Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...Павловск "...". Карамзины жили
тогда в Царском Селе, у них я часто видал Жуковского, который сказал мне, что
уже познакомился с Гоголем и думает, как бы освободить его от настоящего места.
Пушкина я встретил в Царскосельском парке. Он только что женился и гулял под
ручку с женой, первой европейской красавицей, как говорил он мне после. Он
представил меня тут жене и на вопрос мой, знает ли он Гоголя, отвечал, что еще
не знает, но слышал о нем и желает с ним познакомиться. "..."
Пушкин познакомился с Гоголем и рассказал ему про случай, бывший в г.
Устюжне Новгородской губернии, о каком-то проезжем господине, выдавшем себя за
чиновника министерства и обобравшем всех городских жителей. Кроме того, Пушкин,
сам будучи в Оренбурге, узнал, что о нем получена гр. В. А. Перовским секретная
бумага, в которой последний предостерегался, чтоб был осторожен, так как история
Пугачевского бунта была только предлогом, а поездка Пушкина имела целью
обревизовать секретно действия оренбургских чиновников. На этих двух данных
задуман был "Ревизор", коего Пушкин называл себя всегда крестным отцом. Сюжет
"Мертвых душ" тоже сообщен Пушкиным. "Никто, говаривал он, не умеет лучше
Гоголя подметить всю пошлость русского человека". Но у Гоголя были еще другие
громадные достоинства, и мне кажется, что Пушкин никогда в том вполне не
убедился.
Во всяком случае, он не ожидал, чтоб имя Гоголя стало подле, если не выше,
его собственного имени. "..."
Отличительным свойством великих талантов бывает всегда уважение к
настоящему или даже мнимому превосходству. Гоголь благоговел перед Пушкиным,
Пушкин перед Жуковским. Я слышал однажды между последними следующий разговор.
"Василий Андреевич, как вы написали бы такое-то слово?" "На что тебе?" (Надо
заметить, что Пушкин говорил Жуковскому вы, а Жуковский Пушкину ты. ) "Мне
надобно знать, отвечал Пушкин, как бы вы написали. Как бы написали, так и
следует писать. Других правил не нужно". "..."
Из дерптских студентов, двадцати лет, я поступил на службу и тогда же
затеял жениться, что мне не удалось, но послужило поводом к одной странной
истории, положившей основание моему сближению с Пушкиным. Я решился на время
оставить Петербург и просил какой-нибудь командировки по министерству внутренних
дел, где числился по департаменту духовных дел, директором которого был Ф. Ф.
Вигель. (Он на меня очень сердился за то, что я раз сказал, что ни он, ни я
никогда в департаменте не бываем.) Командировку мне дали: я был назначен
секретарем следственной комиссии, отправляемой в Ржев, Тверской губернии, по
случаю совершенного там раскольниками святотатства. Председателем комиссии был
назначен только что вернувшийся тогда из Иерусалима А. С. Норов. Он взял меня в
свою коляску. Выехав из Царского Села, мы вышли для предосторожности, чтоб
спуститься под гору пешком, и тут Абрам Сергеевич обратился ко мне с вопросом:
Вы знаете, как производятся следствия?
Нет, отвечал я, не знаю; я служу недавно и о следственных делах
никакого понятия не имею.
Да и я тоже, сказал жалобно А. С. Я ведь на вас надеялся.
А я на вас, ваше превосходительство.
Вот как тогда назначались следствия.
В Твери мы достали собрание законов и сели учиться, после чего поехали в
Ржев. Следствие продолжалось долго и было, к удивлению, ведено исправно. Оно
ознаменовалось разными любопытными эпизодами, о которых здесь упоминать,
впрочем, не место. Самым же замечательным для меня было полученное мною от
Андрея [Николаевича] Карамзина письмо, в котором он меня спрашивал, зачем же я
не отвечаю на вызов А. С. Пушкина: Карамзин поручился ему за меня, как за своего
дерптского товарища, что я от поединка не откажусь.
