известен в ученом и литературном мире историческими,
писанными на французском языке, изысканиями о славянской древности. После смерти
его напечатан был, также на французском языке, фантастический роман его: "Les
trois pendus" [ "Трое повешенных" ]. Сказывают, что он написал в угоду жене и
по следующим обстоятельствам. Во время продолжительной болезни жены своей читал
он ей арабские сказки "Тысячи и одной ночи". Когда книга была дочитана, графиня
начала скучать и требовала продолжения подобного чтения: чтобы развлечь ее и
удовлетворить желанию ее, он каждый день писал по главе романа своего, которую
вечером и читал ей вслух. Пушкин высоко ценил этот роман, в котором яркими и
верными красками выдаются своенравные вымыслы арабской поэзии и не менее
своенравные нравы и быт испанские.
ИЗ "СТАРОЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ"
В одно из своих странствований по России Пушкин остановился обедать на
почтовой станции в какой-то деревне. Во время обеда является барышня очень
приличной наружности. Она говорит ему, что, узнав случайно о проезде великого
нашего поэта, не могла удержаться от желания познакомиться с ним, отпуская
различные приветствия, похвальные и восторженные.
Пушкин слушает их с удовольствием и сам с нею любезничает. На прощанье
барышня подает ему вязанный ею кошелек и просит принять его на память о
неожиданной их встрече. После обеда Пушкин садится опять в коляску; но не успел
он еще выехать из селения, как догоняет его кучер верхом, останавливает коляску
и говорит Пушкину, что барышня просит его заплатить ей десять рублей за
купленный им у нее кошелек. Пушкин, заливаясь звонким своим смехом, любил
рассказывать этот случай авторского разочарования.
В какой-то элегии находятся следующие два стиха, с которыми поэт
обращается к своей возлюбленной:
Все неприятности по службе
С тобой, мой друг, я забывал.
Пушкин, отыскавши эту элегию, говорил, что изо всей русской поэзии эти два
стиха самые чисто русские и самые глубоко и верно прочувствованные.
Александр Пушкин был во многих отношениях внимательный и почтительный сын.
Он готов был даже на некоторые самопожертвования для родителей своих; но не в
его натуре было быть хорошим семьянином: домашний очаг не привлекал и не
удерживал его. Он во время разлуки редко писал к родителям; редко и бывал у них,
когда живал с ними в одном городе. "Давно ли видел ты отца?" спросил его
однажды NN. "Недавно". "Да как ты понимаешь это? Может быть, ты недавно видел
его во сне?" Пушкин был очень доволен этою уверткою и, смеясь, сказал, что для
успокоения совести усвоит ее себе.
Отец его, Сергей Львович, был также в своем роде нежный отец, но нежность
его черствела ввиду выдачи денег. Вообще был он очень скуп и на себя, и на всех
домашних. Сын его Лев, за обедом у него, разбил рюмку. Отец вспылил и целый обед
проворчал. "Можно ли (сказал Лев) так долго сетовать о рюмке, которая стоит
двадцать копеек?" "Извините, сударь (с чувством возразил отец), не двадцать, а
тридцать пять копеек".
Однажды Пушкин между приятелями сильно русофильствовал и громил Запад. Это
смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по
наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец не выдержал и сказал
ему: "А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек". Пушкин расхохотался, и
хохот обезоружил его.
Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в
то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с любекскими
пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый.
Князь*** (хозяин за ужином) . А как вам кажется это вино?
Пушкин (запинаясь, но из вежливости) . Ничего, кажется, вино порядочное.
Князь***. А поверите ли, что тому шесть месяцев нельзя было и в рот его
брать.
Пушкин. Поверю.
16 июня 1853 года узнал я о смерти Льва Пушкина. С ним, можно сказать,
погребены многие стихотворения брата его неизданные, может быть, даже и
незаписанные, которые он один знал наизусть. Память его была та же типография,
частию потаенная и контрабандная. В ней отпечатлевалось все, что попадало в ящик
ее. С ним сохранились бы и сделались бы известными некоторые драгоценности,
оставшиеся под спудом; и он же мог бы изобличить в подлоге другие стихотворения,
которые невежественными любителями соблазна несправедливо приписываются Пушкину.
Странный обычай чтить память славного человека, навязывая на нее и то, от чего
он отрекся, и то, в чем неповинен он душою и телом. Мало ли что исходит от
человека! Но неужели сохранять и плевки его на веки веков в золотых и фарфоровых
сосудах?
