Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ры, живые картины и маскарады
часто повторялись во всю эту зиму, и каждое представление обстановлено было с
особенным вкусом, ибо княгиню постоянно окружали италианцы, которые завлекли ее
и в Рим.
Тут же, в этих салонах, можно было встретить и все, что только было
именитого на русском Парнасе, ибо все преклонялись пред гениальною женщиной.
Пушкин и Вяземский, Баратынский и Дельвиг были постоянными ее посетителями. Кн.
Одоевский, столько же преданный музыке, как и поэзии, который издавал в то время
свою "Мнемозину", не пропускал ни одного ее вечера; бывал тут и приятный автор
отечественных романов М. Н. Загоскин; степенные Раич, Шевырев и Погодин, хотя и
не любители большого света, не чуждались, однако, ее блистательного круга: так
умела она все собирать воедино. Но был один юный даровитый поэт, в роде Andrй
Chйnier , которого влекло к ней не одно лишь блистательное общество; горящий
чистою, но страстною любовию, ей посвящал он звучные меланхолические свои стихи
и безвременно сошел в могилу, хотя княгиня, дружная с ею семейством, оказывала
ему нежную приязнь. Много обещал в будущем молодой Веневитинов, и его ранняя
кончина была большою утратою для поэзии. Знаменитый польский поэт Мицкевич,
неволею посетивший Москву, был также одним из дорогих гостей Белосельских палат,
его "Дзяды" и "Крымские сонеты" очень славились в то время, и он изумлял
необычайною своей импровизацией трагических сцен. Общество его было весьма
приятно, и мне часто случалось наслаждаться его беседой, в которой не был
заметен ретивый поляк, хотя и в душе патриот, но прежде всего высказывался
великий поэт.
Дом Белосельских был мне особенно близок, как но родственным связям, так и
потому, что младший брат княгини, от другого брака, воспитывался вместе со мною.
Часто бывал я на вечерах и маскарадах, и тут однажды, по моей неловкости,
случилось мне сломать руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая
украшала театральную залу. Это навлекло мне злую эпиграмму Пушкина, который, не
разобрав стихов, сейчас же написанных мною, в свое оправдание, на пьедестале
статуи, думал прочесть в них, что я называю себя соперником Аполлона. Но
эпиграмма дошла до меня уже поздно, когда я был в деревне. "..."
В продолжение зимы 1826 года напечатал я собрание мелких моих
стихотворений, с описанием южного берега Крыма, под общим названием "Тавриды".
Весьма горько было для моего авторского самолюбия, когда весною в деревне в
одном из журналов московских прочел я критический разбор моей книжки, хотя и
довольно снисходительный, но, как мне тогда казалось, слишком строгий.
Безымянную сию критику написал мой приятель, поэт Баратынский; оттого и не
было ничего оскорбительного в его суждениях; но для молодого писателя это был
жестокий удар при самом начале литературного поприща, который решил меня
обратиться к прозе. Когда же я возвратился летом в Москву, чтобы ехать опять в
полк, весь литературный кружок столицы уже рассеялся, но мне случилось встретить
Соболевского, который был короткие приятелем Пушкина. Я спросил его: "Какая
могла быть причина, что Пушкин, оказывавший мне столь много приязни, написал на
меня такую злую эпиграмму?" Соболевский отвечал: "Вам покажется странным мое
объяснение, но это сущая правда; у Пушкина всегда была страсть выпытывать
будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала
ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от
которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только
случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства, ему сейчас
приходит на мысль испытать: не это ли раковой человек? Он даже старается
раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя
Пушкин к вам очень расположен". Не странно ли, что предсказание, слышанное мною
в 1827 году, от слова до слова сбылось над Пушкиным ровно через десять лет.
"..."
После моего возвращения из Иерусалима в 1830 году совершенно изменилось
для меня поприще моей деятельности; из теплого поэтического юга, где провел
первые годы молодости, переселился я на много лет в северную столицу; там ожидал
меня совершенно иной литературный круг. Все еще было там исполнено памятию
нашего великого историографа, недавно лишь скончавшегося; остатки присного его
общества еще собирались иногда у тетки моей Е. Ф. Муравьевой, вдовы знаменитого
попечителя Московского университета, Михаила Никитича, который также в свое
время был уважаемым писателем. Тут встречал я родственного нам И. М. МуравьеваАпостола,
бывшего некогда послом в Испании, который и сам любил заниматься
литературой. А. И. Тургенев, дружный со всеми учеными и писателями того времени,
который собирал драгоценные материалы для отечественной истории в иностранных
архивах, граф Д. Н. Блудов, благоговевший к памяти историографа и издавший
последний том его истории, посещали также небольшой семейный круг моей тетки;
она была совершенно убита недавнею разлукою с двумя сыновьями, сосланными по
вине политической, и принимала только одних присных.
