Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...же известное,
прекрасное послание к гречанке:
Ты рождена воспламенять
Воображение поэтов,
Его тревожить и пленять
Любезной живостью приветов,
Восточной странностью речей,
Блистаньем зеркальных очей... и проч.
Мне не соскучилось у этих дам, только и не слишком полюбилось. Не помню,
ее ли мне завещал Пушкин, или меня ей, только от наследства я тотчас отказался.
После отъезда Пушкина у этих женщин, не знаю, был ли я более двух раз.
В Одессе, где он только что поселился, не успел еще он обрести веселых
собеседников; в Бессарабии звуки лиры его раздавались в безмолвной, а тут только
что в шумной пустыне: никто с достаточным участием не в состоянии был внимать
им. Встреча с человеком, который мог понимать его язык, должна была ему быть
приятна, если б у него и не было с ним общего знакомства и он собою не напоминал
бы ему Петербурга. Верно, почитали меня человеком благоразумным, когда перед
отъездом Жуковский и Блудов наказывали мне стараться войти в его доверенность,
дабы по возможности отклонять его от неосторожных поступков. Это было не легко:
его самолюбие возмутилось бы, если б он заметил, что кто-то хочет давать
направление его действиям. Простое доброжелательство мое ему полюбилося, и с
каждым днем паши беседы и прогулки становились продолжительнее. Как не верить
силе магнетизма, когда видишь действие одного человека на другого? Разговор
Пушкина, как бы электрическим прутиком касаясь моей черными думами отягченной
главы, внезапно порождал в ней тысячу мыслей, живых, веселых, молодых, и сближал
расстояние наших возрастов. Беспечность, с которою смотрел он на свое горе,
часто заставляла меня забывать и собственное. С своей стороны, старался я
отыскать струну, за которую зацепив мог бы я заставить заиграть этот чудный
инструмент, и мне удалось. Чрезвычайно много неизданных стихов было у него
написано и между прочим первые главы "Евгения Онегина"; и я могу сказать, что я
насладился примерами (на русском языке нет такого слова) [ от франц. la
premiere свежесть, новизна ] его новых произведений. Но одними ли стихами
пленял меня этот человек? Бывало, посреди пустого, забавного разговора, из
глубины души его или сердца вылетит светлая, новая мысль, которая изумит меня,
которая покажет и всю обширность его рассудка. Часто со смехом, пополам с
презрением, говорил он мне о шалунах-товарищах его в петербургской жизни,
снежным уважением о педагогах, которые были к нему строги в Лицее. Мало-помалу
открыл я весь закрытый кла
д его правильных суждений и благородных помыслов, на кои накинута была
замаранная мантия цинизма. Вот почему все заблуждения его молодости впоследствии
от света разума его исчезли как дым.
Влюбчивого Пушкина нетрудно было привлечь миловидной***, которой Раевский
представил, как славно иметь у ног своих знаменитого поэта. Известность Пушкина
во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума,
которое внутренне Раевский должен был признавать в нем над собою, все это
тревожило, мучило его. Он стихов его никогда не читал, не упоминал ему даже об
них: поэзия была ему дело вовсе чуждое, равномерно и нежные чувства, в которых
видел он одно смешное сумасбродство. Однако же он умел воспалять их в других; и
вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем,
служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил его
видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника, одним словом, самым искусным
образом дурачил его "...".
Еще зимой чутьем слышал я опасность для Пушкина, не позволял себе давать
ему советов, но раз шутя сказав ему, что по африканскому происхождению его все
мне хочется сравнить его с Отелло, а Раевского с неверным другом Яго. Он только
что засмеялся.
Через несколько дней по приезде моем в Одессу встревоженный Пушкин вбежал
ко мне сказать, что ему готовится величайшее неудовольствие. В это время
несколько самых низших чиновников из канцелярии генерал-губернаторской, равно
как и из присутственных мест, отряжено было для возможного еще истребления
ползающей по степи саранчи; в число их попал и Пушкин. Ничего не могло быть для
него унизительнее... Для отвращения сего добрейший Казначеев медлил
исполнением, а между тем тщетно ходатайствовал об отмене приговора. Я тоже
заикнулся было на этот счет; куда тебе [ раз сказал он "Воронцов" мне: "Вы,
кажется, любите Пушкина; не можете ли вы склонить его заняться чем-нибудь путным
под руководством вашим?" "Помилуйте, такие люди умеют быть только что великими
поэтами", отвечал я. "Так на что же они годятся?" сказал он ]. Он "Воронцов"
побледнел, губы его задрожали, и он сказал мне: "Любезный Ф. Ф., если вы хотите,
чтобы мы остались в прежних приязненных отношениях, не упоминайте мне никогда об
этом мерзавце", а через полминуты прибавил: "Также и о достойном друге его
Раевском". Последнее меня удивило и породило во мне много догадок.