Пушкин иногда сердился на брата за его стихотворческие нескромности,
мотовство, некоторую невоздержность и распущенность в поведении; но он нежно
любил его родственною любовью брата, с примесью родительской строгости. Сам
Пушкин не был ни схимником, ни пуританином; но он никогда не хвастался своими
уклонениями от торной дороги и не рисовался в мнимом молодечестве. Не раз
бунтовал он против общественного мнения и общественной дисциплины; но, по
утишении в себе временного бунта, он сознавал законную власть этого мнения. Как
единичная личность, как часть общества, он понимал обязанности, по крайней мере,
внешне приноровляться к ней и ей повиноваться гласною жизнью своею, если не
всегда своею жизнью внутреннею, келейною. И это не была малодушная уступчивость.
Всякая свобода какою-нибудь стороною ограничивается тою или другою обязанностию,
нравственною, политическою и взаимною. Иначе не быть обществу, а будет дикое
своеволие и дикая сволочь. Лев Пушкин, храбрый на Кавказе против чеченцев, любил
иногда и сам, в мирном житии, гарцевать чеченцем и нападать врасплох на обычаи и
условия благоустроенного и взыскательного общества. Пушкин старался умерять в
младшем брате эти порывы, эти избытки горячей натуры, столь противоположные его
собственной аристократической натуре: принимаем это слово и в общепринятом
значении его, и в первоначальном этимологическом смысле. Не во гнев демократам
будь сказано, а слово аристократия соединяет в себе понятия о силе и о чем-то
избранном и лучшем, то есть о лучшей силе .
Лев, или, как слыл он до смерти, Левушка, питал к Александру некоторое
восторженное поклонение. В любовь его входила, может быть, и частичка гордости.
Он гордился тем, что был братом его, и такая гордость не только простительна, но
и естественна и благовидна. Он чувствовал, что лучи славы брата несколько
отсвечиваются и на нем, что они освещают и облегчают путь ему. Приятели
Александра, Дельвиг, Баратынский, Плетнев, Соболевский, скоро сделались
приятелями Льва. Эта связь тем легче поддерживалась, что и в нем были некоторые
литературные зародыши. Не будь он таким гулякою, таким гусаром коренным или
драгуном, которому Денис Давыдов не стал бы попрекать, что у него на уме все
Жомини да Жомини, может быть, и он внес бы имя свое в летописи нашей литературы.
А может быть, задерживала и пугала его слава брата, который забрал весь майорат
дарования. Как бы то ни было, но в нем поэтическое чувство было сильно развито.
Он был совершенно грамотен, вкус его в деле литературы был верен и строг. Он был
остер и своеобразен в оборотах речи, живой и стремительной. Как брат его, был он
несколько смуглый араб, но смахивал на белого негра. Тот и другой были малого
роста, в отца. Вообще в движениях, в приемах их было много отцовского. Но
африканский отпечаток матери видимым образом отразился на них обоих. Другого
сходства с нею они не имели. Одна сестра их, Ольга Сергеевна, была в мать и,
кстати, гораздо благообразнее и красивее братьев своих.
Первые годы молодости Льва, как и Александра, были стеснены, удручены
неблагоприятностью окружающих или подавляющих обстоятельств. Отец, Сергей
Львович, был не богат, плохой хозяин, нераспорядительный помещик. К тому же, по
натуре своей, был он скуп. Что ни говори, как строго ни суди молодежь, а должно
сознаться, что нехорошо молодому человеку, брошенному в водоворот света, не
иметь, по крайней мере, несколько тысяч рублей ежегодного и верного дохода, хотя
бы на ассигнации. Деньги, обеспечивающие положение в обществе, это необходимый
балласт для правильного плавания. Сколько колебаний, потрясений, крушений бывает
от недостатка в уравновешивающем и охранительном балласте. Когда-то Баратынский
и Лев Пушкин жили в Петербурге на одной квартире. Молодости было много, а денег
мало. Они везде задолжали, в гостиницах, лавочках, в булочной; нигде ничего в
долг им больше не отпускали. Один только лавочник, торговавший вареньями,
доверчиво отпускал им свой товар; да где-то промыслили они три-четыре бутылки
малаги. На этом сладком пропитании продовольствовали они себя несколько дней.
Последние годы жизни своей Лев Пушкин провел в Одессе, состоя на службе по
таможенному ведомству. Под конец одержим он был водяною болезнью, отправился по
совету врачей в Париж для исцеления, возвратился в Одессу почти здоровый, но
скоро принялся за прежний образ жизни; болезнь возвратилась, усилилась, и он
умер.
После смерти брата Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и
вызвать на роковой поединок барона Геккерена, урожденного Дантес; но приятели
отговорили его от этого намерения.
