Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...це "Демут", где
обыкновенно квартировал А. С. Пушкин. Я каждое утро заходил к нему, потому что
он встречал меня очень любезно и привлекал к себе своими разговорами и
рассказами. Как-то в разговоре с ним я спросил у него знакомиться ли мне с
издателями "Северной пчелы"? "А почему же нет? отвечал не задумываясь Пушкин.
Чем они хуже других? Я нахожу в них людей умных. Для вас они будут особенно
любопытны!" Тут он вошел в некоторые подробности, которые показали мне, что он
говорит искренно, и находил, что с моей стороны было бы неуместной
взыскательностью отказываться от этого знакомства. "..."
О Пушкине любопытны все подробности, и потому я посвящу ему здесь
несколько страниц. Уже не один раз упоминал я, что он жил в гостинице Демута,
где занимал бедный нумер, состоявший из двух комнаток, и вел жизнь странную.
Оставаясь дома все утро, начинавшееся у него поздно, он, когда был один, читал,
лежа в постели, а когда к нему приходил гость, он вставал с своей постели,
усаживался за столик с туалетными принадлежностями и, разговаривая, обыкновенно
чистил, обтачивал и приглаживал свои ногти, такие длинные, что их можно назвать
когтями. Иногда заставал я его за другим столиком карточным, обыкновенно с
каким-нибудь неведомым мне господином, и тогда разговаривать было нельзя; после
нескольких слов я уходил, оставляя его продолжать игру. Известно, что он вел
довольно сильную игру и чаще всего продувался в пух! Жалко бывало смотреть на
этого необыкновенного человека, распаленного грубою и глупою страстью! Зато он
был удивительно умен и приятен в разговоре, касавшемся всего, что может занимать
образованный ум. Многие его замечания и суждения невольно врезывались в памяти.
Говоря о своем авторском самолюбии, он сказал мне:
Когда читаю похвалы моим сочинениям, я остаюсь равнодушен: я не дорожу
ими; но злая критика, даже бестолковая, раздражает меня.
Я заметил ему, что этим доказывается неравнодушие его к похвалам.
Нет, а может быть, авторское самолюбие? отвечал он, смеясь.
В нем пробудилась досада, когда он вспомнил о критике одного из своих
сочинений, напечатанной в "Атенее", журнале, издававшемся в Москве профессором
Павловым. Он сказал мне, что даже написал возражение на эту критику, но не
решился напечатать свое возражение и бросил его. Однако он отыскал клочки синей
бумаги, на которой оно было писано, и прочел мне кое-что. Это было, собственно,
не возражение, а насмешливое и очень остроумное согласие с глупыми замечаниями
его рецензента, которого обличал он в противоречии и невежестве, по-видимому,
соглашаясь с ним. Я уговаривал Пушкина напечатать остроумную его отповедь
"Атенею", но он не согласился, говоря: "Никогда и ни на одну критику моих
сочинений я не напечатаю возражения; но не отказываюсь писать в этом роде на
утеху себе". После он пробовал быть критиком, но очень неудачно, а в печатных
спорах выходил из границ и прибегал к пособию своих язвительных эпиграмм. Никто
столько не досаждал ему своими злыми замечаниями, как Булгарин и Каченовский,
зато он и написал на каждого из них по нескольку самых задорных и острых своих
эпиграмм. Вообще как критик он был умнее на словах, нежели на бумаге. Иногда
вырывались у него чрезвычайно меткие, остроумные замечания, которые были бы
некстати в печатной критике, но в разговоре поражали своею истиною. Рассуждая о
стихотворных переводах Вронченки, производивших тогда впечатление своими
неотъемлемыми достоинствами, он сказал:
Да, они хороши, потому что дают понятие о подлиннике своем; но та беда,
что к каждому стиху Вронченки привешена гирька!