Во всем этом было так много злого и низкого, что оно само собою не могло
родиться в голове Воронцова, а, как узнали после через Франка, внушено было
самим же Раевским. По совету сего любезного друга Пушкин отправился и,
возвратясь дней через десять, подал донесение об исполнении порученного. Но в то
же время, под диктовку того же друга, написал к Воронцову французское письмо, в
котором между прочим говорил, что дотоле видел он в себе ссыльного, что скудное
Не раз мне приходилось говорить о старшем сыне сестры моей Алексеевой,
Александре Ильиче, которого оставил я в Ельце адъютантом при пьяном генерале
графе Палене. Из особой милости к отцу покойный государь перевел потом обоих
сыновей его в гвардию: старшего в конноегерский полк, а младшего в новый
Семеновский. Хотя гвардейский конноегерский полк стоял в Новгороде, однако
служивший в нем уже штабс-капитаном Алексеев под разными предлогами жил почти
безвыездно в Петербурге. Что он в нем делал? Почти одни шалости. Он любил
поплясать, погулять, поиграть, по отнюдь не был буяном; напротив, какая-то
врожденная ластительность ( свlinerie ) всегда в отношении к нему склоняла
родителей и начальство к снисходительности, может быть, излишней.
Я сам был обезоружен его ласковым и услужливым характером, как вдруг в
начале октября (1826 г.) я узнаю, что он схвачен и под караул отправлен в
Москву. Вот что случилось. Кто-то еще в марте дал ему какие-то стихи, будто
Пушкина, в честь мятежников 14 декабря; у него взял их молоденький гвардейский
коннопионерный офицер Молчанов, взял и не отдавал, а тот об них совсем позабыл.
Так почти всегда водилось между армейскими офицерами: немногие знали, что такое
литература; возьмут, прочитают стишки, выдаваемые за лихие, отдадут другому,
другой третьему и так далее. То же самое и с книгами: тот, который имел
неосторожность дать их и кому они принадлежат, никогда их не увидит.
Между тем лишь только учредилась жандармская часть, некто донес ей в
Москве, что у офицера Молчанова находятся возмутительные стихи. Бедняжку,
который и забыл об них, схватили, засадили, допросили, от кого он их получил? Он
указал на Алексеева. Как за ним, так и за Пушкиным, который все еще находился
ссыльным в Псковской деревне, отправили гонцов.
Это послужило к пользе последнего. Государь пожелал сам видеть у себя в
кабинете поэта, мнимого бунтовщика, показал ему стихи и спросил, кем они
написаны? Тот не обинуясь сознался, что он. Но они были писаны за пять лет до
преступления, которое будто бы они восхваляют, и даже напечатаны под названием
"Андрей Шенье". В них Пушкин нападает на революцию, на террористов, кровожадных
безумцев, которые погубили гениального человека. Небольшую только часть его
стихотворения, впрочем, одинакового содержания, неизвестно почему цензура не
пропустила, и этот непропущенный лоскуток, который хорошенько не поняли
малограмотные офицерики, послужил обвинительным актом против них. Среди
бесчисленных забот государь, вероятно, не захотел взять труда прочитать стихи;
без того при малейшем желании увидел бы он, что в них не было ничего общего с
предметом, на который будто они были написаны. Пушкин умел ему это объяснить, и
его умная, откровенная, почтительно-смелая речь полюбилась государю. Ему
дозволено жить, где он хочет, и печатать, что он хочет. Государь взялся быть его
цензором с условием, чтобы он не употреблял во зло дарованную ему совершенную
свободу, и до конца жизни своей остался он под личным покровительством царя.