Но всего дороже для меня в доме тетушки было знакомство с В. А. Жуковским,
который, как добрый ангел, являлся везде, где только нужно было утешать. "..."
Мне особенно он памятен по тому живому участию, какое принял в моих литературных
начинаниях, Я приступал тогда к изданию "Путешествия по святым местам", и,
несмотря на многообразные занятия, Жуковский не отказался прочитать всю мою
рукопись и заметить мне искренно погрешности слога; но в вопросах церковных он
смиренно обращал меня к опытной мудрости митрополита московского, что и
послужило началом моего знакомства с сим великим святителем Когда же неожиданный
успех увенчал сие первое мое творение, Жуковский радовался от души, как бы за
собственный труд, и поручал его вниманию других именитых литераторов.
Цензором моей книги был остроумный Сенковский, иначе Барон Брамбеус, как
он называл себя в своих повестях, и много мне принес пользы практическим знанием
Востока. Немного времени спустя Жуковский, будучи за границей, услышал о неудаче
моей трагедии "Битва при Тивериаде", написанной мною во время Турецкого похода,
под влиянием Востока крестоносцев, которая упала на сцене при первом ее
представлении; это совершенно убило во мне расположение к драматической поэзии.
Сочувствуя моему огорчению, Василий Андреевич написал с берегов Рейна
добродушное письмо к другу своему, слепому поэту Козлову, и просил его передать
мне, чтобы я не упадал духом и не оставлял поэзии, по моему искреннему к ней
расположению. Что для него был безвестный юноша, только что выступивший на
литературное поприще, на котором сам уже пожал обильные лавры? и, однако, он
не остался равнодушен к его неудаче!
И другой великий поэт оказал мне живое участие в эту знаменательную для
меня эпоху первого блистательного успеха при появлении моего путешествия и столь
быстро последовавшей за ним неудачи моей трагедии, это был Пушкин. Четыре года
я не встречался с ним, по причине Турецкой кампании и моего путешествия на
Востоке, и совершенно нечаянно свиделся в архиве министерства иностранных дел,
где собирал он документы для предпринятой им истории Петра Великого. По моей
близорукости я даже сперва не узнал его; но благородный душою Пушкин устремился
прямо ко мне, обнял крепко и сказал: "Простили ль вы меня? а я не могу доселе
простить себе свою глупую эпиграмму, особенно когда я узнал, что вы поехали в
Иерусалим. Я даже написал для вас несколько стихов: что, когда, при заключении
мира, все сильные земли забыли о святом граде и гробе Христовом, один только
безвестный юноша о них вспомнил и туда устремился. С чрезвычайным удовольствием
читал я ваше путешествие". Я был тронут до слез и просил Пушкина доставить мне
эти стихи, но он никак не мог их найти в хаосе своих бумаг, и даже после его
смерти их не отыскали, хотя я просил о том моего приятеля Анненкова, сделавшего
полное издание всех его сочинений. С тех пор и до самой кончины Пушкина я
оставался с ним в самых дружеских отношениях. И ему так же, как Жуковскому, была
неприятна моя драматическая неудача, и так как он издавал в это время журнал
свой "Современник", то предложил мне напечатать в нем объяснительное предисловие
к "Битве при Тивериаде" и несколько лучших ее отрывков, равно как и из другой
моей трагедии "Михаил Тверской". Так снисходительны великие гении в отношении
меньших талантов.
В. А. НАЩОКИНА
РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ
Познакомилась я с Пушкиным в Москве, в доме отца моего, А. Нарского. Это
было в 1834 году, когда я была объявлена невестой Павла Войновича Нащокина,
впоследствии моего мужа. Привез его к нам в дом мой жених.
Конечно, я раньше слышала о Пушкине, любила его дивные творения, знала,
что он дружен с моим женихом, и заранее волновалась и радовалась предстоящему
знакомству с ним.
