Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...е были Стамати два и сестра их, все
Симфераки, Пушкин и Катаржи.
Р. S. Бессарабия, Крым и вся Валахия и Греция принадлежали римлянам.
Бессарабия служила ссылкою Рима. Сюда был сослан Овид, и вообще это была
колония римлян, которые смешались с природными жителями: молдаванами, валахами,
сербами, татарами, что можно заметить из языка молдаванского, который очень
похож на итальянский. Римляне для удержания татар построили при императоре
Трояне Трояновский вал. Сверх того, замечается, еще видна граница из огромных
камней, прикрытых укреплениями... После того Молдавия и Бессарабия составляли
одно княжество, также и Валахия. Они имели беспрестанно войны с татарами,
турками, от чего народ и получил вольность. Татары отняли Буджак. Молдавия
приняла покровительство турок. Наконец в 12-м году часть Молдавии присоединяется
к России, и теперь только жители ожили, а то татары делали беспрестанные набеги.
В Кишиневе садов и оранжерей мало, и оттого в половине июня нет огурцов;
плоды вишни, черешни, сливы, абрикосы, персики, апельсины, клубники, малины,
земляники ничего более нет, также арбузы и дыни.
В Кишиневе почти все говорят по-французски. Дамы любят музыку танцы
такие же, как и в Москве. Местоположение гористо, много колодцев. Лесу и
ручейков мало. Недалеко от Кишинева есть отверстие между двумя хребтами, гора,
которое идет до самого Черного моря. Бугров везде пропасть. Климат от 10 до 3
часов жарко и несносно, бывает градусов до 30. Прочее время прохладно, ночи
свежи. В марте месяце бывает зелень. Зимы бывают редко холодные часто бывают
большие ветры, земля плодородна, когда нет засухи, очень способна к разведению
садов, но здесь до этого не охотники. Губернатор здесь Инзов, вице-губернатор
Крупенский. Молдаване ходят мало пешком. Ездят более всего все парами, экипажи
хорошо разрисованы золотом. Хлеб более белой, народ ест все мамалыгу из проса;
пашут на волах телеги здесь ужасно высоки, никогда не мажут, и скрып ужасный.
Ночью в Кишиневе беспрестанный крик, чтоб береглись от огня, и вопрос кто
идет. Собак тьма, и их, стараясь перевести, бьют. Много винограду бывает, как
говорят. Я до сих пор ем только вишни, черешни. Хлеба у мужиков нет, но
мамалыга; дров нет, и топят навозом и тростником. Прошедший год в Кишиневе было
землетрясение, земель казенных мало; деньги пиастр или лев имеет 40 пар,
золотая монета 3 пиастра 6 и 12. Пиастр по-нашему 60 копеек, 2 пары 3
копейки, за 100 р. дают 140 лев, за целковый дают 5 лев и 10 пар. Для весу здесь
око три фунта, литра около фунта. Пьют все вино молдавское, которое не
хорошо.
12 июня, понедельник... был у Метлеркампфа, куда пришли также и Стамати
двое, а потом и Ралли; когда жар там поспал немного, пошли в сад, где нынче было
также довольно: семейство Ралли, Пушкин, Катержи и я, познакомился поболее с
мадам Стамати, которая премилая дама. Из сада отправились все к Стамати, где
составился небольшой бал; под фортепиано танцевали мазурку, экосез, кадриль и
вальсы и было очень весело потом дрался я с Пушкиным на рапирах и получил от
него удар очень сильный в грудь часу в 11-ом распростились и, как все зашли к
Симфераки оттуда, то был и я, но недолго...
15 июня, четверг. С вечера еще нарисовал цель и поутру пошел стрелять,
но, пустя тринадцать пуль, не попал ни одной. В чертежной рисовал часу до 1-го;
после обеда ел, по обыкновению, вишни и ходил рисовать примерную картину
Бессарабии в чертежную.
Вечером был в саду, довольно поздно, застал Катаржи и Пушкина, с обоими
познакомились покороче и опять дрались на эспадронах с Пушкиным, он дерется
лучше меня и, следственно, бьет. Из саду были у Симфераки, и тут мы уже хорошо
познакомились с Пушкиным. Он выпущен из Лицея, имеет большой талант писать.