Иная участь ожидала бедных офицеров. По крайней мере, Молчанову, во мзду
его признания, дозволено было оставить службу. Но Алексеев, который не хотел
или, лучше сказать, не мог назвать того, кто дал ему стихи, по привезении в
Москву, где нет крепости, посажен был в острог, в сырую, только что отделанную
комнату, в которой скоро расстроилось его здоровье, и он едва не потерял зрение.
"..." В креслах я встретил двух одесских знакомых, Пушкина и
Завалиевского. Увидя первого, я чуть не вскрикнул от радости; при виде второго
едва не зевнул. После ссылки в псковской деревне Москва должна была раем
показаться Пушкину, который с малолетства в ней не бывал и на неопределенное
время в ней остался. Я узнал от него о месте его жительства и на другой же день
поехал его отыскивать. Это было почти накануне моего отъезда, и оттого не более
двух раз мог я видеть его; сомневаюсь, однако, если б и продлилось мое
пребывание, захотел ли бы я видеть его иначе, как у себя. Он весь еще исполнен
был молодой живости и вновь попался на разгульную жизнь: общество его не могло
быть моим. Особенно не понравился мне хозяин его квартиры, некто Соболевский.
Хотя у него не было ни роду ни племени, однако нельзя было назвать его не
помнящим родства, ибо недавно умерла мать его, некая богатая вдова, Анна
Ивановна Лобкова, оставив ему хороший достаток, и незаконный отец его, Александр
Николаевич Соймонов, никак от него не отпирался, хотя и не имел больших причин
его любить. Такого рода люди, как уже где-то сказал я, все берут с бою и
наглостью стараются предупредить ожидаемое презрение. Этот был остроумен, даже
умен и расчетлив и не имел никаких видимых пороков. Он легко мог бы иметь
большие успехи и по службе, и в снисходительном нашем обществе, но надобно было
подчинить себя требованиям обоих. Это было ему невозможно, самолюбие его было
слишком велико. Оставив службу в самом малом чине, он жил всегда посреди так
называемой холостой компании. Слегка уцепившись за добродушного Жуковского,
попал он и на Вяземского; без увеличения, без упоения разделял он шумные его
забавы и стал искать связей со всеми молодыми литературными знаменитостями. Как
Николай Перовский лез на знатность, так этот карабкался на равенство с людьми,
известными по своим талантам. Находка был для него Пушкин, который так охотно
давал тогда фамильярничать с собою: он поместил его у себя, потчевал славными
завтраками, смешил своими холодными шутками и заб
авлял его всячески. Не имея ни к кому привязанности, человек этот был желчен,
завистлив и за всякое невнимание лиц, ему даже вовсе посторонних, спешил мстить
довольно забавными эпиграммами в стихах, кои для успеха приписывал Пушкину.
М. Н. ВОЛКОНСКАЯ
ИЗ "ЗАПИСОК"
В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей третьей невестки,
которая приняла меня с такой нежностью и добротой, которых я никогда не забуду:
она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть
к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и
несколько талантливых девиц. Прекрасное итальянское пение привело меня в
восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его для меня еще
прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла голос, а они пели как
раз те вещи, которые я изучила лучше всего, и я мучилась от невозможности
принять участие в пении. Я говорила им: "Еще, еще, подумайте только, ведь я
никогда больше не услышу музыки!" Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь; я
знала его давно. Он был принят моим отцом в то время, когда его преследовал
император Александр I за стихотворения, считавшиеся революционными.
Отец когда-то принял участие в этом бедном молодом человеке с таким
огромным талантом и взял его с собой на Кавказские воды, так как здоровье его
было сильно подорвано. Пушкин никогда этого не забывал; связанный дружбой с
моими братьями, он питал ко всем нам чувство глубокой преданности.
Как поэт, он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких
женщин и молодых девушек, с которыми он встречался. Мне вспоминается, как во
время этого путешествия, недалеко от Таганрога, я ехала в карете с Софьей, нашей
англичанкой, русской няней и компаньонкой. Завидев море, мы приказали
остановиться, вышли из кареты и всей гурьбой бросились любоваться морем. Оно
было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала
забавляться тем, что бегала за волной, а когда она настигала меня, я убегала от
нее; кончилось тем, что я промочила ноги. Понятно, я никому ничего об этом не
сказала и вернулась в карету. Пушкин нашел, что эта картинка была очень
грациозна, и, поэтизируя детскую шалость, написал прелестные стихи; мне было
тогда лишь 15 лет.