Увидевши меня по приезде моем из Москвы, когда были изданы две новые главы
"Онегина", Пушкин желал знать, как встретили их в Москве. Я отвечал:
Говорят, что вы повторяете себя: нашли, что у вас два раза упомянуто о
битье мух!
Он расхохотался; однако спросил:
Нет? в самом деле говорят это?
Я передаю вам не свое замечание; скажу больше: я слышал это из уст
дамы.
А ведь это очень живое замечание: в Москве редко услышишь подобное,
прибавил он. "..."
В 1828 году Пушкин был уже далеко не юноша, тем более что после бурных
годов первой молодости и тяжких болезней он казался по наружности истощенным и
увядшим; резкие морщины виднелись на его лице; "но" он все еще хотел казаться
юношею. Раз как-то, не помню по какому обороту разговора, я произнес стих его,
говоря о нем самом:
Ужель мне точно тридцать лет?
Он тотчас возразил: "Нет, нет! у меня сказано: "Ужель мне скоро тридцать
лет?" Я жду этого рокового термина, а теперь еще не прощаюсь с юностью". Надобно
заметить, что до рокового термина оставалось несколько месяцев! Кажется, в
этот же раз я сказал, что в сочинениях его встречается иногда такая искренняя
веселость, какой нет ни в одном из наших поэтов. Он отвечал, что в основании
характер его грустный, меланхолический и если он бывает иногда в веселом
расположении, то редко и ненадолго. Мне кажется и теперь, что он ошибался, так
определяя свой характер. Ни один глубоко чувствующий человек не может быть
всегда веселым и гораздо чаще бывает грустен: только поверхностные люди способны
быть весельчаками, то есть постоянно и от всего быть веселыми. Однако человек,
не умерший душою, приходит и в светлое, веселое расположение; разница может быть
только в том, что один предается ему искренно, от души, другой не способен к
такой искренней веселости. И Жуковский иногда весел в своих стихотворениях; но
Пушкин, как пламенный лирический поэт, был способен увлекаться всеми сильными
ощущениями, и когда предавался веселости, то предавался ей, как не способны к
тому другие. 13 доказательство можно указать на многие стихотворения Пушкина из
всех эпох его жизни. Человек грустного, меланхолического характера не был бы
способен к тому.
Однажды я был у него вместе с Павлом Петровичем Свиньиным. Пушкин, как
увидел я из разговора, сердился на Свиньина за то, что очень неловко и некстати
тот вздумал где-то на бале рекомендовать его славной тогда своей красотой и
любезностью девице Л. Нельзя было оскорбить Пушкина более, как рекомендуя его
знаменитым поэтом; а Свиньин сделал эту глупость. За то поэт и отплатил ему,
как я был свидетелем, очень зло. Кроме того, он очень горячо выговаривал ему и
просил вперед не принимать труда знакомить его с кем бы то ни было. Пушкин,
поуспокоившись, навел разговор на приключения Свиньина в Бессарабии, где тот был
с важным поручением от правительства, но поступал так, что его удалили от всяких
занятий по службе. Пушкин стал расспрашивать его об этом очень ловко и смело,
так что несчастный Свиньин вертелся, как береста на огне.
С чего же взяли, спрашивал он у него, что будто вы въезжали в Яссы с
торжественною процессиею, верхом, с многочисленною свитой и внушили такое
почтение соломенным молдавским и валахским боярам, что они поднесли вам сто
тысяч серебряных рублей?
Сказки, мивый Александр Сергеевич! сказки! Ну, стоит ли повторять
такой вздор! восклицал Свиньин, который прилагал слово мивый (милый) в
приятельском разговоре со всяким из знакомых.
Ну, а ведь вам подарили шубы? спрашивал опять Пушкин и такими
вопросами преследовал Свиньина довольно долго, представляя себя любопытствующим,
тогда как знал, что речь о бессарабских приключениях была для Свиньина нож
острый!