Пушкин забавно рассказывал следующий анекдот. Где-то шла речь об одном
событии, ознаменовавшем начало нынешнего столетия. Каждый вносил свое сведение.
"Да чего лучше, сказал один из присутствующих, академик ** (который также
был налицо) современник той эпохи и жил в том городе. Спросим его, как это все
происходило". И вот академик** начинает свой рассказ:
"Я уже лег в постель, и вскоре пополуночи будит меня сторож и говорит:
извольте надевать мундир и идти к президенту; а там уже пунш". Пушкин говорил:
"Рассказчик далее не шел; так и видно было, что он тут же сел за стол и начал
пить пунш. Это значит иметь свой взгляд на историю".
Пушкин спрашивал приехавшего в Москву старого товарища по Лицею про общего
приятеля, а также сверстника-лицеиста, отличного мимика и художника по этой
части: "А как он теперь лицедействует и что представляет?" "Петербургское
наводнение". "И что же?" "Довольно похоже". отвечал тот. Пушкин очень
забавлялся этим довольно похоже .
Он вовсе не был лакомка. Он даже, думаю, не ценил и не хорошо постигал
тайн поваренного искусства; но на иные вещи был он ужасный прожора. Помню, как в
дороге съел он почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке. Моченым
яблокам также доставалось от него нередко.
Пушкин, во время пребывания своего в южной России, куда-то ездил за
несколько сот верст на бал, где надеялся увидеть предмет своей тогдашней любви.
Приехав в город, он до бала сел понтировать и проиграл всю ночь до позднего
утра, так что прогулял и все деньги свои, и бал, и любовь свою.
Пушкин, в медовые месяцы вступления своего в свет, был маленько приворожен
ею (кн. Голицыной). Надолго ли, неизвестно, но, во всяком случае,
неправдоподобно. В сочинениях его встречаются стихи, на имя ее написанные, если
не страстные, то довольно воодушевленные. Правда, в тех же сочинениях есть и
оборотная сторона медали. Едва ли не к княгине относится следующая заметка, по
поводу появления в свет первых восьми томов "Истории Государства Российского":
"Одна дама, впрочем, весьма почтенная (в первоначальном тексте сказано милая),
при мне, открыв 2-ю часть (Истории), прочла вслух: "Владимир усыновил
Святополка, однако не любил его... Однако! зачем не но? Как это глупо!
Чувствуете ли вы всю ничтожность вашего Карамзина?"
Баратынский как-то не ценил ума и любезности Дмитриева. Он говаривал, что,
уходя, после вечера у него проведенного, ему всегда кажется, что он был у
всенощной. Трудно разгадать эту странность. Между тем он высоко ставил дарование
поэта. Пушкин, обратно, нередко бывал строг и несправедлив к поэту, но всегда
увлекался остроумною и любезною речью его.
Забавный чудак, служивший когда-то при Московской театральной дирекции,
был, между прочим, как и следует русскому человеку, а тем паче русскому
чиновнику, охвачен повальною болезнью чинолюбия и крестолюбия. Он беспрестанно
говорил и писал кому следует: "Я не прошу кавалерии чрез плечо или на шею, а
только маленького анкураже (encourage) в петличку". Пушкин подхватил это слово
и применял его к любовным похождениям в тех случаях, когда в обращении не
капитал любви, а мелкая монета ее, то есть с одной стороны ухаживание, а с
другой снисходительное и ободрительное кокетство. Таким образом, в известном
кругу и слово анкураже пользовалось некоторое время правом гражданства в
московской речи.
Немного парадоксируя, Пушкин говаривал, что русскому языку следует учиться
у просвирен и у лабазников; но, кажется, сам он мало прислушивался к ним и в
речи своей редко простонародничал.
Несчастная смерть Пушкина, окруженная печальною и загадочною обстановкою,
породила много толков в петербургском обществе; она сделалась каким-то
интернациональным вопросом. Вообще жалели о жертве; но были и такие, которые
прибегали к обстоятельствам, облегчающим вину виновника этой смерти, и если не
совершенно оправдывали его (или, правильнее, их), то были за них ходатаями.
Известно, что тут было замешано и дипломатическое лицо. Тайна безыменных писем,
этого пролога трагической катастрофы, еще недостаточно разъяснена. Есть
подозрения, почти неопровержимые, но нет положительных юридических улик. Хотя
Елизавета Михайловна, по семейным связям своим, и примыкала к дипломатической
среде, но здесь она безусловно и исключительно была на русской стороне. В
Пушкине глубоко оплакивала она друга и славу России.
