Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла мое
чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при
других обстоятельствах; а Пушкину, верно, тогда не раз икнулось.
Наскоро, через частокол, Александра Григорьевна проговорила мне, что
получила этот листок от одного своего знакомого перед самым отъездом из
Петербурга, хранила его до свидания со мною и рада, что могла наконец исполнить
порученное поэтом. По приезде моем в Тобольск в 1839 году я послал эти стихи к
Плетневу; таким образом были они напечатаны; а в 1842-м брат мой Михаил отыскал
в Пскове самый подлинник Пушкина, который теперь хранится у меня в числе
заветных моих сокровищ.
В своеобразной нашей тюрьме я следил с любовью за постепенным литературным
развитием Пушкина; мы наслаждались всеми его произведениями, являвшимися в свет,
получая почти все повременные журналы. В письмах родных и Энгельгардта, умевшего
найти меня и за Байкалом, я не раз имел о нем некоторые сведения. Бывший наш
директор прислал мне его стихи "19 октября 1827 года".
Бог помощь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!
Бог помощь вам, друзья мои,
И в счастье, и в житейском горе,
В стране чужой, в пустынном море
И в темных пропастях земли!
И в эту годовщину в кругу товарищей-друзей Пушкин вспомнил меня и
Вильгельма, заживо погребенных, которых они недосчитывали на лицейской сходке.
Впоследствии узнал я об его женитьбе и камер-юнкерстве; и то и другое както
худо укладывалось во мне: я не умел представить себе Пушкина семьянином и
царедворцем; жена-красавица и придворная служба пугали меня за него. Все это
вместе, по моим понятиям об нем, не обещало упрочить его счастие.
Проходили годы; ничем отрадным не навевало в нашу даль там, на нашем
западе, все шло тем же тяжелым ходом. Мы, грешные люди, стояли как поверстные
столбы на большой дороге: иные путники, может быть, иногда и взглядывали, но
продолжали путь тем же шагом и в том же направлении...
Между тем у нас, с течением времени, силою самих обстоятельств, устроились
более смелые контрабандные сношения с Европейской Россией кой-когда доходили
до нас не одни газетные известия. Таким образом в генваре 1837 года
возвратившийся из отпуска наш плац адъютант Розенберг зашел в мой 14-й номер. Я
искренно обрадовался и забросал его вопросами о родных и близких, которых ему
случалось видеть в Петербурге. Отдав мне отчет на мои вопросы, он с какою-то
нерешительностью упомянул о Пушкине. Я тотчас ухватился за это дорогое мне имя:
где он с ним встретился? как он живет? и проч. Розенберг выслушал меня в
раздумье и наконец сказал: "Нечего от вас скрывать. Друга вашего нет! Он ранен
на дуэли Дантесом и через двое суток умер; я был при отпевании его тела в
Конюшенной церкви, накануне моего выезда из Петербурга".
Слушая этот горький рассказ, я сначала решительно как будто не понимал
слов рассказчика, так далека от меня была мысль, что Пушкин должен умереть во
цвете лет, среди живых на него надежд. Это был для меня громовой удар из
безоблачного неба ошеломило меня, а вся скорбь не вдруг сказалась на сердце.
Весть эта электрической искрой сообщилась в тюрьме во всех кружках только и
речи было, что о смерти Пушкина об общей нашей потере; но в итоге выходило
одно, что его не стало и что не воротить его!
Провидение так решило; нам остается смиренно благоговеть перед его
определением. Не стану беседовать с вами об этом народном горе, тогда несказанно
меня поразившем: оно слишком тесно связано с жгучими оскорблениями, которые
невыразимо должны были отравлять последние месяцы жизни Пушкина. Другим, лучше
меня далекого, известны гнусные обстоятельства, породившие дуэль; с своей
стороны скажу только, что я не мог без особенного отвращения об них слышать,
меня возмущали лица, действовавшие и подозреваемые в участии по этому гадкому
делу, подсекшему существование величайшего из поэтов.
Размышляя тогда, и теперь очень часто, о ранней смерти друга, не раз я
задавал себе вопрос: "Что было бы с Пушкиным, если бы я привлек его в наш союз и
если бы пришлось ему испытать жизнь, совершенно иную от той, которая пала на его
долю?"
Вопрос дерзкий, но мне может быть простительный! Вы видели внутреннюю мою
борьбу всякий раз, когда, сознавая его податливую готовность, приходила мне
мысль принять его в члены тайного нашего общества; видели, что почти уже на
волоске висела его участь в то время, когда я случайно встретился с его отцом.