Разговор перешел к петербургскому обществу, и Свиньин стал говорить о
лучшем избранном круге, называя многие вельможные лица; Пушкин и тут косвенно
кольнул его, доказывая, что не всегда чиновные и значительные по службе люди
принадлежат к хорошему обществу. Он почти прямо указывал на него, а для
прикрытия своего намека рассказал, что как-то он был у Карамзина (историографа),
но не мог поговорить с ним оттого, что к нему беспрестанно приезжали гости, и,
как нарочно, все это были сенаторы. Уезжал один, и будто на смену его являлся
другой. Проводивши последнего из них, Карамзин сказал Пушкину:
Avez-vous remarquй, mon cher ami, que parmi tous ces messieurs il n'y
avait pas un seul qui soit un homme de bonne compagnie ? (Заметили вы, что из
всех этих господ ни один не принадлежит к хорошему обществу?)
Свиньин совершенно согласился с мнением Карамзина и поспешно проговорил:
Да, да, мивый, это так, это так!
Пушкин вообще любил повторять изречения или апофегмы Карамзина, потому что
питал к нему уважение безграничное. Историограф был для него не только великий
писатель, но и мудрец, человек высокий, как выражался он. Когда он писал
своего "Бориса Годунова", Карамзин, услышав о том, спрашивал поэта, не надобно
ли ему для нового его создания каких-нибудь сведений и подробностей из истории
избранной им эпохи, и вызывался доставить все, что может. Пушкин отвечал, что он
имеет все в "Истории государства Российского", великом создании великого
историка, которому обязан и идеею нового своего творения. Эту же мысль выразил
Пушкин в лапидарном посвящении "Бориса Годунова" памяти историографа. Дело
критики показать, насколько повредило его драме слишком близкое воспроизведение
карамзинского Годунова и уверенность, что историограф не ошибался. За Карамзина
же он окончательно разошелся и с моим братом, "..."
После прекращения "Московского телеграфа" брат мой не имел никаких
сношений с Пушкиным; не знаю даже, встречались ли они в последние годы жизни
поэта. Один жил в Москве, другой в Петербурге. Но лучшим доказательством, как
высоко уважал и любил Пушкина Н. А. Полевой, может служить впечатление,
произведенное на него смертью поэта. В Москве пронеслись слухи о дуэли и опасном
положении Пушкина, но мы не слыхали и по предполагали, что он был уже не жилец
мира. Утром по какому-то делу брат заехал ко мне и сидел у меня в кабинете,
когда принесли с почты "Северную пчелу", где в немногих строках было напечатано
известие о смерти Пушкина. Взглянув на это роковое известие, брат мой изменился
в лице, вскочил, заплакал и, бегая по комнате, воскликнул: "Да что же это
такое?.. Да это вздор, нелепость! Пушкин умер!.. Боже мой!.." И рыдания прервали
его слова. Он долго не мог успокоиться. Искренние слезы тоски, пролитые им в эти
минуты, конечно, примирили с ним память поэта, если при жизни между ними еще
оставалась тень неприязни...
К. А. ПОЛЕВОЙ
ИЗ СТАТЬИ "АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН"
Кто не знал Пушкина лично, для тех скажем, что отличительным характером
его в обществе была задумчивость или какая-то тихая грусть, которую даже трудно
выразить. Oн казался при этом стесненным, попавшим не на свое место. Зато в
искреннем, небольшом кругу, с людьми по сердцу, не было человека разговорчивее,
любезнее, остроумнее. Тут он любил и посмеяться, и похохотать, глядел на жизнь
только с веселой стороны, и с необыкновенною ловкостью мог открывать смешное.
Одушевленный разговор его был красноречивою импровизациею, так что он
обыкновенно увлекал всех, овладевал разговором, и это всегда кончалось тем, что
другие смолкали невольно, а говорил он. Если бы записан был хоть один такой
разговор Пушкина, похожий на рассуждение, перед ним показались бы бледны
профессорские речи Вильмена и Гизо.