И вот приехал Пушкин с Павлом Войновичем. Волнение мое достигло высшего
предела. Своей наружностью и простыми манерами, в которых, однако, сказывался
прирожденный барин, Пушкин сразу расположил меня в свою пользу. Нескольких минут
разговора с ним было достаточно, чтобы робость и волнение мои исчезли. Я видела
перед собой не великого поэта Пушкина, о котором говорила тогда вся мыслящая
Россия, а простого, милого, доброго знакомого.
Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми
глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с
грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной
красоты его облика особенно его удивительных глаз.
Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся
бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во
всю мою долгую жизнь ни у кого не видала.
Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел,
смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми
белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти.
В первое свое посещение Пушкин довольно долго просидел у нас и почти все
время говорил со мной одной. Когда он уходил, мой жених, с улыбкой кивая на
меня, спросил его:
Ну что, позволяешь на ней жениться?
Не позволяю, а приказываю! ответил Пушкин.
В объяснение вопроса Нащокина и ответа Пушкина я должна сказать следующее:
дружба между поэтом и моим покойным мужем была настолько тесная, что в
молодости, будучи оба холостыми, они жили в Москве несколько лет на одной
квартире и во всех важных вопросах жизни всегда советовались друг с другом. Так,
когда Пушкин задумал жениться на Н. Н. Гончаровой, то спросил Нащокина: что он
думает о его выборе? Тот посоветовал жениться. Когда, несколько лет спустя,
Нащокину предстояло сделать то же, он привез своего друга в дом моего отца,
чтобы поэт познакомился со мной и высказал свое мнение.
Во второй раз я имела счастие принимать Александра Сергеевича у себя дома,
будучи уже женой Нащокина. Мы с мужем квартировали тогда в Пименовском переулке,
в доме Ивановой, где протекли первые семь лет моей счастливой супружеской жизни.
Пушкин остановился тогда у нас, и впоследствии во время своих приездов в Москву
до самой своей смерти останавливался у нас. Для него была даже особая комната в
верхнем этаже, рядом с кабинетом мужа. Она так и называлась "Пушкинской".
Мой муж имел обыкновение каждый вечер проводить в Английском клубе. На
этот раз он сделал то же. Так как помещение клуба было недалеко от нашей
квартиры, то Павел Войнович, уходя, спросил нас, что нам прислать из клуба. Мы
попросили варенца и моченых яблок. Это были любимые кушанья поэта. Через
несколько минут клубский лакей принес просимое нами.
Мы остались с Пушкиным вдвоем, и тотчас же между нами завязалась
одушевленная беседа. Можно было подумать, что мы старые друзья, когда на самом
деле мы виделись всего во второй раз в жизни. Впрочем, говорил больше Пушкин, а
я только слушала. Он рассказывал о дружбе с Павлом Войновичем, об их молодых
проказах, припоминал смешные эпизоды. Более привлекательного человека и более
милого и интересного собеседника я никогда не встречала. В беседе с ним я не
заметила, как пролетело время до пяти часов утра, когда муж мой вернулся из
клуба.
Ты соскучился небось с моей женой? спросил Павел Войнович, входя.
Уезжай, пожалуйста, каждый вечер в клуб! ответил всегда любезный и
находчивый поэт.
Вижу, вижу. Ты уж ей насплетничал на меня?! сказал Павел Войнович.
Было немножко... ответил Пушкин, смеясь.
Да, я теперь все твои тайны узнала от Александра Сергеевича, сказала
я.
С тех пор, как я уже говорила, Пушкин всякий раз, когда приезжал в Москву,
останавливался и жил у нас.
О дружбе Пушкина с моим мужем в печати упоминалось как-то вскользь, а я
утверждаю, что едва ли кто-нибудь другой стоял так близко к поэту, как Павел
Войнович, и я уверена, что, узнай мой муж своевременно о предстоящей дуэли
Пушкина с Дантесом, он никогда и ни за что бы ее не допустил и Россия не
лишилась бы так рано своего великого поэта, а его друзья не оплакивали бы его
преждевременную кончину! Ведь уладил же Павел Войнович ссору его с Соллогубом,
предотвратив дуэль, уладил бы и эту историю. Он никогда не мог допустить мысли,
чтобы великий поэт, лучшее украшение родины и его любимый друг, мог подвергать
свою жизнь опасности.