Для меня это было совершенной загадкой. Пушкина я знал очень мало,
встречался с ним у Карамзиных, смотрел на него как на полубога и был только
сильно им однажды озадачен, когда спросил у него на Невском проспекте с
некоторой развязностью, не проведем ли мы вместе вечер у одного известного
журналиста. "Я человек женатый, отвечал мне Пушкин, и в такие дома ездить не
могу", и прошел далее. И вдруг ни с того ни с сего он вызывает меня
стреляться, тогда как перед отъездом я с ним даже не виделся вовсе. Решительно
нельзя было ничего тут понять, кроме того, что Пушкин чем-то обиделся, о чем-то
мне писал и что письмо его было перехвачено. Следствие кончилось. Я переехал в
Тверь жить, где был принят, как родной, в доме незабвенного для меня, умного,
радушного и добродушного слепого старика А. М. Бакунина. Сын его Михаил,
наделавший впоследствии столько шума, скрывался у него тогда от артиллерийской
службы и, по страсти своей к побегам, вдруг ночью убежал таинственно от
кроткого, любящего его отца, который его вовсе не задерживал и послал ему в
погоню шубу и пирогов на дорогу. С Карамзиным я списался и узнал наконец, в чем
дело. Накануне моего отъезда я был на вечере вместе с На[аллей] Ник[олаевной]
Пушкиной, которая шутила над моей романической страстью и ее предметом. Я ей
хотел заметить, что она уже не девочка, и спросил, давно ли она замужем. Затем
разговор коснулся Ленского, очень милого и образованного поляка, танцевавшего
тогда превосходно мазурку на петербургских балах. Все это было до крайности
невинно и. без всякой задней мысли. Но присутствующие дамы соорудили из этого
простого разговора целую сплетню: что я будто оттого говорил про Ленского, что
он будто нравится Наталье Николаевне (чего никогда не было) и что она забывает о
том, что она еще недавно замужем. Наталья Николаевна, должно быть, сама
рассказала Пушкину про такое странное истолкование моих слов, так как она вообще
ничего от мужа не скрывала, хотя и знала его пламенную, необузданную природу.
Пушкин написал тотчас ко мне письмо, никогда ко
мне не дошедшее, и, как мне было передано, начал говорить, что я уклоняюсь от
дуэли. Получив это объяснение, я написал Пушкину, что я совершенно готов к его
услугам, когда ему будет угодно, хотя не чувствую за собой никакой вины по таким
и таким-то причинам. Пушкин остался моим письмом доволен и сказал С. А.
Соболевскому: "Немножко длинно, молодо, а, впрочем, хорошо". В то же время он
написал мне по-французски письмо следующего содержания: "Милостливый государь.
Вы приняли на себя напрасный труд, сообщив мне объяснения, которых я не
спрашивал. Вы позволили себе невежливость относительно жены моей. Имя, вами
носимое, и общество, вами посещаемое, вынуждают меня требовать от вас
сатисфакции за непристойность вашего поведения. Извините меня, если я не могу
приехать в Тверь прежде конца настоящего месяца" и пр. Оригинал этого письма
долго у меня хранился, но потом кем-то у меня взят, едва ли не в Симбирске.
Делать было нечего; я стал готовиться к поединку, купил пистолеты, выбрал
секунданта, привел бумаги в порядок и начал дожидаться и прождал так напрасно
три месяца. Я твердо, впрочем, решился не стрелять в Пушкина, но выдерживать его
огонь, сколько ему будет угодно. Пушкин все не приезжал, но расспрашивал про
дорогу, на что один мой тогдашний приятель, ныне государственный сановник,
навестивший меня проездом через Тверь, отвечал, что до Твери дорога хорошая.