Известные сочинения его Ode sur la libertй, Людмила и Руслан, также Черная
шаль; он много писал против правительства и тем сделал о себе много шуму, его
хотели послать в Сибирь или Соловецкий монастырь, но государь простил его, и как
он прежде просился еще в южную Россию, то и послали его в Кишинев с тем, чтоб
никуда не выезжал. В первый раз приехал он сюда с обритой головой и успел уже
ударить в рожу одного молдавана. Носились слухи, что его высекли в Тайной
канцелярии, но это вздор. В Петербурге имел он за это дуэль. Также в Москву этой
зимой хочет он ехать, чтоб иметь дуэль с одним графом Толстым, Американцем,
который главный распускает эти слухи. Как у него нет никого приятелей в Москве,
то я предложил быть его секундантом, если этой зимой буду в Москве, чему он
очень обрадовался. Пробыли мы часу до 12-го у Симфераки. Сам Симфераки уже
старик, бедный очень болен, крив и хромает...
17 июня, суббота. Поутру кончил рисовать тушью, то есть вытягивать свой
Кишинев. После обеда покрыл все кварталы краской, и вышло очень неровно. Пришед
из чертежной, нашел Ралли Фед. Он у меня посидел, напился чаю, и пошли в сад,
оттуда к Симфераки, где и проводили вечер. Были Катаржи, немного посидел Пушкин.
Метлеркампф и я говорили о мундирах.
18 июня, воскресенье. К обедне сегодня иттить поленившись, остался дома.
Я думал докончить примерную карточку Бессарабии, как приехал Фонтон, которого не
видал я уже с год. Очень обрадовался, и почти целое утро провели в опросах и
расспросах. В Кишинев приехал также Вельтман, который был у меня после обеда. С
Фонтоном были мы у полковника, который его любит. Он объявил, что получил отпуск
и завтра отправляет меня на съемку к Гастферу...
В Фонтоне нашел я перемену. Он вырос, сперва, быв колонновожатым, был он
шалун, а теперь с офицерства сделался тих. В Кишинев приезжал он, чтоб
посоветоваться об грудной болезни, полученной от съемки. Он уже много знает помолдавански.
Следуя примеру его, купил я грамматику и буду учиться... После
обеда он пошел к доктору, а я, написав журнал, отправился в сад, где нашел и
Фонтона. Было ветрено, играла музыка. Ходили, разговаривали, смеялись часу до 9го,
в который пошел я к Симфераки. Сбирались к Стамати, но М. Стамо, Марифи и Ме
Стамо не было, Метлеркампфа также. Пушкин, Катаржи и я пошли потанцевали не
более двух часов только мазурку и вальсы, после чего я распрощался со всеми, ибо
еду завтра, танцевали мы под фортепиано. Катаржи едет нынче же в Бендеры.
Пришед домой, я с час еще читал с Фонтоном комедию "Не любо, не слушай" вслух.
19 июня оставил Кишинев.
М. Н. МАКАРОВ
АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН В ДЕТСТВЕ
(ИЗ ЗАПИСОК О МОЕМ ЗНАКОМСТВЕ)
Когда это было, в 1810, 1811 или не позднее, как в начале 1812 года, и в
какую именно пору, право, этого хорошенько и точно я теперь сказать не могу.
Тридцать лет назад порядочная работа для памяти человеческой! "..."
Однако ж я очень помню, что в этот год, да, именно в этот, когда я узнал
Александра Сергеевича Пушкина, я, начиная с октября или с ноября месяца,
непременно, как по должности, каждосубботно являлся в Немецкую слободу к графу
Дмитрию Петровичу Бутурлину и потом, вследствие оной-то моей явки, танцевал там
до упаду!"..."
Я обещал говорить о маленьком Пушкине, который в самое это же время, когда
я пропрыгивал, был еще совершенным ребенком, ни мною, ни всеми моими товарищами
прыгунами почти не замечаемый. Так было; но думаю, что и нынешний прыгун едва ли
замечает что-нибудь подобное. Credo di si! [Верю, что это так! (итал.) ]
Подле самого Яузского моста, то есть не переезжая его к Головинскому
дворцу, почти на самой Яузе, в каком-то полукирпичном и полудеревянном доме жил
Сергий Львович Пушкин, отец нашего знаменитого поэта, и вот все гости, которые
бывали тогда на субботах графа Д. П. Бутурлина, бывали у Пушкина. Дом Бутурлиных
и дом Пушкиных имели какую-то старинную связь, стену о стену, знакомство
короткое; к этому же присоединилось и настоящее близкое соседство квартиры
Пушкиных с домом графа Бутурлина; к этому же, то есть к заезду в одно время и к
Пушкиным и к Бутурлиным, много способствовала даже и дальняя от гнезда
московской аристократии (Поварской и Никитской с товарищами) Немецкая слобода
(прибрежья Головинские) и вот потому-то какой-нибудь житель Тверской улицы или
Арбатской, не без пользы и для себя, и для коней своих, всегда рассчитывал, что,
ехавши в Немецкую слободу к тому-то, кстати там же заехать еще и к тому-то, и к
третьему. Да, Москва дистанция огромного размера! "..."