Да, такого друга, как Пушкин, у нас никогда не было, да таких людей и нет!
"..." Для нас с мужем приезд поэта был величайшим праздником и торжеством. В
нашей семье он положительно был родной. Я как сейчас помню те счастливые часы,
которые мы проводили втроем в бесконечных беседах, сидя вечером у меня в комнате
на турецком диване, поджавши под себя ноги. Я помещалась обыкновенно посредине,
по обеим сторонам муж и Пушкин в своем красном архалуке с зелеными клеточками. Я
помню частые возгласы поэта: "Как я рад, что я у вас! Я здесь в своей родной
семье!"
Помню также, как часто между моим мужем и Пушкиным совершенно серьезно
происходил разговор о том, чтобы по смерти их похоронили рядом на одном
кладбище, и один раз поэт, приехав из своего любимого имения Михайловского, с
восторгом говорил Павлу Войновичу: "Знаешь, брат, ты вот все болеешь, может,
скоро умрешь, так я подыскал тебе в Михайловском могилку сухую, песчаную, чтобы
тебе было не сыро лежать, чтобы тебе и мертвому было хорошо, а когда умру я,
меня положат рядом с тобой".
Был такой случай, характеризующий сердце Пушкина и его отношение к нам.
Однажды Павел Войнович сильно проигрался в карты и ужасно беспокоился, что
остался без гроша. Поэт в это время был у нас, утешал мужа, просил не
беспокоиться, а в конце концов замолчал и уехал куда-то. Через несколько минут
он возвратился и подал Павлу Войновичу сверток с деньгами.
На, вот тебе, сказал Пушкин, успокойся. Неужели ты думал, что я
оставлю тебя так?!
Кто же мог сделать что-либо подобное, как не близкий друг!
Павел Войнович был крестным отцом первого сына Пушкина Александра;
приглашал его поэт в крестные и ко второму сыну, но муж был болен и принужден
был отказаться от поездки из Москвы в Петербург, тем более что в те времена, при
отсутствии железной дороги, путешествие это на лошадях было утомительно,
особенно для больного человека.
Много говорили и писали о необычайном суеверии Пушкина. Я лично могу
только подтвердить это. С ним и с моим мужем было сущее несчастие (Павел
Войнович был не менее суеверен). У них существовало великое множество всяких
примет. Часто случалось, что, собравшись ехать по какому-нибудь неотложному
делу, они приказывали отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывали
необходимую поездку из-за того только, что кто-нибудь из домашних или прислуги
вручал им какую-нибудь забытую вещь, вроде носового платка, часов и т. п. В этих
случаях они ни шагу не делали из дома до тех пор, пока, по их мнению, не пройдет
определенный срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу.
Не помню, кто именно, но какая-то знаменитая в то время гадальщица
предсказала поэту, что он будет убит "от белой головы". С тех пор Пушкин
опасался белокурых. Он сам рассказывал, как, возвращаясь из Бессарабии в
Петербург после ссылки, в каком-то городе он был приглашен на бал к местному
губернатору. В числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого
офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот,
вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из залы в другую комнату,
опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер последовал за ним, и так и
проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. "Мне и
совестно и неловко было, говорил поэт, и, однако, я должен сознаться, что
порядочно-таки струхнул".
В другой раз в Москве был такой случай. Пушкин приехал к кн. Зинаиде
Александровне Волконской. У нее был на Тверской великолепный собственный дом,
главным украшением которого были многочисленные статуи. У одной из статуй отбили
руку. Хозяйка была в горе. Кто-то из друзей поэта вызвался прикрепить отбитую
руку, а Пушкина попросили подержать лестницу и свечу. Поэт сначала согласился,
но, вспомнив, что друг был белокур, поспешно бросил и лестницу и свечу и отбежал
в сторону.
Нет, нет, закричал Пушкин, я держать лестницу не стану. Ты
белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте.
Кажется, в печати известна история "нащокинского" фрака. Это тоже
характерная история. Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Н.
Н. Гончаровой. По обыкновению он остановился у Нащокина. Собираясь ехать к
Гончаровой, поэт заметил, что у него нет фрака.
Дай мне, пожалуйста, твой фрак, обратился он к Павлу Войновичу. Я
свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его.
Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как
нельзя лучше пришелся на Пушкина.
Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере
приписывал "счастливому" фраку. Нащокин подарил этот фрак другу, и с тех пор
Пушкин, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый
"нащокинский" фрак. Насколько помню, в нем, кажется, и похоронили поэта.
Помню, в последнее пребывание у нас в Москве Пушкин читал черновую
"Русалки", а в тот вечер, когда он собирался уехать в Петербург, мы, конечно,
и не подозревали, что уже больше никогда не увидим дорогого друга, он за
прощальным ужином пролил на скатерть масло. У видя это, Павел Войнович с досадой
заметил:
Эдакой неловкий! За что ни возьмешься, все роняешь!
Ну, я на свою голову. Ничего... ответил Пушкин, которого, видимо,
взволновала эта дурная примета.
Благодаря этому маленькому приключению Пушкин послал за тройкой (тогда
ездили еще на перекладных) только после 12 часов ночи. По его мнению, несчастие,
каким грозила примета, должно миновать по истечении дня.
Последний ужин у нас действительно оказался прощальным...
2
Пушкин любил чай и пил его помногу, любил цыганское пение, особенно пение
знаменитой в то время Тани, часто просил меня играть на фортепьяно и слушал по
целым часам, любимых пьес я, впрочем, его не помню. Любил также шутов, острые
слова и карты. За зеленым столом он готов был просидеть хоть сутки. В нашем доме
его выучили играть в вист, и в первый же день он выиграл десять рублей, чему
радовался, как дитя. Вообще же в картах ему не везло, и играл он дурно, отчего
почти всегда был в проигрыше.
К нам часто заходил некто Загряжский, из бедных дворян. Жалкий был
человек, и нужда сделала из него шута. Пушкин любил его кривлянья и песни. Время
было такое. Особенно много поэт смеялся, когда тот пел:
Двое саней с подрезами,
Третьи писаные,
Подъезжали ко цареву кабаку и т. д.
Как это выразительно! замечал Пушкин. Я так себе и представляю
картину, как эти сани в морозный вечер, скрипя подрезами по крепкому снегу,
подъезжают "ко цареву кабаку".
Вообще добродушный, милый, предупредительный с друзьями, поэт был не прочь
подурачиться или выкинуть какую-нибудь штуку с несимпатичными или чем-либо
надоевшими ему людьми, иногда же был резок и невоздержан на язык с теми, со
стороны кого он замечал двуличие или низость.
Помню такой рассказ: когда Павел Войнович был еще холост, Пушкин проездом
через Москву, остановившись у него, слушал, как какой-то господин, живший в
мезонине против квартиры Нащокина, целый день пиликал на скрипке одно и то же.
Это надоело поэту, и он послал лакея сказать незнакомому музыканту: "Нельзя ли
сыграть второе колено?" Конечно, тот вломился в амбицию.
Другой случай, характеризующий Пушкина, был таков (это после рассказывал
сам поэт): барон Геккерн, вотчим его палача Дантеса, человек, отравлявший жизнь
Пушкина всякими подметными письмами, один раз на балу поднял ключик от часов,
оброненный поэтом, и подал его Пушкину с заискивающей улыбкой. Эта двуличность
так возмутила прямодушного, вспыльчивого поэта, что он бросил этот ключик
обратно на пол и сказал Геккерну с злой усмешкой: "Напрасно трудились, барон!"
В молодости, до женитьбы, Пушкин, говорят, был большой волокита. Когда же
я его знала, он страстно любил свою жену, но дурачиться и прикидываться
влюбленным он и тогда был не прочь. К нам часто приезжала княжна Г., общая
"кузина", как ее все называли, дурнушка, недалекая старая дева, воображавшая,
что она неотразима. Пушкин жестоко пользовался ее слабостью и подсмеивался над
нею. Когда "кузина" являлась к нам, он вздыхал, бросал на нее пламенные взоры,
становился перед ней на колени, целовал ее руки и умолял окружающих оставить их
вдвоем. "Кузина" млела от восторга и, сидя за картами (Пушкин неизменно садился
рядом с ней), много раз в продолжение вечера роняла на пол платок, а Пушкин,
подымая, каждый раз жал ей ногу. Все знали проделки поэта и, конечно, немало
смеялись по поводу их. "Кузина" же теряла голову, и, когда Пушкин уезжал из
Москвы, она всем, по секрету, рассказывала, что бедный поэт так влюблен в нее,
что расставался с ней со вздохами и слезами на глазах.