Вероятно, гнев Пушкина давно уже охладел, вероятно, он понимал неуместность
поединка с молодым человеком, почти ребенком, из самой пустой причины, "во
избежание какой-то светской молвы". Наконец, от того же приятеля узнал я, что в
Петербурге явился новый француз, роялист Дантес, сильно уже надоедавший
Пушкину. С другой стороны, он, по особому щегольству его привычек, не хотел уже
отказываться от дела, им затеянного. Весной я получил от моего министра графа
Блудова предписание немедленно отправиться в Витебск в распоряжение генералгубернатора
"П. Н." Дьякова. Я забыл сказать, что я заведовал в то время
принадлежавшей моей матушке тверской в
отчиной. Перед отъездом в Витебск нужно было сделать несколько распоряжений. Я и
поехал в деревню на два дня; вечером в Тверь приехал Пушкин. На всякий случай я
оставил письмо, которое отвез ему мой секундант князь Козловский. Пушкин жалел,
что не застал меня, извинялся и был очень любезен и разговорчив с Козловским. На
другой день он уехал в Москву. На третий я вернулся в Тверь и с ужасом узнал, с
кем я разъехался. Первой моей мыслью было, что он подумает, пожалуй, что я от
него убежал. Тут мешкать было нечего. Я послал тотчас за почтовой тройкой и без
оглядки поскакал прямо в Москву, куда приехал на рассвете и велел везти себя
прямо к П. В. Нащокину, у которого останавливался Пушкин. В доме все еще спали.
Я вошел в гостиную и приказал человеку разбудить Пушкина. Через несколько минут
он вышел ко мне в халате, заспанный и начал чистить необыкновенно длинные ногти.
Первые взаимные приветствия были очень холодны. Он спросил меня, кто мой
секундант. Я отвечал, что секундант мой остался в Твери, что в Москву я только
приехал и хочу просить быть моим секундантом известного генерала князя Ф.
Гагарина. Пушкин извинился, что заставил меня так долго дожидаться, и объявил,
что его секундант П. В. Нащокин.
Затем разговор несколько оживился, и мы начали говорить об начатом им
издании "Современника". "Первый том был слишком хорош, сказал Пушкин. Второй
я постараюсь выпустить поскучнее: публику баловать не надо". Тут он рассмеялся,
и беседа между нами пошла почти дружеская, до появления Нащокина. Павел Войнович
явился, в свою очередь, заспанный, с взъерошенными волосами, и, глядя на мирный
его лик, я невольно пришел к заключению, что никто из нас не ищет кровавой
развязки, а что дело в том, как бы всем выпутаться из глупой истории, не уронив
своего достоинства. Павел Войнович тотчас приступил к роли примирителя. Пушкин
непременно хотел, чтоб я перед ним извинился. Обиженным он, впрочем, себя не
считал, но ссылался на мое светское значение и как будто боялся компрометировать
себя в обществе, если оставит без удовлетворения дело, получившее уже в
небольшом кругу некоторую огласку. Я, с своей стороны, объявил, что извиняться
перед ним ни под каким видом не стану, так как я не виноват решительно ни в чем;
что слова мои были перетолкованы превратно и сказаны в таком-то смысле. Спор
продолжался довольно долго. Наконец мне было предложено написать несколько слов
Наталье Николаевне. На это я согласился, написал прекудрявое французское письмо,
которое Пушкин взял и тотчас же протянул мне руку, после чего сделался
чрезвычайно весел и дружелюбен. Этому прошло тридцать лет: многое, конечно, я
уже забыл, но самое обстоятельство мне весьма памятно, потому что было
основанием ближайших впоследствии моих сношений с Пушкиным и, кроме того,
выказывает одну странную сторону его характера, а именно его пристрастие к
светской молве, к светским отличиям, толкам и условиям.
Моя история с Пушкиным может быть немаловажным материалом для будущего его
биографа. Она служит прологом к кровавой драме его кончины; она объясняет, как
развивались в нем чувства тревоги, томления, досады и бессилия против удушливой
светской сферы, которой он подчинялся. И тут, как и после, жена его была только
невинным предлогом, а не причиной его взрывочного возмущения против судьбы. И,
несмотря на то, он дорожил своим великосветским положением. " Il n'y a qu'une
seule bonne sociйtй , говаривал он мне потом, c'est la bonne " [Нет иного
хорошего общества, кроме хорошего]. Письмо же мое Пушкин, кажется, изорвал, так
как оно никогда не дошло по своему адресу. Тотчас же после нашего объяснения я
уехал в Витебск. К осени я вернулся в Петербург и уже тогда коротко сблизился с
Пушкиным.