Как я завидовал волнам,
Бегущим бурной чередою
С любовью лечь к се ногам!
Как я желал тогда с волнами
Коснуться милых ног устами!
Позже, в поэме "Бахчисарайский фонтан", он сказал:
...ее очи
Яснее дня,
Темнее ночи.
В сущности, он обожал только свою музу и поэтизировал все, что видел. Но
во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого
искреннего восхищения: он хотел передать мне свое "Послание к узникам" для
вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александре Муравьевой.
Вот оно:
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье.
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Несчастью верная сестра
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора.
Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут, и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.
Ответ князя Одоевского, государственного преступника, приговоренного к
каторжным работам:
Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли,
К мечам рванулись наши руки
И лишь оковы обрели.
Но будь спокоен, Бард, цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
Обет святой пребудет с нами.
Наш скорбный труд не пропадет,
Из искры возгорится пламя,
И просвещенный наш народ
Сберется под святое знамя.
Пушкин говорил мне: "Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на
место происшествия, перевалю через Урал, проеду дальше и приду просить у вас
убежища в Нерчинских рудниках". Он написал свою прекрасную книгу, которая
привела всех в восхищение, но в наш край так и не попал.
В Чите я получила известие о смерти моего бедного Николая, моего первенца,
оставленного мною в Петербурге.
Пушкин прислал мне на него эпитафию:
В сиянье, в радостном покое,
У трона Вечного Отца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца...
П. А. ВЯЗЕМСКИЙ
МИЦКЕВИЧ О ПУШКИНЕ
В двадцатых годах был он "Мицкевич" в Москве и в Петербурге, вроде
почетной ссылки. В том и другом городе сблизился он со многими русскими
литераторами и радушно принят был в лучшее общество. Были ли у него и тогда
потаенные, задние или передовые мысли, решить трудно. Оставался он кровным
поляком и тогда, это несомненно; но озлобления в нем не было. В сочувствии же
его к некоторым нашим литераторам и другим лицам ручаются неопровергаемые
свидетельства: гораздо позднее, в самом разгаре своих политических увлечений, он
устно и печатно говорит о некоторых русских писателях с любовью и уважением. И в
них оставил он по себе самое дружелюбное впечатление и воспоминание. В
прибавлениях к посмертному собранию сочинений Мицкевича, писанных на французском
языке, находим мы известие, что московские литераторы дали ему перед выездом из
Москвы прощальный обед с поднесением кубка и стихов. На кубке вырезаны имена:
Баратынского, братьев Петра и Ивана Киреевских, Елагина, Рожалина, Полевого,
Шевырева, Соболевского. Тут же рассказывается следующее: Пушкин, встретясь гдето
на улице с Мицкевичем, посторонился и сказал: "С дороги двойка, туз идет". На
что Мицкевич тут же отвечал: "Козырная двойка туза бьет".
В тех же прибавлениях находим мы стихотворение Мицкевича, вроде думы пред
памятником Петра Великого. Поэт говорит: "Однажды вечером два юноши укрывались
от дождя, рука в руку, под одним плащом. Один из них был паломник, пришедший с
Запада, другой поэт русского народа, славный песнями своими на всем Севере.
Знали они друг друга с недавнего времени, но знали коротко, и было уже несколько
дней, что были они друзьями. Их души, возносясь над всеми земными препятствиями,
походили на две Альпийские скалы-двойчатки, которые хотя силою потока и
разделены навеки, но преклоняются друг к другу своими смелыми вершинами, едва
внимая ропоту враждебной волны".
Очевидно, что тут идет речь о Мицкевиче и Пушкине. Далее поэт приписывает
Пушкину слова, которых он, без сомнения, не говорил; но это поэтическая и
политическая вольность: ни дивиться ей, ни жаловаться на нее нельзя. Впрочем,
заметка, что конь под Петром более стал на дыбы, нежели скачет вперед,
принадлежит не Мицкевичу и не Пушкину.