Я обыкновенно посещал Сергея Львовича или с братом его Василием Львовичем,
или еще чаще, ибо Василий Львович не всегда жил в Москве, с князем... или с
Ст... ром...
Молодой Пушкин, как в эти дни мне казалось, был скромный ребенок; он очень
понимал себя; но никогда не вмешивался в дела больших и почти вечно сиживал както
в уголочке, а иногда стаивал, прижавшись к тому стулу, на котором
угораздивался какой-нибудь добрый оратор, басенный эпиграммист, а еще чаще подле
какого же нибудь графчика чувств; этот тоже читывал и проповедовал свое; и если
там или сям, то есть у того или другого, вырывалось что-нибудь превыспреннепиитическое,
забавное для отрока, будущего поэта, он не воздерживался от улыбки.
Видно, что и тут уж он очень хорошо знал цену поэзии.
Однажды точно, при подобном же случае, когда один поэт-моряк провозглашал
торжественно свои стихи и где как-то пришлось:
И этот кортик,
и этот чертик!
Александр Сергеевич так громко захохотал, что Надежда Осиповна, мать поэта
Пушкина, подала ему знак и Александр Сергеевич нас оставил. Я спросил одного
из моих приятелей, душою преданного настоящему чтецу:
"Что случилось?" "Да вот шалун, повеса!" отвечал мне очень серьезно
добряк-товарищ. Я улыбнулся этому замечанию, а живший у Бутурлиных ученыйфранцуз
Жиле дружески пожал Пушкину руку и, оборотясь ко мне, сказал: "Чудное
дитя! как он рано все начал понимать! Дай бог, чтобы этот ребенок жил и жил; вы
увидите, что из него будет". Жиле хорошо разгадал будущее Пушкина; но его "дай
бог" не дало большой жизни Александру Сергеевичу.
В теплый майский вечер мы сидели в московском саду графа Бутурлина;
молодой Пушкин тут же резвился, как дитя, с детьми. Известный граф П... упомянул
о даре стихотворства в Александре Сергеевиче. Графиня Анна Артемьевна
(Бутурлина), необыкновенная женщина в светском обращении и приветливости, чтобы
как-нибудь не огорчить молодого поэта, может быть, нескромным словом о его
пиитическом даре, обращалась с похвалою только к его полезным занятиям, но никак
не хотела, чтоб он показывал нам свои стихи; зато множество живших у графини
молодых девушек, иностранок и русских, почти тут же окружили Пушкина с своими
альбомами и просили, чтоб он написал для них хоть что-нибудь. Певец-дитя
смешался. Некто N N. желая поправить это замешательство, прочел детский катрен
поэта, и прочел по-своему, как заметили тогда, по образцу высокой речи на о.
Александр Сергеевич успел только сказать: "Ah! mon Dieu ", [О, господи.] и
выбежал.
Я нашел его в огромной библиотеке графа Дмитрия Петровича; он разглядывал
затылки сафьяновых фолиантов и был очень недоволен собою. Я подошел к нему и
что-то сказал о книгах. Он отвечал мне: "Поверите ли, этот г. N N так меня
озадачил, что я не понимаю даже и книжных затылков".
Вошел граф Дмитрий Петрович с детьми, чтоб показать им картинки какого-то
фолианта. Пушкин присоединился к ним, но очень скоро ушел домой.
Через несколько лет после того, как одни начали толковать о молодом
Пушкине, некоторые все еще не верили его дарованиям и очень нередко приписывали
его стихотворения другим поэтам (так, по крайней мере, мне говорили о многих из
его пьес), сам Мерзляков, наш учитель песни, не видал в Пушкине ничего
классического, ничего университетского: а последняя беда для многих была горше
первой.
Владимир Васильевич Измайлов первый достойно оценил дарования Пушкина; он
напечатал многие из его пьес в своем журнале "Музеум". Кто не помнит там
"Воспоминаний в Царском Селе", "Посланий к Батюшкову", "К ***" и проч. и проч.
