Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... но не уверил Пушкина, что это стихи.
Известность Пушкина, и литературная и личная, с каждым днем возрастала.
Молодежь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала об
нем анекдоты. Все это, как водится, было частию справедливо, частию вымышлено.
Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась
в Петербурге старая немка, по имени Киргоф. В число различных ее занятий входило
и гадание. Однажды утром Пушкин зашел к ней с некоторыми товарищами. Г-жа Киргоф
обратилась прямо к нему, говоря, что он человек замечательный. Рассказала
вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва
ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему
между прочим: "Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с
деньгами". О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письма с деньгами
получать ему было неоткуда. Деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него
в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого
внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до
окончания представления, он встретился на разъезде с генералом "А. Ф." Орловым.
Они разговорились. Орлов коснулся до службы и советовал Пушкину оставить свое
министерство ц надеть эполеты. Разговор продолжался довольно долго, по крайней
мере, это был самый продолжительный из всех, которые он имел о сем предмете.
Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами. Оно было от одного
лицейского товарища, который на другой день отправлялся за границу;
он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то картежный долг
еще школьной их шалости. Г-жа Киргоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на
север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся,
предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что
должен ожидать ее от руки высокого белокурого человека. Пушкин, и без того
несколько суеверный, был поражен постепенным исполнением этих предсказаний и
часто об этом рассказывал.
Весною 1820 года Пушкин был назначен в канцелярию генерала Инзова,
Бессарабского наместника. В Екатеринославе он занемог сильной горячкой. Генерал
Раевский проезжал на Кавказ с двумя сыновьями. Он нашел Пушкина в бреду, без
пособия и без присмотра. Оба сыновья Раевского были дружны с Пушкиным; с
разрешения Инзова они его повезли на воды. Там он скоро поправился. Кавказ,
разумеется, произвел на него сильное впечатление, которое и отозвалось поэмою
"Кавказский пленник".
С Кавказа Пушкин отправился в обратный путь, но уже по земле не донских, а
черноморских казаков. Станицы, казачьи пикета, конвои с заряженной пушкой,
словом, вся эта близость опасности пленила его младое, мечтательное воображение.
Из Тамани он отправился морем мимо полуденных берегов Крыма. Он знакомился с
морем и приветствовал его элегиею:
Погасло дневное светило...
Очаровательная природа Крыма оставила ему неизгладимые впечатления.
Сколько лет спустя он говорил в "Онегине":
Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля и т. д."
"Корабль плыл (говорил Пушкин в одном письме своем) перед горами,
покрытыми тополями, виноградом, лаврами и кипарисами; везде мелькали татарские
селения; он остановился в виду Юрзуфа [Где находилось семейство Раевского.]. Там
прожил я три недели... Счастливейшие минуты жизни моей провел я посреди
семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска; я
в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою,
снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина.
Свидетель екатерининского века, памятник 12-го года, человек без предрассудков,
с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто
только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его будет
более, нежели известен [Давно покинувший и свет и службу и живущий уединенно в
Москве.]. Все его дочери прелесть, старшая женщина необыкновенная. Суди, был
ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства, жизнь,
которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, счастливое полуденное
небо, прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение, горы, сады, море...
Друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство
Раевского".
С южного берега Крыма Пушкин приехал в Кишинев, к месту своего назначения.
Тут он провел два года. Жил он в доме генерала Инзова, который полюбил его, как
сына, Пушкин тоже душевно к нему привязался. Их отношения были очень забавны.
Молодой, ветреный Пушкин шалил и проказил; генерал Инзов получал на пего
донесения и жалобы и не знал, что с ним делать. Пушкин имел страсть бесить
молдаван, а иногда поступал с ними и гораздо хуже. Вот случай, памятный до сих
пор в тамошнем крае. Жена молдаванского вельможи Бальша сказала Пушкину какую-то
оскорбительную дерзость. Пушкин отправился с объяснением к ее важному супругу,
который дал ему ответ неудовлетворительный. Пушкин назначил ему на другой день
свидание в постороннем доме. Там он ему доказывал, что с женщиной иметь
объяснения невозможно, ибо объяснение с нею ни к чему не доводит; с мужем же ее
дело другое; ему, по крайней мере, можно дать пощечину. И в подтверждение своих
слов Пушкин исполнил сию угрозу над лицом тяжеловесного молдаванина.