Вообще Пушкин обладал необычайными умственными способностями. Уже во время
славы своей он выучился, живя в деревне, латинскому языку, которого почти не
знал, вышедши из Лицея. Потом, в Петербурге, изучил он английский язык в
несколько месяцев, так что мог читать поэтов. Французский знал он в
совершенстве. "Только с немецким не могу я сладить! сказал он однажды.
Выучусь ему, и опять все забуду: это случалось уже не раз". Он страстно любил
искусства и имел в них оригинальный взгляд. Тем особенно был занимателен и
разговор его, что он обо всем судил умно, блестяще и чрезвычайно оригинально.
А. О. СМИРНОВА-POССЕТ
РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ Я. П. ПОЛОНСКИМ
Ни в ком не было такого ребяческого благодушия, как в Жуковском. Но никого
не знала я умнее Пушкина. Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не
могли бывало, забьет их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось,
чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеется: "Ты, брат
Пушкин, черт тебя знает, какой ты ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а
переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураки и записываешь".
Раз я созналась Пушкину, что мало читаю. Он мне говорит: "Послушайте,
скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чем
говорю. Чужой ум меня стесняет. Я такого мнения, что на свете дураков нет. У
всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная с будочника и до царя". И
действительно, он мог со всеми весело проводить время. Иногда с лакеями
беседовал.
Когда мы жили в Царском Селе, Пушкин каждое утро ходил купаться, после чая
ложился у себя в комнате и начинал потеть. По утрам я заходила к нему. Жена его
так уж и знала, что я не к ней иду.
Ведь ты не ко мне, а к мужу пришла, ну и поди к нему.
Конечно, не к тебе, а к мужу. Пошли узнать, можно ли войти?
Можно.
С мокрыми курчавыми волосами лежит, бывало, Пушкин в коричневом сюртуке на
диване. На полу вокруг книги, у него в руках карандаш.
А я вам приготовил кой-что прочесть, говорит.
Ну читайте.
Пушкин начинал читать (в это время он сочинял все сказки). Я делала ему
замечания, он отмечал и был очень доволен.
Читал стихи он плохо.
Жена его ревновала ко мне. Сколько раз я ей говорила? "Что ты ревнуешь ко
мне. Право, мне все равны; и Жуковский, и Пушкин, и Плетнев, разве ты не
видишь, что ни я не влюблена в него, ни он в меня".
Я это очень хорошо вижу, говорит, да мне досадно, что ему с тобой
весело, а со мной он зевает.
Однажды говорю я Пушкину: "Мне очень нравятся ваши стихи "Подъезжая под
Ижоры".
Отчего они вам нравятся?
Да так, они как будто подбоченились, будто плясать хотят.
Пушкин очень смеялся.
Ведь вот, подите, отчего бы это не сказать в книге печатно
"подбоченились", а вот как это верно. Говорите же после этого, что книги лучше
разговора.
Когда сердце бьется от радости, то, по словам Пушкина, оно: То так, То
пятак, То денежка!
Этими словами он хотел выразить биение и тревогу сердца.
Наговорившись с ним, я спрашивала его (поутру у него в комнате):
Что же мы теперь будем делать?
А вот что! Не возьмете ли вы меня прокатиться в придворных дрогах?
Поедемте.
Бывало, и поедем. Я сяду с его женой, а он на перекладинке, впереди нас, и
всякий раз, бывало, поет во время
таких прогулок:
Уж на Руси
Мундир он носит узкий,
Ай да царь, ай да царь,
Православный государь!
(Не помню, запишу в другое время.).
А. Н. ПОНАФИДИНА
ВОСПОМИНАНИЯ
Бабушка моя, Анна Ивановна Понафидина, по выходе замуж получила от отца
своего хутор Курово, где и поселилась вместе с мужем Павлом Ивановичем
Понафидиным, моим дедом. Они начали создавать себе поблизости чудное во всех
отношениях имение, а в 1826 году перешли туда жить, имея уже шесть человек
детей. Это имение они назвали Курово-Покровское и прожили в нем всю свою
долголетнюю жизнь счастливо, мирно, окруженные общей любовью и глубоким
уважением.