Эта и пустая, и совершенно ничего не значащая встреча между тем высказалась во
мне каким-то знаменательным указанием... Только после смерти его все эти, повидимому,
ничтожные обстоятельства приняли, в глазах моих, вид явного действия
промысла, который, спасая его от нашей судьбы, сохранил поэта для славы России.
Положительно, сибирская жизнь, та, на которую впоследствии мы были
обречены в течение тридцати лет, если б и не вовсе иссушила его могучий талант,
то далеко не дала бы ему возможности достичь такого развития, которое, к
несчастью, и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано.
Характеристическая черта гения Пушкина разнообразие. Не было почти
явления в природе, события в обыденной общественной жизни, которые бы прошли
мимо его, не вызвав дивных и неподражаемых звуков его музы; и поэтому простор и
свобода, для всякого человека бесценные, для него были, сверх того,
могущественнейшими вдохновителями. В нашем же тесном и душном заточении природу
можно было видеть через железные решетки, а о жизни людей разве только слышать.
Пушкин, при всей своей восприимчивости, никак не нашел бы там материалов,
которыми он пользовался на поприще общественной жизни. Может быть, и самый
резкий перелом в существовании, который далеко не все могут выдержать, пагубно
отозвался бы на его своеобразном, чтобы не сказать капризном, существе.
Одним словом, в грустные минуты я утешал себя тем, что поэт не умирает и
что Пушкин мой всегда жив для тех, кто, как я, его любил, и для всех умеющих
отыскивать его, живого, в бессмертных его творениях...
Еще пара слов?
Манифестом 26 августа 1856 года я возвращен из Сибири. В Нижнем Новгороде
я посетил Даля (он провел с Пушкиным последнюю ночь). У него я видел Пушкина
простреленный сюртук. Даль хочет принести его в дар Академии или Публичной
библиотеке.
В Петербурге навещал меня, больного, Константин Данзас. Много говорил я о
Пушкине с его секундантом. Он между прочим рассказал мне, что раз как-то, во
время последней его болезни, приехала У. К. Глинка, сестра Кюхельбекера; но
тогда ставили ему пиявки. Пушкин, прося поблагодарить ее за участие, извинялся,
что не может принять. Вскоре потом со вздохом проговорил:
"Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского!"
Вот последний вздох Пушкина обо мне. Этот предсмертный голос друга дошел
до меня с лишком через двадцать лет!
Им кончаю и рассказ мой.
Село Марьино, август 2858
М. И. ПУЩИН
ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ ЗА КАВКАЗОМ
В 1829 году, в мае месяце, дождавшись главнокомандующего на границе в
крепости Цалке, с ним я отправился в Карс, откуда сделано было нами движение к
Ардагану, где, отделив от себя Муравьева на подкрепление Бурцева под Ахалцыхом,
мы с главнокомандующим возвратились в Карс; Бурцев же, подкрепленный Муравьевым,
не замедлил разбить турецкого пашу, желавшего отнять у нас Ахалцых, и прибыл к
нам в Карс, подкрепивши Бебутова гарнизон в Ахалцыхе. По собрании всего отряда в
Карее мы присоединились к Панкратьеву, который выдвинут был на Арзерумскую
дорогу. Тут, несмотря на все убеждения двигаться вперед, Паскевич откладывал
движение со дня на день, боясь Гагки-паши, расположенного влево от нас, в
урочище Дели-муса-фурни, чтобы при движении вперед не иметь его в тылу нашем.
Во время этого бездействия я, который занимался разведыванием о неприятеле
и составлял карты движения к Арзеруму, по обязанности своей должен был делать
рекогносцировки и каждую ночь их удачно делал с партией линейных казаков, чаще
всего с гребенскими. Однажды, уже в июне месяце, возвращаясь из разъезда, на
этот раз очень удачного, до самого лагерного расположения турок на высоте
Мелидюза, которое в подробности имел возможность рассмотреть, я сошел с лошади
прямо в палатку Николая Раевского, чтобы первого его порадовать скорою
неминуемою встречею с неприятелем, встречею, которой все в отряде с нетерпением
ожидали. Не могу описать моего удивления и радости, когда тут А. С. Пушкин
бросился меня целовать, и первый вопрос его был: "Ну, скажи, Пущин: где турки и
увижу ли я их; я говорю о тех турках, которые бросаются с криком и оружием в
руках. Дай, пожалуйста, мне видеть то, за чем сюда с такими препятствиями
приехал!" "Могу тебя порадовать: турки не замедлят представиться тебе на
смотр; полагаю даже, что они сегодня вызовут нас из нашего бездействия; если же
они не атакуют нас, то я с Бурцевым завтра непременно постараюсь заставить их
бросить свою позицию, с фронта неприступную, движением обходным, план которого
отсюда же понесу к Паскевичу, когда он проснется.