Однажды Пушкин исчез и пропадал несколько дней. Дни эти он прокочевал с
цыганским табором, и это породило впоследствии поэму "Цыганы". В эпилоге к поэме
пропущены были следующие стихи:
За их ленивыми толпами
В пустынях праздный я бродил,
Простую пищу их делил
И засыпал пред их огнями.
В походах медленных любил
Их песней радостные гулы,
И долго милой Мариулы
Я имя нежное твердил.
Пушкин коротко сошелся с генералами "М. Ф." Орловым и "П. С." Пущиным и
проводил с ними большую часть времени. Вообще в Кишиневе русское общество было
военное. Один Пушкин отличался партикулярным платьем, обритою после горячки
головой и красною ермолкой. На обедах военная прислуга его обыкновенно обносила,
за что он очень смешно и весело негодовал на Кишинев.
Невзирая на обычную веселость, Пушкин предавался любви со всею ее
задумчивостью, со всем ее унынием. Предметы страсти менялись в пылкой душе его,
но сама страсть ее не оставляла. В Кишиневе долго занимала его одна из трех
красивых пар ножек наших соотечественниц.
В два года своего пребывания в Кишиневе Пушкин написал несколько мелких
стихотворений, "Кавказского пленника", "Бахчисарайский фонтан", "Братьевразбойников"
и послание "К Овидию". Сие последнее сочинение он ставил гораздо
выше всего, что было им написано до того времени.
По назначении графа Воронцова новороссийским и бессарабским генералгубернатором
Пушкин был зачислен в его канцелярию. Он оставил Кишинев и
поселился в Одессе; сначала грустил по Кишиневе, но вскоре европейская жизнь,
итальянская опера и французские ресторации напомнили ему старину и, по его же
словам, "обновили душу". Он опять предался светской жизни, но более
одушевленной, более поэтической, чем та, которую вел в Петербурге. Полуденное
небо согревало в нем все впечатления, море увлекало его воображение. Любовь
овладела сильнее его душою. Она предстала ему со всею заманчивостью интриг,
соперничества и кокетства. Она давала ему минуты и восторга и отчаяния. Однажды
в бешенстве ревности он пробежал пять верст с обнаженной головой под палящим
солнцем по 35 градусам жара.
Пушкин был собою дурен, но лицо его было выразительно и одушевленно;
ростом он был мал (в нем было с небольшим 5 вершков), но тонок и сложен
необыкновенно крепко и соразмерно. Женщинам Пушкин нравился; он бывал с ними
необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своем. Когда он
кокетничал с женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его
становился необыкновенно заманчив. Должно заметить, что редко можно встретить
человека, который бы объяснялся так вяло и так несносно, как Пушкин, когда
предмет разговора не занимал его. Но он становился блестяще красноречив, когда
дело шло о чем-либо близком его душе. Тогда-то он являлся поэтом и гораздо более
вдохновенным, чем во всех своих сочинениях. О поэзии и литературе Пушкин
говорить вообще не любил, а с женщинами никогда и не касался до сего предмета.
Многие из них, особенно в то еще время, и не подозревали в нем поэта. Одна
иностранка, оставляя Россию, просила Пушкина написать ей что-нибудь в память
самых близких двухлетних их отношений. Он написал ей пиесу:
На языке тебе невнятном... и пр.
Она очень удивилась, узнавши, что стихи собственного его сочинения,
просила перевода, но Пушкин предоставил ей обратиться для сего к первому
русскому, которого она встретит за границею. В знакомом кругу он любил эту
неизвестность, но молвою вообще дорожил и радовался, когда встречал свое имя в
иностранных сочинениях и журналах. Русские критики, в то время к нему вообще
благосклонные, внушали ему равнодушие к своим отзывам по причине безотчетности
похвал, а впоследствии по безотчетности порицаний. В продолжение всей своей
литературной жизни он не имел случая воспользоваться от них ни единым дельным
замечанием.
Пушкин не любил над собою невольного влияния французской литературы. Он
радостно преклонился перед Байроном, но не был, как утверждают некоторые, его
вечным, безусловным подражателем. Андрей Шенье, француз по имени, а, конечно, не
по направлению таланта, сделался его поэтическим кумиром. Он первый в России и,
кажется, даже в Европе достойно оценил его. В Одессе Пушкин писал много, и
произведения его становились со дня на день своеобразнее; читал он еще более.