II
Вскоре по кончине Пушкина явилось во французском журнале "Le Globe", 25
мая 1837 года, биографическое и литературное известие о нем за подписью друг
Пушкина (un ami de Pouchkine). Книга, о которой мы говорили выше, открывает
нам, что этот друг Пушкина был Мицкевич. Какие ни были бы политические мнения
и племенные препирательства, но все же, вероятно, многим будет любопытно и
занимательно узнать суждения великого поэта о другом великом поэте. В этом
предположении сообщаем русским читателям статью Мицкевича в следующем переводе.
III
БИОГРАФИЧЕСКОЕ И ЛИТЕРАТУРНОЕ ИЗВЕСТИЕ О ПУШКИНЕ
Пушкин, как и все товарищи его, делал оппозицию в последних годах
царствования императора Александра I. Он выпустил несколько эпиграмм против
правительства и самого царя; он даже написал оду "К Кинжалу". Эти летучие
стихотворения разносились в рукописях из Петербурга до Одессы; везде читали их,
толковали, любовались ими. Они придали поэту более популярности, чем
последовавшие затем творения его, которые сравнительно были и значительнее, и
превосходнее. Вследствие того император Александр признал нужным выслать Пушкина
из столицы и велеть ему жить в провинции. Император Николай отменил строгие
меры, принятые в отношении к Пушкину. Он вызвал его к себе, дал ему частную
аудиенцию и имел с ним продолжительный разговор. Это было беспримерное событие:
ибо дотоле никогда русский царь не разговаривал с человеком, которого во Франции
назвали бы пролетарием, но который в России гораздо менее, чем пролетарий на
Западе: ибо, хотя Пушкин и был благородного происхождения, он не имел никакого
чина в административной иерархии. (Здесь Мицкевич увлекается западными
воззрениями на Россию. Он мог бы, не изыскивая других примеров, вспомнить о
Петре I, которому нередко случалось беседовать с русскими пролетариями.)
В сей достопамятной аудиенции император говорил о поэзии с сочувствием.
Здесь в первый раз русский государь говорил о литературе с подданным своим.
(Мицкевич опять уклоняется от действительности: он забывает Екатерину Великую и
отношения императора Александра к Карамзину.) Он ободрял поэта продолжать
занятия свои, освободил его от официальной цензуры. Император Николай явил в
этом случае редкую проницательность: он умел оценить поэта; он угадал, что по
уму своему Пушкин не употребит во зло оказываемой ему доверенности, а по душе
своей сохранит признательность за оказанную милость. Либералы, однако же,
смотрели с неудовольствием на сближение двух потентатов. Начали обвинять Пушкина
в измене делу патриотическому; а как лета и опытность возродили в Пушкине
обязанность быть воздержнее в речах своих и осторожнее в действиях, то начали
приписывать перемену эту расчетам честолюбия. Около того времени появились
"Цыганы", а позднее "Мазепа" (то есть "Полтава"), творения замечательные и
которые свидетельствовали о постепенном возвышении таланта Пушкина. Эти две
поэмы более окрепли в действительности. Содержание их не изысканно и не
многосложно, характеры изображенных лиц лучше постигнуты и обрисованы твердою
рукою, слог их освобождается от всякой романтической принужденности. К
сожалению, байроновская форма, как доспехи Саула, все еще подавляют и гнетут
движения сего молодого Давида; но, однако же, уже очевидно, что он готов сложить
с себя эти доспехи. (Если Мицкевич в этом случае прав, то разве в отношении к
"Цыганам". Алеко все еще доводится сродни байроновским героям; но в "Полтаве"
Пушкин уже стоял твердою ногою на своей. собственной почве.)
Эти оттенки, означающие переход художника от одного приема (maniere) к
другому, явствуют, очевидно, в лучшем, своеобразнейшем и наиболее национальном
из творений его в "Онегине".
Пушкин, создавая свой роман, передавал его публике отдельными главами, как
Байрон "Дон-Жуана" своего. Сначала он еще подражает английскому поэту; вскоре
пытается идти с помощью одних собственных сил своих; кончает тем, что становится
сам оригинален. Разнообразное содержание, лица, введенные в "Онегине",
принадлежат жизни действительной, жизни частной; в них отзываются трагические
отголоски и развиваются сцены высокой комедии. Пушкин написал также драму,
которую русские ценят высоко и ставят наравне с драмами Шекспира. Я не разделяю
их мнения. Объяснение тому вовлекло бы меня в рассуждения чересчур пространные;
достаточно заметить, что Пушкин был слишком молод для воссоздания исторических
личностей. Он сделал опыт драмы, но опыт, который доказывает, до чего мог бы он
достигнуть со временем: et tu Shakespeare eris si fata sinant [ и ты будешь
Шекспиром, если судьба дозволит ].