Дед был моряк, долго жил в Англии, хорошо познакомился с английской
культурой и приобрел много знаний, которые сумел применять в своем хозяйстве.
Алексей Николаевич Вульф, мой дядя, отзывается о деде очень лестно: "С здравым
своим рассудком приобрел он познания, которые в соединении с его благородным, в
полном смысле слова, и добрым нравом делают его прекраснейшим человеком и, по
этим же причинам, счастливым супругом и отцом".
На основании такого мнения о дедушке Алексей Николаевич познакомил его с
Пушкиным, когда тот приехал в Тверскую губернию, в имение Малинники. В пяти
верстах от них, в Павловском, жил брат бабушки Павел Иванович Вульф. Однажды у
него был званый обед, о котором Пушкин упоминает в своей переписке. "На днях,
пишет он, было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его
родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать; мать
принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться, но Петр
Маркович их взбудоражил; он к ним прибежал: "Дети! Дети! Мать вас обманывает! Не
ешьте черносливу, поезжайте с нею; там будет Пушкин; он весь сахарный, а зад у
него яблочный; его разрежут, и всем вам будет по кусочку". Дети разревелись: "Не
хотим черносливу, хотим Пушкина!" Нечего делать: их повезли, и они сбежались ко
мне, облизываясь, но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили".
Эпизод на обеде в честь Пушкина, рассказанный к я самим, касался моей бабушки,
моего отца Николая и моих дядей Ивана и Михаила Павловичей Понафиднных.
Имение наше Курово-Покровское имело счастье неоднократно видеть в своих
стенах гениального поэта. О посещениях Курово-Покровского Пушкиным я знаю из
рассказов бабушки и тетушек. "..."
От дедушки тетушка слышала следующий рассказ. Пушкин был в КуровоПокровском.
Он работал над седьмой главой "Евгения Онегина" в Цветной комнате,
выходящей в сад. В ней четыре окна: три на западной стороне и одно на южной.
Около среднего окна стоял стол. У него-то и находился поэт. Это было около
полудил. Пушкин всегда писал в предобеденное время. Мой дедушка зашел к нему.
Пушкин любил с ним беседовать и сказал шутливо:
Вот, Павел Иванович, не найду рифмы к этой фразе.
К сожалению, тетушка не помнила этой фразы. Дедушка очень удачно
подсказал, а Пушкин спросил:
Сколько же червонцев я должен заплатить вам, Павел Иванович?
Думаю, Пушкин сказал так потому, что знал от дяди Алексея Николаевича
Вульфа, как бескорыстен, честен и гуманен был дед.
На вопрос поэта дедушка ответил:
Уж, право, не знаю, Александр Сергеевич, надо нам это хорошенько
обдумать.
И оба они рассмеялись.
От моей бабушки тетушка слышала, что в основу своей драмы "Русалка" Пушкин
положил происшествие, о котором он узнал в бытность свою в Бернове, но от кого и
когда не знаю.
В конце XVIII столетия или начале XIX приехал погостить в Берново к моему
прадеду Ивану Петровичу Вульфу его знакомый, большой сановник, московский
главнокомандующий Тутолмин. Привез он с собой своего лакея, столичного красивого
франта. У местного мельника была красавица дочь, известная своей красотой во
всей волости. С этим лакеем у нее завязался роман. Он ухаживал за ней, соблазнил
ее и уехал, оставив беременной. Девушка не вынесла этого позора, горя и стыда и
утопилась в берновском омуте.