Там он написал три первые главы "Онегина". Он горячо взялся за него и каждый
день им занимался. Пушкин просыпался рано и писал обыкновенно несколько часов,
не вставая с постели. Приятели часто заставали его то задумчивого, то
помирающего со смеху над строфою своего романа. Одесская осень благотворно
действовала на его занятия. Надобно заметить, что Пушкин писал постоянно только
осенью. Даже на севере сие время года, всегда ненастное, приносило ему
вдохновение; что же он чувствовал на юге, где все влияние осени отзывалось в его
душе, а сверх того, он видел ясное небо, дышал теплым, чистым воздухом!
В 1824 году Пушкин был принужден оставить Одессу и поселиться в Псковской
губернии, в деревне своей матери. Перемена ли образа жизни, естественный ли ход
усовершенствования, но дело в том, что в сем уединении талант его видимо
окрепнул и, если можно так выразиться, освоеобразился. С этого времени все его
сочинения получили печать зрелости. Он занимался много, особенно, по своему
обыкновению, в осеннее время. Здесь он написал "Цыганов", несколько глав
"Онегина", множество мелких стихотворений и, наконец, "Бориса Годунова".
В двух верстах от его деревни находится село Тригорское, неоднократно
воспетое и им и Языковым. Оно принадлежит П. А. Осиновой, которая там жила и
живет поныне с своим семейством. Добрая, умная хозяйка и милые ее дочери с
избытком заменили Пушкину все лишения света. Он нашел тут всю заботливость
дружбы и все развлечения, всю приятность общества. Вскоре Тригорское и
Михайловское оживились приездом из Дерпта двух тамошних студентов А. Н,
Вульфа, сына Осиповой, и поэта Языкова. Пушкин его очень любил, как поэта, и был
в восхищении от его знакомства. Языков приехал на поэтический зов Пушкина:
Издревле сладостный союз... и пр.
Потом он был обрадован приездом своего друга барона Дельвига. Более
никого или почти никого Пушкин не видал во все время своей деревенской жизни. С
соседями он не знакомился. Сношения его с Петербургом шли своим чередом: он
получал оттуда книги, журналы и письма. В это время началась его переписка с П.
А. Плетневым, который взялся быть издателем его сочинений. Они в то время лично
были почти незнакомы, но впоследствии их сношения кончились тесною дружбой. В
досужное время Пушкин в течение дня много ходил и ездил верхом, а вечером любил
слушать русские сказки и тем говорил он вознаграждал недостатки своего
французского воспитания. Вообще образ его жизни довольно походил на деревенскую
жизнь Онегина. Зимою он, проснувшись, так же садился в ванну со льдом, а летом
отправлялся к бегущей под горой реке, так же играл в два шара на бильярде, так
же обедал поздно и довольно прихотливо. Вообще он любил придавать своим героям
собственные вкусы и привычки. Нигде он так не выразился, как в описании Чарского
(см. "Египетские Ночи"). В это время появилась первая глава "Онегина". Журналы
или молчали, или отзывались о ней легко и равнодушно. Пушкин не понимал такого
приема сочинению, которое ставил гораздо выше прежних, удостоенных похвал, не
только внимания. Впоследствии он должен был привыкнуть ко вкусу критиков и
публики. "Борис Годунов", "Полтава", все русские сказки были приветствуемы то
бранью, то насмешками. Когда появилась его шутка "Домик в Коломне", то публика
увидела в ней такой полный упадок его таланта, что никто из снисходительного
приличия не упоминал при нем об этом сочинении.
Осенью 1826 года Пушкин был по высочайшей воле вызван в Москву, где и имел
счастие быть представленным его императорскому величеству.
В. Ф. РАЕВСКИЙ
ВЕЧЕР В КИШИНЕВЕ
Я ходил по комнате и курил трубку.
Майор Р. сидел за столом и разрешал загадку об Атлантиде и Микробеях... Он
ссылался на Орфееву Аргонавтику, на Гезиода, на рассуждения Платона и Феокомба и
выводил, что Канарские, Азорские и Зеленого мыса острова суть остатки обширной
Атлантиды.
Эти острова имеют волканическое начало следственно, нет сомнения, что
Атлантида существовала, прибавил он и вскочил со стула, стукнул по столу рукою
и начал проклинать калифа Омара, утверждая, что в Библиотеке Александрийской
наверно хранилось описание счастливых островов .
Итак, если эти описания сгорели, то не напрасны ли розыски и
предположения твои, любезный антикварий, сказал я ему.