Драма "Борис Годунов" содержит в себе подробности и даже сцены
изумительной красоты. Особенно пролог кажется мне столь самобытен и величествен
(original et grandiose), что, не обинуясь, признаю его единственным в своем
роде. Не могу отказаться от удовольствия сказать о нем несколько слов. (Здесь
автор обозначает в кратком изложении основу драмы, сцену Пимена и Отрепьева.)
Драма, как и все, что Пушкин до того времени издал, не дает меры таланта его. В
той эпохе, о которой говорим, он прошел только часть того поприща, на которое
был призван: ему было тридцать лет. Те, которые знали его в это время, замечали
в нем значительную перемену. Вместо того чтобы с жадностью пожирать романы и
заграничные журналы, которые некогда занимали его исключительно, он ныне более
любил вслушиваться в рассказы народных былин и песней и углубляться в изучение
отечественной истории. Казалось, он окончательно покидал чуждые области и пускал
корни в родную почву. Одновременно разговор его, в котором часто прорывались
задатки будущих творений его, становился обдуманнее и степеннее (serieux). Он
любил обращать рассуждения на высокие вопросы, религиозные и общественные, о
существовании коих соотечественники его, казалось, и понятия не имели. (С кем же
Пушкин входил в подобные прения, если соотечественники и современники его не
были в состоянии понимать эти вопросы? Он мало входил в связь с иностранцами:
отношения его с ними были чисто светские.) Очевидно, поддавался он внутреннему
преобразованию. Как человек, как художник, он несомнительно готов был изменить
свою прежнюю постановку, или, скорее, найти другую, которая была бы ему
исключительно свойственная. Он перестал писать стихи. (Не совсем верно. Он до
конца писал отдельные стихотворения, если не такого объема, как прежние поэмы,
но зато запечатленные еще более трезвостью и зрелостью.) Он выдал в свет
несколько исторических сочинений, которые должно признать одними
подготовительными работами. К чему предназначал он себя? Чего хотел? Выставить
со временем ученость свою? Нет! Он презир
ал авторов, не имеющих никакой цели, никакого направления (tendance). (И это
едва ли правда.) Он не любил философского скептицизма и художественной
бесстрастности Гете. Что происходило в душе его? Воспринимала ли она безмолвно в
себя дуновение этого духа, который животворил создания Манзони, Пеликко и
который, кажется, оплодотворяет размышления Томаса Мура, также замолкшего? Или
воображение его, может быть, работало над осуществлением в себе мыслей С. Симона
и Фурье? Не знаю: в некоторых беглых стихотворениях его и разговорах мелькали
следы этих направлений. (Здесь Мицкевич, как обольщенный ученик Товянского,
совершенно удаляется от истины. Он видит не то, что есть, а что под обаянием
воззрения ему мерещится. Любознательный ум Пушкина мог быть заинтересован
изучением возникающих систем; но так называемые социальные и мистические теории
были совершенно чужды и противны натуре его.) Как бы то ни было, я был убежден,
что в поэтическом безмолвии его таились счастливые предзнаменования для русской
литературы. Я ожидал, что вскоре явится он на сцене человеком новым, в полном
могуществе дарования своего, созревшим опытностью, укрепленным в исполнении
предначертаний своих. Все, знавшие его, делили со мною эти желания. Выстрел из
пистолета уничтожил все надежды.
Пуля, сразившая Пушкина, нанесла ужасный удар умственной России. Она имеет
ныне отличных писателей; ей остаются Жуковский, поэт, исполненный благородства,
грации и чувства; Крылов, басенник, богатый изобретением, неподражаемый в
выражении, и другие; но никто не заменит Пушкина. Только однажды дается стране
воспроизвести человека, который в такой высокой степени соединяет в себе столь
различные и, по-видимому, д
...Поділитися у соцмережах