Живые разговоры с Пушкиным, Раевским и Сакеном (начальником штаба,
вошедшим в палатку, когда узнал, что я возвратился), за стаканами чая,
приготовили нас встретить турок грудью. Пушкин радовался как ребенок тому
ощущению, которое его ожидает. Я просил его не отделяться от меня при встрече с
неприятелем, обещал ему быть там, где более опасности, между тем как не желал бы
его видеть ни раненым, ни убитым. Раевский не хотел его отпускать от себя, а сам
на этот раз, по своему высокому положению, хотел держать себя как можно дальше
от выстрела турецкого, особенно же от их сабли или курдинской пики, Пушкину же
мое предложение более улыбалось. В это время вошел Семичев (майор Нижегородского
драгунского полка, сосланный на Кавказ из Ахтырского гусарского полка) и
предложил Пушкину находиться при нем, когда он выедет вперед с фланкерами полка.
На чем Пушкин остановился не знаю, потому что меня позвали к
главнокомандующему, который вследствие моих донесений послал подкрепить
аванпосты, приказав соблюдать величайшую бдительность; всему отряду приказано
было готовиться к действию.
По сказанному как по писаному. Еще мы не кончили обеда у Раевского с
Пушкиным, его братом Львом и Семичевым, как пришли сказать, что неприятель
показался у аванпостов. Все мы бросились к лошадям, с утра оседланным. Не успел
я выехать, как уже попал в схватку казаков с наездниками турецкими, и тут же
встречаю Семичева, который спрашивает меня: не видал ли я Пушкина? Вместе с ним
мы поскакали его искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгун и
скачущего, с саблею наголо, против турок, на него летящих. Приближение наше, а
за нами улан с Юзефовичем, скакавшим нас выручать, заставило турок в этом пункте
удалиться, и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой, и
он, хотя с неудовольствием, но нас более не покидал, тем более что нападение
турок со всех сторон было отражено и кавалерия наша, преследовав их до самого
укрепленного их лагеря, возвратилась на прежнюю позицию до наступления ночи.
Быстрое движение Гагки-паши, с незначительною потерею нескольких казаков
убитых и раненых, вывело главнокомандующего из бездействия, всех сердившего. Мы
стали подвигаться вперед, но с большою осторожностью. Через несколько дней, в
ночном своем разъезде, я наткнулся на все войско сераскира, выступившее из
Гассан-Кале нам навстречу. По сообщении известия об этом Пушкину, в нем
разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на
этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось,
потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его
отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере, и
вообще всегда, на всех rйроs [стоянках] и в свободное от занятий время за ним
посылал и порядочно по словам Пушкина ему надоел. Правду сказать, со всем
желанием Пушкина убить или побить турка, ему уже на то не было возможности,
потому что неприятель уже более нас не атаковал, а везде, до самой сдачи
Арзерума, без оглядки бежал, и все сражения, громкие в реляциях, были только
преследования неприятеля, который бросал на дороге орудия, обозы, лагери и
отсталых своих людей. Всегда, когда мы сходились с Пушкиным у меня или
Раевского, он бесился на турок, которые не хотят принимать столь желанного им
сражения, я же, напротив, радовался тому, что мог чаще ехать в коляске и
отдыхать, потому что делал поход 1829 года еще с не залеченною раной в грудь,
полученною в 1828 году на штурме Ахалцыха, и всякая усиленная верховая езда
чрезвычайно мне вредила.
Я с нетерпением ожидал занятия Арзерума, имев обещание Паскевича, по
занятии его, меня отпустить к Кавказским минеральным водам. Терпение мое не
истощилось: 27 июня занят Арзерум. Но мне еще оставалось на несколько дней
работы: по поручению главнокомандующего должен был составить проект укрепления
города на случай нападения турок. Проект составить было легко, потому что
нападения со стороны турок никак нельзя было ожидать; их армия так вся
разбрелась, что никакая человеческая воля не могла ее собрать.