Маиор . Совсем нет. Ум детской, ограниченный (etroit) доволен тем, что он
прочел вчера и что забудет завтра. Сочинять стишки не значит еще быть
стихотворцем, научить солдата маршировать не значит быть хорошим генералом.
Ум свободный, как и тело, ищет деятельности. Основываясь на
предположениях, Колумб открыл Америку, а система мира Пифагорейцев, спустя 20
веков, с малыми переменами признана за истинную!
Земля, на которой мы рыцарствуем теперь, некогда была феатром войны и
великих дел. Здесь процветали Никония, Офеус или Тира, Германиктис, отсюда Дарий
Истасп, разбитый скифами в 513 году, бежал через Дунай, здесь предки наши,
славяне, оружием возвестили бытие свое... Но согласись, что большая часть
соотечественников наших столько же знают об этом, как мы об Атлантиде. Наши
дворяне знают географию от села до уездного города, историю ограничивают эпохою
бритья бород в России, а права...
Они вовсе их не знают, воскликнул молодой Е., входя из двери.
Bonjour! [ здравствуйте ]
Маиор . В учебных книгах пишут вздор. Я вчера читал "Новую всеобщую
географию", где между прочими нелепостями сказано, что река Диль-Ельва
величайшая в Швеции это все равно, что река ривьера Сена протекает в Париже.
Е. Il y a une esрйсе des chiens en Russie, qu'en nomme sobaki... [
есть порода собак в России, которых именуют псами ]
Маиор . ...что Аккерман стоит на берегу Черного моря...
Е. Не сердись, маиор. Я поправлю твой humeur [ настроение ] прекрасным
произведением.
Маиор . Верно, опять г-жа Дирто или Bon-mot [ острота ] камердинера
Людовика 15? Я терпеть не могу тех анекдотов, которые давно забыты в кофейнях
в Париже.
Е . Оставь анекдоты. Это оригинальные стихи одного из наших молодых
певцов!
Маиор . Я стихов терпеть не могу!
Е. Comme vous кtes arrierй [ как вы отстали ].
Маиор . Этот-то комплимент я вчера только слышал от генерала О.
Е. Но оставим! Послушай стихи. Они в духе твоего фаворита Шиллера.
Маиор . Ну, что за стихи?
Е. "Наполеон на Эльбе". В образцовых сочинениях...
Маиор. Если об Наполеоне, то я и в стихах слушать буду от нечего делать.
Е. (начинает читать).
Вечерняя заря в пучине догорала,
Над мрачной Эльбою носилась тишина,
Сквозь тучи бледные тихонько пробегала
Туманная луна;
Маиор . Не бледная ли луна сквозь тучи или туман?
Е. Это новый оборот! У тебя нет вкусу.
Уже на западе седой одетый мглою
С равниной синих вод сливался небосклон.
Один во тьме ночной над дикою скалою
Сидел Наполеон!
Маиор . Не ослушался ли я, повтори.
Е. (повторяет).
Маиор. Ну, любезный, высоко ж взмостился Наполеон! На скале сидеть
можно, но над скалою... Слишком странная фигура!
Е. Ты несносен... (читает)
Он новую в мечтах Европе цепь ковал
И, к дальним берегам возведши взор угрюмый,
Свирепо прошептал:
Вокруг меня все мертвым сном почило ,
Легла в туман пучина бурных волн...
Маиор. Ночью смотреть на другой берег! Шептать свирепо! Ложится в туман
пучина волн. Это хаос букв! А грамматики вовсе нет! В настоящем времени и
настоящее действие не говорится в прошедшем. Почило тут весьма неудачно!
Это так же понятно, как твоя Атлантида, прибавил я.
Е. Не мешайте, господа. Я перестану читать.
Маиор. Читай! Читай!
Е. (читает).
Я здесь один мятежной думы полн...
О, скоро ли, напенясь под рулями
Меня помчит покорная волна.
Маиор. Видно, господин певец никогда не ездил по морю волна не пенится
под рулем под носом.
Е. (читает).
И спящих вод прервется тишина.
Волнуйся, ночь, над Эльбскими скалами.
Маиор. Повтори... Ну, любезный друг, ты хорошо читаешь, он хорошо пишет,
но я слушать не могу! На Эльбе ни одной скалы нет!
Е. Да это поэзия!