П.А.ВЯЗЕМСКИЙ
ИЗ "ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК"
1828 год
"Декабрь" Мне известно, что до правительства было доведено в последний
мой приезд в Петербург слово, будто сказанное Александром Пушкиным обо мне: вот
приехал мой Демон! Этого не сказал Пушкин, или сказал, да не так. Он не мог
придать этим словам ни политический, ни нравственный смысл, а разве просто
шуточный и арзамасский, если только и произнес их (в Арзамасе прозвище мое
Асмодей). Они ни в духе Пушкина, ни в моем. По сердцу своему, он ни в каком
случае не скажет предательского слова, по уму, если и мог бы он быть под чьим
влиянием, то не хотел бы в том сознаться, а я ничьим, а еще менее пушкинским
соблазнителем быть не могу.
...во время Турецкой кампании был прислан в главную квартиру донос на
меня. По всем догадкам, это была булгаринская штука. Узнав, что в Москве
предполагают издавать газету, которая может отнять несколько подписчиков у
"Северной пчелы", и думая, что буду в ней участвовать, он нанес мне удар из-за
угла. Я не мог иметь иных неприятелей, кроме литературных, и по ходу дела видно,
что все это не что иное, как литературная интрига. Пушкин уверял, что обвинение
в развратной жизни моей в Петербурге не иначе можно вывести, как из вечеринки,
которую давал нам Филимонов и на которой были Пушкин и Жуковский и другие.
Филимонов жил тогда черт знает в каком захолустье, в деревянной лачуге, точно
похожей на бордель. Мы просидели у Филимонова до утра. Полиции было донесено,
вероятно, на основании подозрительного дома Филимонова, что я провел ночь у
девок.
1830
15-го июня... Был у меня поэт-литератор, молодой Перец, или Перцев,
принес свою книжку: "Искусство брать взятки". В шутке его мало перца, но в
стихах его шаловливых, которые Александр Пушкин читал мне наизусть, много перца,
соли и веселости. Он теперь, говорят, служит при "Северной пчеле"...
18-го августа. Остафьево... Французская миссия показалась мне жалко
глупа в эти важные обстоятельства. "..." С Пушкиным спорили мы о Пероне . Он
говорил, что его должно предать смерти и что он будет предан pour crime de haute
trahison [ за государственную измену ]. Я утверждал, что не должно и не можно
предать ни его, ни других министров, потому что закон об ответственности
министров заключался доселе в одном правиле, а еще не положен и, следовательно,
применен быть не может. Существовал бы точно этот закон, к всей передряги не
было, ибо не нашлось бы ни одного министра для подписания "пяти" знаменитых
указов. Утверждал я, что и не будет он предан, ибо победители должны быть и
будут великодушны. Смерть Нея и Лабедоиера опятнали кровью Людовика XVIII.
Неужели и Орлеанский, или кто заступит праздный престол, захочет последовать
этому гнусному примеру. Мы побились с Пушкиным о бутылке шампанского. Говорят о
каком-то завещательном письме Людовика XVIII, в котором предсказывал всю эту
развязку.
10 "-го" выехали мы из Петербурга с Пушкиным в дилижансе. Обедали в
Царском Селе у Жуковского. В Твери виделись с Глинкою. 14-го числа утром
приехали мы в Москву...
Остафьево, 25-го "августа". Бедный Василий Львович скончался 20-го числа
в начале третьего часа пополудни. Я приехал к нему часов в одиннадцать. Смерть
уже была на вытянутом лице и в тяжелом дыхании его. Однако же он меня узнал,
протянул мне уже холодную руку свою, и на вопрос Анны Николаевны: рад ли он меня
видеть? (с приезда моего из Петербурга я не видал его) отвечал он слабо, но
довольно внятно: очень рад. После того, кажется, раза два хотел он что-то
сказать, но уже звуков не было. На лице его ничего не выражалось, кроме
изнеможения. Испустил он дух спокойно, безболезненно, во время чтения молитвы
при соборовании маслом. Обряда не кончили, помазали только два раза. Накануне
был уже он совсем изнемогающий, но, увидя Александра, племянника, сказал ему:
"Как скучен Катенин!" Перед этим читал он его в "Литературной газете". Пушкин
говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть
исторически. Пушкин был, однако же, очень тронут всем этим зрелищем и во все
время вел себя как нельзя приличнее. На погребении его была депутация всей
литературы, всех школ, всех партий: Полевые, Шаликов, Погодин, Языков, Дмитриев
и Лже-Дмитриев, Снегирев. Никиты-мученика протопоп в надгробном слове упомянул о
занятиях его по словесности и вообще говорил просто, но пристойно. Я в Пушкине
теряю одну из сердечных привычек жизни моей.