А. А. Дельвиг
ПУШКИНУ
Кто, как лебедь цветущей Авзонии,
Осененный и миртом и лаврами,
Майской ночью при хоре порхающих,
В сладких грезах отвился от матери, --
Тот в советах не мудрствует; на стены
Побежденных знамена не вешает;
Столб кормами судов неприятельских
Он не красит пред храмом Ареевым;
Флот, с несчетным богатством Америки,
С тяжким золотом, купленным кровию,
Не взмущает двукраты экватора
Для него кораблями бегущими.
Но с младенчества он обучается
Воспевать красоты поднебесные,
И ланиты его от приветствия
Удивленной толпы горят пламенем.
И Паллада туманное облако
Рассевает от взоров, — и в юности
Он уж видит священную истину
И порок, исподлобья взирающий!
Пушкин! Он и в лесах не укроется;
Лира выдаст его громким пением,
И от смертных восхитит бессмертного
Аполлон на Олимп торжествующий.
1815 (?)
В. К. Кюхельбекер
К ПУШКИНУ
Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа,
Щедрая Матерь, дала, верного друга — мечту,
Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен
В мире своем; он творец! Что ему низких рабов,
Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих, --
Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец,
Даже бессильною завистью Злобы — высокий любимец,
Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он
В светлое небо летит, всевидящим взором читает
И на челе и в очах тихую тайну души!
Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья, --
Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал.
Пушкин! питомцу богов хариты рекли: LНаслаждайся!v --
Светлою, чистой струей дни его в мире текут.
Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений
Девствен могущей душой, в чистом мечтанье — дитя!
Сердцем выше земли, быть в радостях ей не причастным
Он себе самому клятву священную дал!
1818
В. К. Кюхельбекер
ТЕНИ ПУШКИНА
Итак, товарищ вдохновенный,
И ты! — а я на прах священный
Слезы не пролил ни одной:
С привычки к горю и страданьям
Все высохли в груди больной.
Но образ твой моим мечтаньям
В ночах бессонных предстоит,
Но я тяжелой скорбью сыт,
Но, мрачный, близ жены, мне милой,
И думать о любви забыл...
Там мысли, над твоей могилой!
Смолк шорох благозвучных крыл
Твоих волшебных песнопений,
На небо отлетел твой гений;
А визги желтой клеветы
Глупцов, которые марали,
Как был ты жив, твои черты,
И ныне, в час святой печали,
Бездушные, не замолчали!
Гордись! Ей-богу, стыд и срам
Их подлая любовь! — Пусть жалят!
Тот пуст и гнил, кого все хвалят;
За зависть дорого я дам.
Гордись! Никто тебе не равен,
Никто из сверстников-певцов:
Не сморкнешь ты во мгле веков, --
В веках тебе клеврет Державин.
В. К. Кюхельбекер
19 ОКТЯБРЯ 1837 ГОДА
Блажен, кто пал, как юноша Ахилл,
Прекрасный, мощный, светлый, величавый,
В средине поприща побед и славы,
Исполненный несокрушимых сил!
Блажен! лицо его, всегда младое,
Сиянием бессмертия горя,
Блестит, как солнце вечно золотое,
Как первая эдемская заря.
А я один средь чуждых мне людей
Стою в ночи, беспомощный и хилый,
Над страшной всех надежд моих могилой,
Над мрачным гробом всех моих друзей.
В тот гроб бездонный, молнией сраженный,
Последний пал родимый мне поэт...
И вот опять Лицея день священный;
Но уж и Пушкина меж вами нет!
Не принесет он новых песней вам,
И с них не затрепещут перси ваши;
Не выпьет с вами он заздравной чаши:
Он воспарил к заоблачным друзьям.
Он ныне с нашим Дельвигом пирует;
Он ныне с Грибоедовым моим:
По них, по них душа моя тоскует;
Я жадно руки простираю к ним!..
В. К. Кюхельбекер
К МАТЮШКИНУ
Скоро, Матюшкия, с тобой разлучит нас шумное море:
Челн окрыленный помчит счастье твое по волнам!