Маиор. Не у места, если б я сказал, что волны бурного моря плескаются о
стены Кремля или Везувий пламя изрыгает на Тверской! может быть, Ирокезец стал
слушать и ужасаться а жители Москвы вспомнили бы "Лапландские жары и
Африканские снеги". Уволь! Уволь, любезный друг!
1841 г. февраля 6
В. Ф. РАЕВСКИЙ
МОЙ АРЕСТ
1822 года, февраля 5, в 9 часов пополудни кто-то постучался у моих дверей.
Арнаут, который стоял в безмолвии передо мною, вышел встретить или узнать, кто
пришел. Я курил трубку, лежа на диване.
Здравствуй, душа моя! сказал мне, войдя весьма торопливо и
изменившимся голосом, Александр Сергеевич Пушкин.
Здравствуй, что нового?
Новости есть, но дурные. Вот почему я прибежал к тебе.
Доброго я ничего ожидать не могу после бесчеловечных пыток Сабанеева...
но что такое?
Вот что: Сабанеев сейчас уехал от генерала (1). Дело шло о тебе. Я не
охотник подслушивать, но, слыша твое имя, часто повторяемое, я, признаюсь,
согрешил приложил ухо. Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо
арестовать; наш Инзушко (2), ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою.
Долго еще продолжался разговор, я многого недослышал, но из последних слов
Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты
не арестован.
Спасибо, сказал я Пушкину, я этого почти ожидал! Но арестовать
штаб-офицера по одним подозрениям отзывается какой-то турецкой расправой.
Впрочем, что будет, то будет. Пойдем к Липранди только ни слова о моем деле.
Пушкин смотрел на меня во все глаза.
Ах, Раевский! Позволь мне обнять тебя!
Ты не гречанка, сказал я.
Арнаут (3) подал мне шпагу, перчатки и шляпу. Липранди жил недалеко, на
дворе было очень темно; в окнах у него светлело.
У него гости, сказал я, пойдем.
Мы вошли. Оба брата (4) весьма обрадовались. "Что нового? Что нового?"
закричали все присутствовавшие. "Спросите у Павла Петровича (майор Липранди 2й,
брат), он доверенным и полномочным министром генерала Сабанеева".
Это правда, отвечал он, но если бы вам доверял Сабанеев, как мне, вы
также не захотели бы нарушать правил и доверия и чести.
Это правда! Я знаю и не сержусь на вас, но я не так скромен, как вы.
Разговор сделался общим.
Подполковник Иван Петрович Липранди женат был на француженке в Ретели.
Жена его умерла в Кишиневе. У нее осталась мать; одного доктора жена
француженка также; пришли к ней провести вечер. Эта докторша была нечто вроде гжи
Норман (5). Я попросил ее загадать о моей судьбе: пики падали на моего
короля. Кончилось на том, что мне предстояли чрезвычайное огорчение, несчастная
дорога и неизвестная отдаленная будущность. Я посматривал то на Пушкина, то на
Павла Липранди. Наши взоры встречались. В 11 часов мы разошлись.
6 февраля 822 года, г. Кишинев
Возвратясь домой, я лег и уснул спокойно. Я встал рано поутру, приказал
затопить печь. Перебрал наскоро все свои бумаги и все, что нашел излишним, сжег.
Со мною на одной квартире жил капитан Охотников. Любимец и друг генерала Орлова
(6), он находился при нем. Как образованный, служивший долго и богатый человек,
он оставался на службе потому только, что служил с Орловым и что на службе
полагал более принести пользы Обществу (7). С отъездом генерала Орлова в Киев он
уехал в Москву, где имел много родных и связей. Его бумаги оставались у меня. Я
не решился их жечь, потому что не полагал в них ничего важного. Он был очень
осторожен.
Часов в 8 пришел ко мне старший юнкер Шпажинский с рапортом о благополучии
школы.
Прикажете ли выпустить юнкеров из карцере? Генерал Сабанеев прислал за
ними. Он присылал за ними ночью, но его посланный, конечно, уведомил его, что
они под арестом. Все тетради наши давно у него, но он доискивается еще чего-то.
В ланкастерской школе унтер-офицеру Дуку обещал офицерский чин, если он выдаст
все писаные прописи.
Какие прописи? спросил я.
Не знаю.
И я также не знаю (8). Юнкеров отпустите к Сабанееву. Я сегодня в
классах не буду и, может быть, совсем не буду. Я вас прошу быть честным
человеком вот все, чего я за труды и попечения мои об вас требовать могу.