...Одно утро собрались у нас с Пушкиным: Бартенев-Костромской, Сергей
Глинка, Сибилев, Нащокин Павел Воинович...
19-го "декабря"... Третьего дни был у нас Пушкин. Он много написал в
деревне: привел в порядок 8 и 9 главу Онегина, ею и кончает; из 10-й,
предполагаемой, читал мне строфы о 1812 годе и следующих. Славная хроника"
Куплеты: "Я мещанин, я мещанин", эпиграмму на Булгарина за Арапа; написал
несколько повестей в прозе, полемических статей, драматических сцен в стихах:
"Дон-Жуана", "Моцарта и Салиери". "У вдохновенного Никиты, у осторожного Ильи
".
7 января... 4-го приезжали в Остафьево Денис Давыдов, Пушкин, Николай
Муханов, Николай Трубецкий. Элиза говорила о себе " que ma destinйе est
singuliere, si jeune encore et deux fois veuve " [ как исключительна моя
судьба, я еще так молода и дважды вдова ]. Мы разговорились с Пушкиным о грусти
ее по причине польских дел: она очень любит великого князя. "Да, сказал
Пушкин, и он может сказать: si jeune encore et deux fois veuf d'un empire et
d'un royaume" [ еще так молод и дважды вдов потеряв империю и королевство ].
14 сентября. Вот что я было написал в письме к Пушкину сегодня и чего не
послал: "Попроси Жуковского прислать мне поскорее какую-нибудь новую сказку
свою. Охота ему было писать шинельные стихи (стихотворцы, которые в Москве
ходят в шинеле по домам с поздравительными одами) и не совестно ли "Певцу во
стане русских воинов" и "Певцу на Кремле" сравнивать нынешнее событие с
Бородином? Там мы бились один против десяти, а здесь, напротив, десять против
одного. Это дело весьма важно в государственном отношении, но тут нет ни на грош
поэзии. Можно было дивиться, что оно долго не делается, но почему в восторг
приходить от того, что оно сделалось. Слава богу, русские не голландцы: хорошо
им не верить глазам и рукам своим, что они посекли бельгийцев. Очень хорошо и
законно делает господин, когда приказывает высечь холопа, который вздумает
отыскивать незаконно и нагло свободу свою, но все же нет тут вдохновений для
поэта. Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете".
Признаюсь, что мне хотелось здесь оцарапнуть и Пушкина, который также,
сказывают, написал стихи. Признаюсь и в том, что не послал письма не от
нравственной вежливости, но для того, чтобы не сделать хлопот от распечатанного
письма па почте...
13-го "сентября"... Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не
подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победы Паскевича: во-первых, потому,
что этот род восторга анахронизм, что ничего нет поэтического в моем кучере,
которого я за пьянство и воровство отдал в солдаты и который, попав в железный
фрунт , попал в махину, которая стоит или подается вперед без воли, без мысли и
без отчета, а что города берутся именно этими махинами, а не полководцем,
которому стоит только расчесть, сколько он пожертвует этих махин, чтобы навязать
на жену свою Екатерининскую ленту; во-вторых, потому, что курам на смех быть вне
себя от изумления, видя, что льву удалось наконец наложить лапу на мышь. В
поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы должны были
окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все па их стороне.
22-го "сентября". Пушкин в стихах своих: "Клеветникам России" кажет им
шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и
отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже
самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть
грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному
усовершенствованию, нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы,
а между тем тяготеем на ней. Народные витии , если удалось бы им как-нибудь
проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему
коротко и ясно: мы ненавидим, или, лучше сказать, презираем вас, потому что в
России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим.
Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: "От Перми до
Тавриды" и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы
лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что
физическая Россия Федора, а нравственная дура. Велик и Аникин, да он в
банке.
Вы грозны на словах, попробуйте на деле.
А это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да
сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою
воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости, и еще против совести, и
более всего без пользы? Хорошо иногда в журнале политическом взбивать слова ,
чтобы заметать глаза пеною , но у нас, где нет политики, из чего пустословить,
кривословить? Это глупое ребячество или постыдное унижение. Нет ни одного листка
"Journal de Debats", где не было бы статьи, написанной с большим жаром и с
большим красноречием, нежели стихи Пушкина. В "Бородинской годовщине" опять те
же мысли или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали,
что 4 миллиона могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба
обнаружила немощи больного, измученного колосса . Вот и все: в этом весь
вопрос. Все прочее физическое событие. Охо
...Поділитися у соцмережах