Пребывание Пушкина в Берновской волости было, по словам бабушки, великим
событием. Все съезжались, чтобы увидать его, побыть с ним, рассмотреть его как
необыкновенного человека. Но талантом его, как казалось бабушке, такой
поклоннице поэта, все эти пожилые люди мало восхищались, мало понимали и
недостаточно ценили всю силу его гениального творчества.
Совсем другое впечатление оставило у моих, тогда еще совсем юных, тетушек
пребывание Пушкина и знакомство с ним. Все они были влюблены в его произведения,
а может быть, и в него самого. Стихотворения и поэмы переписывали они в свои
альбомы, перечитывали их и до старости любили декламировать чуть не со слезами
на глазах, со свойственной тому времени сентиментальностью.
Многие очень робкие и наивные девушки, несмотря на страстное желание и
благоговение к Пушкину, боялись встречи с ним, зная, что он обладал
насмешливостью и острым языком.
Тетушка моя Екатерина Ивановна Гладкова рассказывала мне о таком эпизоде.
Однажды собралось много молодежи в Бернове, и у трех сосен, близ омута, в
излюбленном месте для пикников и сборищ, играли в горелки. Неожиданно приехали
туда Алексей Николаевич Вульф и Пушкин. Все барышни всполошились и убежали, но
потом вернулись, кроме тетушки моей Софьи Михайловны Иогансон. Как ни убеждала
ее Екатерина Ивановна, она не возвращалась и говорила, что Пушкин будет смеяться
над ее большим носом. Когда Александр Сергеевич узнал об этом от Екатерины
Ивановны, то засмеялся и сказал:
Зачем бы я стал смотреть на некрасивый нос барышни, когда я мог бы
любоваться коротенькими бегающими ножками, которые я так люблю.
Как особенность Пушкина, рассказывали, что он очень любил общество и
разговоры женской прислуги приживалок, экономок, горничных. Одна почтенная
старушка Наталья Филипповна, прислуга Алексея Николаевича Вульфа, передавала
мне, как Александр Сергеевич любил вставать рано и зимой, когда девушки топили
печи и в доме еще была тишина, приходил к ним, шутил с ними и пугал их. В
обращении с ними он был так прост, что они отвечали ему шутками, называли его
"фармазоном" и, глядя на его длинные выхоленные ногти, дьяволом с когтями.
Эта черта Пушкина очень характерна для такого наблюдателя и толкователя
человеческих душ, каким он был.
И. И. ПУЩИН
ЗАПИСКИ О ПУШКИНЕ
Е. И. Якушкину
Как быть! Надобно приняться за старину. От вас, любезный друг, молчком не
отделаешься! и то уже совестно, что так долго откладывалось давнишнее обещание
поговорить с вами на бумаге об Александре Пушкине, как, бывало, говаривали мы об
нем при первых наших встречах в доме Бронникова. Прошу терпеливо, и
снисходительно слушать немудрый мой рассказ.
Собираясь теперь проверить былое с некоторою отчетливостию, я чувствую,
что очень поспешно и опрометчиво поступил, истребивши в Лицее тогдашний мой
дневник, который продолжал с лишком год. Там нашлось бы многое, теперь
отуманенное, всплыли бы некоторые заветные мелочи печать того времени. Не
знаю, почему тогда вдруг мне показалось, что нескромно вынимать из тайника
сердца заревые его трепетания, волнения, заблуждения и верования! Теперь самому
любопытно было бы взглянуть на себя тогдашнего, с тогдашнею обстановкою; но дело
кончено: тетради в печке и поправить беды невозможно.
Впрочем, вы не будете тут искать исторической точности; прошу смотреть без
излишней взыскательности на мои воспоминания о человеке, мне близком с самого
нашего детства: я гляжу на Пушкина не как литератор, а как друг и товарищ.
Невольным образом в этом рассказе замешивается и собственная моя личность;
прошу не обращать на нее внимания. Придется, может быть, и об Лицее сказать
словечко: вы это простите, как воспоминания, до сих пор живые! Одним словом, все
сдаю вам, как вылилось на бумагу.