Рапортовать ко мне более прошу не приходить, но юнкеров в классы сбирать моим
именем. Прощайте, Шпажинский!
У юнкера навернулись слезы. Он вышел. Двух часов не прошло, как дрожки
остановились у моих дверей. Я не успел взглянуть в окно, а адъютант генерала
Сабанеева, гвардии подполковник Радич, был уже в моей комнате.
Генерал просит вас к себе, сказал он мне вместо доброго утра.
Хорошо, я буду!
Но, может быть, у вас дрожек нету, он прислал дрожки.
Очень хорошо. Я оденусь.
Я приказал арнауту подать трубку и позвать человека одеваться.
Разговаривать с адъютантом о генерале было бы неуместно, хотя Радич был человек
простой и добросовестный. Я оделся, сел с ним вместе на дрожки и поехал.
Этот роковой час 12-й решил участь всей остальной жизни моей. Мне был 27-й
год. До сих пор жизнь моя, несмотря на ее превратности, шла, если не спокойно,
по крайней мере, согласно с моими склонностями и желаниями. Я служил войну 812
года в артиллерии, потом был корпусным адъютантом по артиллерии, вышел в
отставку, определился в Егерский полк штабс-капитаном, переведен в кирасиры по
желанию отца моего, где произведен в ротмистры, но, не желая оставаться в
кирасирском полку, я перешел обратно в 32-й Егерский полк, в дивизию к генералу
Орлову. В 1820 г. произведен в майоры, принял баталион, но по желанию генерала
Орлова сдал баталион и принял в управление военную школу, заведенную им при 16-й
дивизии для юнкеров и нижних чинов. Всегда в обществе вышних начальников, я
привык понимать их. Война научила меня знать ничтожество людей, которым нередко
вверена власть вследствие долговечности и долготерпения на службе. С живым
воображением я на службе предался более, нежели в училище, чтению и учению.
Новые идеи, Европа в сильном политическом пароксизме, все содействовало, чтобы
освежить голову, подвести все страсти, убеждения мои, понятия мои к одному
знаменателю.
С самоуверенностию я вошел в дом Сабанеева. Он был в зале; посреди залы
стоял большой стол, на столе в беспорядке навалены бумаги. По правую сторону, в
некотором отдалении и ближе ко входу, стояли три юнкера из моей школы. Сущев (9)
главный доносчик, Перхалов и Мандра. По левую руку у стены адъютанты генерала
Сабанеева; прямо против дверей, в которые я вошел, у другого конца стола, на
котором стояло кресло, стоял генерал Сабанеев, как бы ожидая моего прихода.
Прежде, нежели ударил последний час прежней моей жизни, надо описать того
человека, который самопроизвольно, без законов, стыда и совести, решился
прозвонить этот час.
Сабанеев был офицер суворовской службы и подражал ему во всем странном, но
не гениальном; так же жесток, так же вспыльчив до сумасбродства, так же странен
в обхождении он перенял от него все, как перенимают обезьяны у людей. Его
катехизис для солдат в глазах благомыслящих людей сделал его смешным и
уродливым. Его презрение ко всему святому, ненависть к властям обнаруживались на
каждом шагу. Его презрение к людям, в особенности к солдатам и офицерам,
проявлялось в дерзких выражениях и в презрительном обхождении, не только с
офицерами, но с генералами.
Росту не более 2-х аршин и 3-х вершков, нос красный, губы отдутые, глаза
весьма близорукие, подымающиеся и опускавшиеся, как у филина, рыже-русые волосы,
бакенбарды такого же цвета под галстух, осиплый и прерывистый голос, речь, не
имеющая никакого смысла, слова без связи. Он говорил с женою (10) (которую отнял
у доктора Шиповского), с адъютантами, как будто бы бранился. Человек желчный,
спазматический и невоздержанный он выпивал ежедневно до шести стаканов пунша,
и столько же вина, и несколько рюмок водки.
Может быть, кто-нибудь сочтет слова или описания мои пристрастными. Но я
пишу для будущего поколения, когда Сабанеева давно уже нет. Впрочем, он имел
много благородного, если действовал с сильными. Он знал военное дело, читал
много, писал отлично хорошо, заботился не о декорациях, а о точных пользах
солдат, не любил мелочей и сначала явно говорил против существовавшего порядка и
устройства администрации и правления в России и властей. Так что до ареста моего
он был сам в
...Поділитися у соцмережах