Юные ты племена на брегах отдаленной чужбины,
Дикость узришь, простоту, мужество первых времен;
Мир Иапета, дряхлеющий в страшном бессилье, Европу
С новым миром сравнишь, — мрачную тайну судеб
С трепетом сердца прочтешь в тумане столетий грядущих;
Душу твою изумит суд жизнедавцев богов!
В быстром течении жаждущий взгляд остановишь на льдинах
К небу стремящихся гор, на убегающих в даль
Пышных брегах; ты пояс земли преплывешь и познаешь
Сон недвижных зыбей, ужас немой тишины;
Рев и боренье стихии, и ведро, и ужасы встретишь,
Но не забудешь друзей! нашей мольбою храним, --
Ты не нарушишь обетов святых, о Матюшкин! в отчизну
Прежнюю к братьям любовь с прежней душой принесешь!
П. А. Вяземский
НА ПАМЯТЬ
В края далекие, под небеса чужие
Хотите вы с собой на память перенесть
О ближних, о стране родной живую весть,
Чтоб стих мой сердцу мог в минуты неземные,
Как верный часовой откликнуться: Россия!
Когда беда придет иль просто как-нибудь
Тоской по родине заноет ваша грудь,
Не ждите от меня вы радостного слова;
Под свежим трауром печального покрова,
Сложив с главы своей венок блестящих роз,
От речи радостной, от песни вдохновенной
Отвыкла муза: ей над урной драгоценной
Отныне суждено быть музой вечных слез.
Одною думою, одним событьем полный,
Когда на чудный брег вас переносят волны
И звуки родины должны в последний раз
Печально врезаться и отозваться в вас,
На память и в завет о прошлом в мире новом
Я вас напутствую единым скорбным словом --
Затем, что скорбь моя превыше сил моих;
И, верный памятник сердечные слез и стона,
Вам затвердит одно рыдающий мой стих:
Что яркая звезда с родного небосклона
Внезапно сорвана средь бури роковой,
Что песни лучшие поэзии родной
Внезапно замерли на лире онемелой,
Что пал во всей поре красы и славы зрелой
Наш лавр, наш вещий лавр, услада наших дней,
Который трепетом и сладкозвучным шумом
От сна воспрянувших пророческих ветвей
Вещал глагол богов на севере угрюмом,
Что навсегда умолк любимый наш поэт,
Что скорбь постигла нас, что Пушкина уж нет.
П. А. Вяземский
ПОМИНКИ
(Пушкин)
Поэтической дружины
Смелый вождь и исполин!
С детства твой полет орлиный
Достигал крутых вершин.
Помню я младую братью,
Милый цвет грядущих дней:
Отрок с огненной печатью,
С тайным заревом лучей.
Вдохновенья и призванья
На пророческом челе,
Полном думы и мечтанья
Крыльев наших на земле.
Вещий отрок! отрок славы,
Отделившись от других,
Хладно смотрит на забавы
Шумных сверстников своих.
Но гроза зажжет ли блеском
Почерневший неба свод,
Волны ль однозвучным плеском
Пробудятся в лоне вод:
Ветром тронутый, тоскуя,
Запоет ли темный лес,
Как Мемнонова статуя
Под златым лучом небес:
За ветвистою палаткой
Соловей ли в тьме ночной,
С свежей негой, с грустью сладкой
Изливает говор свой:
Взор красавицы ль случайно
Нежно проскользнет на нем, --
Сердце разгорится тайно
Преждевременным огнем:
Чуткий отрок затрепещет,
Молча сердце даст ответ,
И в младых глазах заблещет
Поэтический рассвет.
Там, гле Царскосельских сеней
Сумрак манит в знойный день,
Там поэт в родной стихии
Стих златой свой закалил
И для славы и России
Он расцвел в избытке сил.
Век блестящий переживший,
Переживший сам себя,
Взор от лет полуостывший,
Славу юную любя,
На преемнике цветущем
Старец-Бард остановил,
О себе вздохнув, — в грядущем
Он певца благословил.
Брата обнял в нем Жуковский
И с сочувствием родным,
С властью, нежностью отцовской
Карамзин следил за ним.