1811 года, в августе, числа решительно не помню, дед мой, адмирал Пущин,
повез меня и двоюродного моего брата Петра, тоже Пущина, к тогдашнему министру
народного просвещения гр. А. К. Разумовскому. Старик, с лишком
восьмидесятилетний, хотел непременно сам представить своих внучат, записанных по
его же просьбе в число кандидатов Лицея, нового заведения, которое самым своим
названием поражало публику в России, не все тогда имели понятие о колоннадах и
ротондах в афинских садах, где греческие философы научно беседовали с своими
учениками. Это замечание мое до того справедливо, что потом даже, в 1817 году,
когда после выпуска мы, шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских
мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам гр. Милорадович,
тогдашний корпусный командир, с вопросом: что мы за люди и какой это мундир?
Услышав наш ответ, он несколько задумался и потом очень важно сказал окружавшим
его: "Да, это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия,
не семинария это... Лицей!" поклонился, повернул лошадь и ускакал. Надобно
сознаться, что определение очень забавно, хотя далеко не точно.
Дедушка наш Петр Иванович насилу вошел на лестницу, в зале тотчас сел, а
мы с Петром стали по обе стороны возле него, глядя на нашу братью, уже частию
тут собранную. Знакомых у нас никого не было. Старик, не видя появления
министра, начинал сердиться. Подозвал дежурного чиновника и объявил ему, что
андреевскому кавалеру не приходится ждать, что ему нужен Алексей Кириллович, а
не туалет его. Чиновник исчез, и тотчас старика нашего с нами повели во
внутренние комнаты, где он нас поручил благосклонному вниманию министра,
рассыпавшегося между тем в извинениях. Скоро наш адмирал отправился домой, а мы,
под покровом дяди Рябинина, приехавшего сменить деда, остались в зале, которая
почти вся наполнилась вновь наехавшими нашими будущими однокашниками с их
провожатыми.
У меня разбежались глаза: кажется, я не был из застенчивого десятка, но
тут как-то потерялся глядел на всех и никого не видал. Вошел какой-то чиновник
с бумагой в руке и начал выкликать по фамилиям. Я слышу:
Ал. Пушкин! выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, тоже
несколько сконфуженный. По сходству ли фамилий или по чему другому,
несознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда. Еще
вглядывался в Горчакова, который был тогда необыкновенно миловиден. При этом
передвижении мы все несколько приободрились, начали ходить в ожидании
представления министру и начала экзамена. Не припомню, кто, только чуть ли не В.
Л. Пушкин, привезший Александра, подозвал меня и познакомил с племянником. Я
узнал от него, что он живет у дяди на Мойке, недалеко от нас. Мы положили часто
видаться. Пушкин, в свою очередь, познакомил меня с Ломоносовым и Гурьевым.
Скоро начали нас вызывать поодиночке в другую комнату, где в присутствии
министра начался экзамен, после которого все постепенно разъезжались. Все
кончилось довольно поздно.
Через несколько дней Разумовский пишет дедушке, что оба его внука
выдержали экзамен, но что из нас двоих один только может быть принят в Лицей, на
том основании, что правительство желает, чтоб большее число семейств могло
воспользоваться новым заведением. На волю деда отдавалось решить, который из его
внуков должен поступить. Дедушка выбрал меня, кажется, потому, что у батюшки
моего, старшего его сына, семейство было гораздо многочисленнее. Таким образом я
сделался товарищем Пушкина. О его приеме я узнал при первой встрече у директора
нашего В. Ф. Малиновского, куда нас неоднократно собирали сначала для снятия
мерки, потом для примеривания платья, белья, ботфорт, сапог, шляп и пр. На этих
свиданиях мы все больше или меньше ознакомились. Сын директора Иван тут уже был
для нас чем-то вроде хозяина.
Между тем, когда я достоверно узнал, что и Пушкин
...Поділитися у соцмережах