В первых числах июля я выехал из Арзерума с поручением главнокомандующего
проводить пленных пашей до Тифлиса: поручение неприятное, которое задержало меня
в дороге и в карантине более, чем я желал. В Тифлис я прибыл с пашами в конце
июля. Там ко мне, для следования в Пятигорск к водам, присоединился Дорохов, с
которым я вперед условился ехать вместе в моей коляске до первой драки с кем бы
то ни было.
Из Тифлиса выехали мы вдвоем с Дороховым; но его денщик и мой человек,
вместо и повар, остались в Тифлисе закупать провизию на дорогу через горы. В
Душете они должны были догнать, а мы их ожидать. Люди наши замешкались и прибыли
с провизией и вьюками Дорохова довольно поздно вечером. Дорохов, которого желчь
уже давно разыгрывалась, начал тузить своего денщика; тот сложил вину
промедления на повара моего Степана, который в не совершенно трезвом виде ему
что-то грубо отвечал. Увидав это, я приказал денщику своему Кирилову запрягать
лошадей и объявил Дорохову, что, так как условие нарушено и не желая другой раз
быть свидетелем подобных сцен, я его оставляю и предпочитаю ехать один, чтоб
оборонить от побоев людей своих и его не вводить в искушенно. Дорохов давал мне
новые клятвенные обещания вести себя прилично, только чтобы я позволил ему
вместе со мною ехать, но я остался непреклонен: сел в коляску, весьма скоро
запряженную четверкою лошадей, отдохнувших в течение целого дня, и пустился по
ночи вперед по дороге ко Владикавказу.
Во Владикавказе пришлось мне ожидать несколько дней оказии. Накануне того
дня, как я должен был выехать вместе с отрядом, при орудии, назначенном
конвоировать собравшихся со мной путешественников и обозы, неожиданно прибегает
ко мне Пушкин, объявляя, что он меня догнал, чтобы вместе ехать на воды.
Понятно, как я обрадовался такому товарищу. После первых расспросов друг у друга
Пушкин мне объявляет, что у него есть до меня просьба, и вперед просит не
отказать в исполнении ее. Конечно, я порадовался чем-нибудь услужить ему. Дело
состояло в том, чтобы я позволил Дорохову ехать вместе с нами, что Дорохов
просит у меня прощения и позволяет мне прибить себя, если он кого-нибудь при мне
ударит. Долго я не хотел на это согласиться, уверяя Пушкина, что Дорохов по
натуре своей не может не драться. Пушкин все свое красноречие употреблял, чтобы
меня уговорить согласиться на его просьбу, находя тьму грации в Дорохове и много
прелести в его товариществе. В этом я был совершенно с ним согласен и наконец
согласился на убедительную его просьбу принять Дорохова в наше товарищество.
Пушкин побежал за Дороховым и привел его ко мне с повинною вытянутою фигурою, до
того комическою, что мы с Пушкиным расхохотались, и я Дорохову на мировую
протянул руку, но только позволил себе сделать с обоими новый уговор во все
время нашего следования в товариществе до вод в карты между собою не играть.
Скрепя сердце оба дали мне в этом честное слово. Пушкин приказал притащить ко
мне свои и Дорохова вещи, и, между прочим, ящик отличного рейнвейна, который ему
Раевский дал на дорогу. Мы тут же распили несколько бутылок.
Все прекрасно обошлось во время нашего следования от Владикавказа до
Екатеринограда и оттуда до Горячеводска или Пятигорска. Ехали мы втроем в
коляске; иногда Пушкин садился на казачью лошадь и ускакивал от отряда,
отыскивая приключений или встречи с горцами, встретив которых намеревался,
ускакивая от них, навести их на наш конвой и орудие; но ни приключений, ни
горцев во всю дорогу он не нашел. Тяжело было обоим во время привалов и
ночлегов: один не смел бить своего денщика, а другой не смел заикнуться о
картах, пытаясь, однако, у меня несколько раз о сложении тягостного для него
уговора. Один рейнвейн услаждал общую нашу скуку, и в ящике немного его
осталось, когда четверка лошадей уже не шагом, а рысью повезла пас из
Екатеринограда в Пятигорск.
В Пятигорске я не намерен был оставаться; для раны моей мне надлежало
ехать прямо в Кисловодск. Приехавши в Пятигорск, я собирался сейчас же все
осмотреть и приглашал с собою Пушкина; но он отказался, говоря, что знает тут
все, как свои пальцы, что очень устал и желает отдохнуть. Это уже было в начале
августа; мне нужно было спешить к Нарзану, и потому я объявил Пушкину, что на
другой же день намерен туда ехать, и если он со мной не поедет, то когда мне его
ожидать? "Могу тебе только то сказать, что не замедлю здесь лишнего дня; только
завтра с тобою ехать не в состоянии: хочу здесь день-другой отдохнуть".