Они часто острили с моим мужем наперебой друг перед другом. Один раз
Пушкин приехал к нам в праздник утром. Я была у обедни в церкви св. Пимена,
старого Пимена, как называют ее в Москве в отличие от нового Пимена, церкви, что
близ Селезневской улицы.
Где же Вера Александровна? спросил Пушкин у мужа.
Она поехала к обедне.
Куда? переспросил поэт.
К Пимену.
Ах, какая досада. А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну?
Так я ж ее пускаю к старому Пимену, а не к молодому! ответил муж.
Насколько Пушкин любил общество близких ему людей, настолько же не любил
бывать на званых обедах в честь его. Он часто жаловался мне, что на этих обедах
чувствовал себя стесненным, точно на параде. Особенно неприятно ему было то, что
все присутствовавшие обыкновенно ждали, что Пушкин скажет, как посмотрит и т. п.
Забыла упомянуть еще о том, что поэт очень любил московские бани, и во
всякий свой приезд в Москву они вдвоем с Павлом Войновичем брали большой номер с
двумя полками и подолгу парились в нем. Они, как объясняли потом, лежа там,
предавались самой задушевной беседе, в полной уверенности, что уж там их никто
не подслушает.
В характере Пушкина была одна удивительная черта умение душевно
привязываться к симпатичным ему людям и привязывать их к себе. В доме моего отца
он познакомился с моим меньшим братом, Львом Александровичем Нарским. Это была
чистая, нежная поэтическая натура. Пушкин с первого взгляда очаровался им,
положительно не отходил от него и стал упрашивать его ехать к нему гостить в
Петербург. Брат, не менее полюбивший поэта, долго колебался. Он сильно был
привязан к родной семье, но наконец согласился на просьбы Пушкина, и они уехали.
В это путешествие случилось маленькое приключение: Павел Войнович утром
другого дня по их отъезде на лестнице нашей квартиры нашел камердинера Пушкина
спящим. На вопрос моего мужа: как он здесь очутился? тот объяснил, что
Александр Сергеевич, кажется, в селе Всехсвятском, спихнул его с козел за то,
что тот был пьян, и приказал ему отправиться к Нащокину, что тот и исполнил.
По возвращении из Петербурга брат восторженно отзывался о Пушкине и между
прочим рассказывал, что поэт в путешествии никогда не дожидался на станциях,
пока заложат ему лошадей, а шел по дороге вперед и не пропускал ни одного
встречного мужика или бабы, чтобы не потолковать сними о хозяйстве, о семье, о
нуждах, особенно же любил вмешиваться в разговоры рабочих артелей. Народный язык
он знал в совершенстве и чрезвычайно скоро умел располагать к себе крестьянскую
серую толпу, настолько, что мужики совершенно свободно говорили ' с ним обо
всем.
Незадолго до смерти поэта мой муж заказал сделать два одинаковых золотых
колечка с бирюзовыми камешками. Из них одно он подарил Пушкину, другое носил
сам, как талисман, предохраняющий от насильственной смерти. Взамен этого поэт
обещал прислать мне браслет с бирюзой, который я и получила уже после его смерти
при письме Натальи Николаевны, где она объясняла, как беспокоился ее муж о том,
чтобы этот подарок был вручен мне как можно скорее. Когда Пушкин после роковой
дуэли лежал на смертном одре и к нему пришел его секундант Данзас, то больной
просил его подать ему какую-то небольшую шкатулочку. Из нее он вынул бирюзовое
колечко и, передавая его Данзасу, сказал:
Возьми и носи это кольцо. Мне его подарил наш общий друг, Нащокин. Это
талисман от насильственной смерти.
Впоследствии Данзас в большом горе рассказывал мне, что он много лет не
расставался с этим кольцом, но один раз в Петербурге, в сильнейший мороз,
расплачиваясь с извозчиком на улице, он, снимая перчатку с руки, обронил это
кольцо в сугроб. Как ни искал его Данзас, совместно с извозчиком и дворником,
найти не мог.
Пушкина называли ревнивым мужем. Я этого не замечала. Знаю, что любовь его
к жене была безгранична. Наталья Николаевна была его богом, которому он
поклонялся, которому верил всем сердцем, и я убеждена, что он никогда даже
мыс
...Поділитися у соцмережах