Как прекрасно над тобою
Утро жизни расцвело;
Ранним лавром, взятым с бою,
Ты обвил свое чело.
Свет холодный, равнодушный
Был тобою пробужден,
И волшебнику послушный
За тобой увлекся он.
Пред тобой соблазны пели,
Уловляя в плен сетей,
И в младой груди кипели
Страсти Африки твоей.
Ты с отвагою безумной
Устремился в быстроту,
Жизнью бурной, жизнью шумной
Ты пробился сквозь волну.
Но души не опозорил
Бурь житейских мутный вал,
За тебя твой гений спорил
И святыню отстоял.
От паденья, жрец духовный,
Дум и творчества залог --
Пламень чистый и верховный --
Ты в душе своей сберег.
Все ясней, все безмятежней
Разливался свет в тебе
И все строже, все прилежней,
С обольщеньями в борьбе.
На таинственных скрижалях
Повесть сердца ты читал,
В радостях его, в печалях
Вдохновений ты искал.
Ты внимал живым глаголам
Поучительных веков,
Чуждый распрям и расколам
.........................умов.
В силе внутренней свободы
Независимой душой
Ты учился у природы
H. M. Языков.
К НЯНЕ А. С. ПУШКИНА
Свет Родионовна, забуду ли тебя?
В те дни, как сельскую свободу возлюбя,
Я покидал для ней и славу, и науки,
И немцев, и сей град профессоров и скуки, --
Ты, благодатная хозяйка сени той,
Где Пушкин, не сражен суровою судьбой,
Презрев людей, молву, их ласки, их измены
Священнодействовал при алтаре Камены, --
Всегда приветами сердечной доброты
Встречала ты меня, мне здравствовала ты,
Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета,
Ходил я навещать изгнанника — поэта,
И мне сопутствовал приятель давний твой,
Ареевых наук питомец молодой.
Как сладостно твое святое хлебосольство
Нам баловало вкус и жажды своевольство;
С каким радушием — красою древних лет --
Ты набирала нам затейливый обед!
Сама и водку нам, и брашна подавала,
И соты, и плоды, и вина уставляла
На милой тесноте старинного стола!
Ты занимала нас — добра и весела --
Про стародавних бар пленительным рассказом
Мы удивлялися почтенным их проказам,
Мы верили тебе — и смех не прерывал
Твоих бесхитростных суждений и похвал;
Свободно говорил язык словоохотный,
И легкие часы летели беззаботно!
H. M. Языков.
НА СМЕРТЬ НЯНИ А. С. ПУШКИНА
Я отыщу тот крест смиренный,
Под коим, меж чужих гробов,
Твой прах улегся, изнуренный
Трудом и бременем годов.
Ты не умрешь в воспоминаньях
О светлой юности моей
И в поучительных преданьях
Про жизнь поэтов наших дней.
Там, где на дол с горы отлогой
Разнообразно сходит бор
В виду реки и двух озер
И нив с извилистой дорогой,
Где, древним садом окружен,
Господский дом уединенный
Дряхлеет, памятник почтенный
Елисаветиных времен, --
Нас, полных юности и вольных,
Там было трое: два певца,
И он, краса ночей застольных,
Кипевший силами бойца;
Он, после кинувший забавы,
Себе избравший ратный путь
И осветивший в поле славы
Свою студенческую грудь.
Вон там — обоями худыми
Где-где прикрытая стена,
Пол нечиненный, два окна
И дверь стеклянная меж ними;
Диван под образом в углу,
Да пара стульев; стол украшен
Богатством вин и сельских брашен,
И ты, пришедшая к столу!
Мы пировали. Не дичилась
Ты нашей доли — и порой
К своей весне переносилась
Разгоряченною мечтой;
Любила слушать наши хоры,
Живые звуки чуждых стран,
Речей напоры и отпоры
И звон стакана об стакан!
Уж гасит ночь свои светила,
Зарей алеет небосклон;
Я помню, что-то нам про сон
Давным-давно ты говорила.
Напрасно! Взял свое токай,
Шумней удалая пирушка.