Получивши этот ответ Пушкина, я пошел осматривать источники, гулянья и
город, что заняло меня на несколько часов. Возвращаясь домой после заката солнца
к вечернему чаю, нахожу Пушкина, играющего в банк с Дороховым и офицером
Павловского полка Астафьевым. " La glace est rompue [лед сломан], говорит
мне Пушкин, довольно мы терпели, связанные словом, но ведь слово дано было до
вод; на водах мы выходим из-под твоей опеки, и потому не хочешь ли поставить
карточку? Вот господин Астафьев мечет ответный". "Ты совершенно прав, Пушкин.
Слово было дано не играть между собою до вод; ты сдержал слово благородно, и
мне остается только удивляться твоему милому и покладистому характеру". Пушкин в
этот вечер выиграл несколько червонцев; Дорохов проиграл, кажется, более, чем
желал проиграть; Астафьев и Пушкин кончили игру в веселом расположении духа, а
Дорохов отошел угрюмый от стола.
Когда Астафьев ушел, я просил Пушкина рассказать мне, как случилось, что,
не будучи никогда знаком с Астафьевым, я нашел его у себя с ним играющего.
"Очень просто, отвечал Пушкин, мы, как ты ушел, послали за картами и начали
играть с Дороховым; Астафьев, проходя мимо, зашел познакомиться; мы ему
предложили поставить карточку, и оказалось, что он добрый малый и любит в
карты поиграть". "Как бы я желал, Пушкин, чтобы ты скорее приехал в Кисловодск
и дал мне обещание с Астафьевым в карты не играть". "Нет, брат, дудки!
Обещания не даю, Астафьева не боюсь и в Кисловодск приеду скорей, чем ты
думаешь". Но на поверку вышло не так: более недели Пушкин и Дорохов не являлись
в Кисловодск, наконец приехали вместе, оба продувшиеся до копейки. Пушкин
проиграл тысячу червонцев, взятых им у Раевского на дорогу. Приехал ко мне с
твердым намерением вести жизнь правильную и много заниматься; приказал моему
Кирилову приводить ему по утрам одну из лошадей моих и ездил кататься верхом
(лошади мои паслись в нескольких верстах от Кисловодска). Мне странна показалась
эта новая прихоть; но скоро узнал я, что в Солдатской слободке около Кисловодска
поселился Астафьев, и Пушкин всякое утро к нему заезжал. Ожидая, что из этого
выйдет, я скрывал от Пушкина мои разыскания о нем. Однажды, возвратившись с
прогулки, он высыпал при мне несколько червонцев на стол. "Откуда, Пушкин, такое
богатство?" "Должен тебе признаться, что я всякое утро заезжаю к Астафьеву и
довольствуюсь каждый раз выигрышем у него нескольких червонцев. Я его мелким
огнем бью, и вот сколько уж вытащил у него моих денег". Всего было им наиграно
червонцев двадцать. Долго бы пришлось Пушкину отыгрывать свою тысячу червонцев,
если б Астафьев не рассудил скоро оставить Кисловодск.
Несмотря на намерение свое много заниматься, Пушкин, живя со мною, мало
чем занимался. Вообще мы вели жизнь разгульную, часто обедали у Шереметева,
Петра Васильевича, жившего с нами в доме Реброва. Шереметев кормил нас отлично и
к обеду своему собирал всегда довольно большое общество. Разумеется, после обеда
...в ненастные дни
Занимались они
Делом:
И приписывали,
И отписывали
Мелом.
Тут явилась замечательная личность, которая очень была привлекательна для
Пушкина: сарапульский городничий Дуров, брат той Дуровой, которая служила в
каком-то гусарском полку во время 1812 года, получила Георгиевский крест и после
не оставляла мужского платья, в котором по наружности ее, рябой и мужественной,
никто не мог ее принять за девицу. Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина;
забота его была постоянная заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих
приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал
Дурова и поздно вечером расставался с ним.
Приближалось время отъезда; он условился с ним ехать до Москвы; но ни у
того, ни у другого не было денег на дорогу. Я снабдил ими Пушкина на путевые
издержки; Дуров приютился к нему. Из Новочеркасска Пушкин мне писал, что Дуров
оказался chevalier d'industrie [мошенник], выиграл у него пять тысяч рублей,
которые Пушкин достал у наказного атамана, и, заплативши Дурову, в
Новочеркасске, с ним разъехался, поскакал один в Москву и, вероятно, с Дуровым
никогда более но встретится.
В память нескольких недель, проведенных со мною на водах, Пушкин написал
стихи на виньетках в бывшем у меня "Невском альманахе" из "Евгения Онегина".
Альманах этот не сохранился, но сохранились в памяти некоторые стихи, карандашом
ей им написанные. Вот они:
Вот перешедши мост Кокушкин,
Опершись...ой о гранит,
Сам Александр Сергеич Пушкин
С monsieur Онегиным стоит.
Не удостоивая взглядом
Твердыню власти роковой,
Он к крепости стал гордо задом...
Не плюй и колодезь, милый мой!
На виньетке представлена была набережная Невы с видом на крепость и
Пушкин, стоящий опершись о гранит и разговаривающий с Онегиным. Другая надпись,
которую могу припомнить, была сделана к виньетке, представляющей Татьяну в
рубашке, спущенной с одного плеча, читающую записку при луне, светящей в
раскрытое окно, и состояла из двенадцати стихов, из которых первых четырех не
могу припомнить...
Л. С. ПУШКИН
БИОГРАФИЧЕСКОЕ ИЗВЕСТИЕ ОБ А. С. ПУШКИНЕ ДО 1826 ГОДА
Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве 26 мая 1799 года. До
одиннадцатилетнего возраста он воспитывался в родительском доме. Страсть к
поэзии проявилась в нем с первыми понятиями: на восьмом году возраста, умея уже
читать и писать, он сочинял на французском языке маленькие комедии и эпиграммы
на своих учителей. Вообще воспитание его мало заключало в себе русского: он
слышал один французский язык; гувернер его был француз, впрочем, человек
неглупый и образованный; библиотека его отца состояла из одних французских
сочинений. Ребенок проводил бессонные ночи и тайком в кабинете отца пожирал
книги одну за другой. Пушкин был одарен памятью необыкновенной и на одиннадцатом
году уже знал наизусть всю французскую литературу.
В 1811 году открылся Царскосельский лицей, и отец Пушкина поручил своему
брату Василию Львовичу [Автор "Опасного соседа".] отвезть его в Петербург для
помещения в сие заведение, куда он и поступил в числе тридцати учеников. Тут
развился его характер, любящий, пылкий и независимый. Учился он легко, но
небрежно; особенно он не любил математики и немецкого языка. На сем последнем он
до конца жизни читал мало и не говорил вовсе. Поэзии предался он безгранично и,
имея четырнадцать лет от роду, написал "Воспоминания в Царском Селе", "Наполеон
на Эльбе" и разные другие стихотворения, помещенные в тогдашних периодических и
других изданиях и обратившие на него внимание. В свободное время он любил
навещать Н. М. Карамзина, проводившего ежегодно летнее время в Царском Селе.
Карамзин читал ему рукописный труд свой и делился с ним досугом и суждениями. От
Карамзина Пушкин забегал в кружок лейб-гусарских офицеров и возвращался к
лицейским друзьям с запасом новых впечатлений. Он вообще любил своих товарищей и
с некоторыми из них, особенно с бароном Дельвигом, был и остался истинным
другом.
После шестилетнего воспитания в Лицее Пушкин вступил в министерство
иностранных дел с чином коллежского секретаря. Аттестат, выданный ему из Лицея,
свидетельствовал между прочим об отличных успехах его в фехтовании и танцевании
и о посредственных в русском языке.
По выходе из Лицея Пушкин вполне воспользовался своею молодостью и
независимостью. Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то
закулисные тайны. Он жадно, бешено предавался всем наслаждениям. Круг его
знакомства и связей был чрезвычайно обширен и разнообразен. Тут началась его
дружба с Жуковским, не изменившая ему до последней минуты.
Поэзиею Пушкин занимался мимоходом, в минуты вдохновения. Он в это время
написал ряд мелких стихотворений, заключенный поэмою "Руслан и Людмила".
Четырехстопный ямб с рифмою сделался и оставался его любимым размером. В это
время Пушкин не постигал стихов нерифмованных и по этому случаю смеялся над
некоторыми сочинениями Жуковского. Он пародировал "Тленность" следующим образом:
Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит в мысль: что, если это проза,
Да и дурная?
Жуковский этому смеялся,
...Поділитися у соцмережах