Садись-ка, добрая старушка,
И с нами бражничать давай!
Ты расскажи нам: в дни былые,
Не правда ль, не на эту стать
Твои бояре молодые
Любили ночи коротать?
Не так бывало! Слава богу!
Земля вертится. У людей
Все коловратно; понемногу
Все мудреней и мудреней.
И мы... Как детство шаловлива,
Как наша молодость вольна,
Как полнолетие умна,
И как вино красноречива,
Со мной беседовала ты,
Влекла мое воображенье...
И вот тебе поминовенье,
На гроб твой свежие цветы!
Я отыщу тот крест смиренный,
Под коим, меж чужих гробов,
Твой прах улегся, изнуренный
Трудом и бременем годов.
Пред ним печальной головою
Склонюся; много вспомню я --
И умиленною мечтою
Душа разнежится моя!
И. Т. СПАССКИЙ
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ А. С. ПУШКИНА
(Рассказ очевидца)
Его уж нет.
Младой певец
Нашел безвременный конец!
Дохнула буря, цвет прекрасной
Увял на утренней заре,
Потух огонь на алтаре!...
("Евгений Онегин", гл. VI, XXXI)
Друзья мои, вам жаль поэта:
Во цвете радостных надежд,
Увял!
(Там же, XXXVI)
В 7 часов вечера 27 числа минувшего месяца приехал за мною человек
Пушкина. Александр Сергеевич очень болен, приказано просить как можно поскорее.
Я не медля отправился. В доме больного я нашел доктора Арендта и Сатлера. С
изумлением я узнал об опасном положении Пушкина.
Что, плохо? сказал мне Пушкин, подавая руку. Я старался его успокоить.
Он сделал рукою отрицательный знак, показывавший, что он ясно понимал опасность
своего положения.
Пожалуйста, не давайте больших надежд жене, не скрывайте от нее, в чем
дело, она не притворщица; вы ее хорошо знаете; она должна все знать. Впрочем,
делайте со мною, что вам угодно, я на все согласен и на все готов.
Врачи, уехав, оставили на мои руки больного. По желанию родных и друзей
Пушкина я сказал ему об исполнении христианского долга. Он тот же час на то
согласился.
За кем прикажете послать? спросил я.
Возьмите первого, ближайшего священника, отвечал Пушкин. Послали за
отцом Петром, что в Конюшенной. Больной вспомнил о Грече.
Если увидите Греча, молвил он, кланяйтесь ему и скажите, что я
принимаю душевное участие в его потере.
В 8 часов вечера возвратился доктор Арендт. Его оставили с больным
наедине. В присутствии доктора Арендта прибыл и священник. Он скоро отправил
церковную требу: больной исповедался и причастился святых тайн. Когда я к нему
вошел, он спросил, что делает жена. Я отвечал, что она несколько спокойнее.
Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском,
возразил он, не уехал еще Арендт? Я сказал, что доктор Арендт еще здесь.
Просите за Данзаса, за Данзаса, он мне брат. Желание Пушкина было
передано доктору Арендту и лично самим больным повторено. Доктор Арендт обещал
возвратиться к 11-ти часам. Необыкновенное присутствие духа не оставляло
больного. От времени до времени он тихо жаловался на боль в животе и забывался
на короткое время. Доктор Арендт приехал в 11 часов. В лечении не последовало
перемен. Уезжая, доктор Арендт просил меня тотчас прислать за ним, если я найду
то нужным. Я спросил Пушкина, не угодно ли ему сделать какие-либо распоряжения.
Все жене и детям, отвечал он. Позовите Данзаса.
Данзас вошел. Пушкин захотел остаться с ним один. Он объявил Данзасу свои
долги. Около четвертого часу боль в животе начала усиливаться и к пяти часам
сделалась значительною. Я послал за Арендтом, он не замедлил приехать. Боль в
животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Физиономия
Пушкина изменилась: взор его сделался дик, казалось, глаза готовы были выскочить
из своих орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели, пульса как не
бывало. Больной испытывал ужасную муку. Но и тут необыкновенная твердость его
души раскрылась в полной
...Поділитися у соцмережах