Тут светились дарования Пушкина ясно. Дядя его, Василий Львович, также предвидел
в этих опытах многое; но никак не сознавался, чтоб Александр Сергеевич мог
когда-нибудь превзойти его, как поэта и чтеца, в совершенстве чистого. "Mon
cher, [Милый мой.] говорил он мне, ты знаешь, что я люблю Александра, он
поэт, поэт в душе; mais je ne sais pas, il est encore trop jeune, trop libre [Но
я не знаю, он еще слишком молод, слишком свободен.], и, право, я не знаю,
установится ли он когда, entre nous soit dit, comme nous autres etc. etc.?
[Говоря между нами, как мы остальные, и т. д. и т. д.]
Приятель наш Борис Кириллович Бланк нередко споривал об этом с Насильем
Львовичем и говорил против него за Александра Сергеевича; но Василий Львович
стоял на своем: "Увидим, mon cher, вот он поучится; mais, entre nous soit dit
[Но, между нами говоря.], я рад и тому, что Александровы стихи не пахнут латынью
и не носят на себе ни одного пятнышка семинарского". Таковы или почти таковыми
были тогда все заключения поэта-дяди о его великом поэте-племяннике.
Наконец и Василий Львович Пушкин признал своего племянника поэтом с
отличием, но иногда ветреным, самонадеянным. Другие певцы-старожилы тут же явно
зачувствовали перелом классицизму. Не верите? Я покажу, на этот счет, письмо ко
мне покойного графа Д. И. Хвостова. Один только И. И. Дмитриев, в иную пору,
говаривал нам, что классическая такта и в стихах и в прозе лишает нас многого
хорошего, мы как-то не смеем не придерживаться к "Краткому руководству к
оратории Российской". Последнее заключение слово в слово заключение Дмитриева.
В детских летах, сколько я помню Пушкина, он был не из рослых детей и все
с теми же африканскими чертами физиономии, с какими был и взрослым, но волосы в
малолетстве его были так кудрявы и так изящно завиты африканскою природою, что
однажды мне И. И. Дмитриев сказал: "Посмотрите, ведь это настоящий арабчик".
Дитя рассмеялось и, оборотясь к нам, проговорило очень скоро и смело: "По
крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик". Рябчик и арабчик оставались у
нас в целый вечер на зубах.
В последний раз я встретил Александра Сергеевича на похоронах доброго
Василья Львовича. С приметною грустью молодой Пушкин шел за гробом своего дяди;
он скорбел о нем, как о родственнике и как о поэте.
И. И. Дмитриев, подозревая причиною кончины Василия Львовича холеру, не
входил в ту комнату, где отпевали покойника. Александр Сергеевич уверял, что
холера не имеет прилипчивости, и, отнесясь ко мне, спросил: "Да не боитесь ли и
вы холеры?" Я отвечал, что боялся бы, по этой болезни еще не понимаю. "Не
мудрено, вы служите подле медиков. Знаете ли, что даже и медики не скоро поймут
холеру. Тут все лекарство один courage, courage [Смелей, смелей.], и больше
ничего". Я указал ему на словесное мнение Ф. А. Гильтебранта, который почти то
же говорил. "Ода! Гильтебрантов немного", заметил Пушкин.
Именно так было, когда я служил по делам о холере. Пушкинское магическое
слово courage, courage спасло многих от холеры.
После этого я уж никогда не видал Александра Сергеевича.
А. Н. МОКРИЦКИЙ
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О А. С. ПУШКИНЕ
25 января 1837 . Сегодня в нашей мастерской было много посетителей это
у нас не редкость, но, между прочим, были Пушкин и Жуковский. Сошлись они
вместе, и Карл Павлович угощал их своей портфелью и альбомами. Весело было
смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками,
но когда он показал им недавно оконченный рисунок: "Съезд на бал к австрийскому
посланнику в Смирне", то восторг их выразился криком и смехом. Да и можно ли
глядеть без смеха на этот прелестный, забавный рисунок? Смирнский полицмейстер,
спящий посреди улицы на ковре и подушке, такая комическая фигура, что на нее
нельзя глядеть равнодушно. Позади него, за подушкой, в тени, видны двое
полицейских стражей: один сидит на корточках, другой лежит, упершись локтями в
подбородок и болтая босыми ногами, обнаженными выше колен, эти ноги, как две
кочерги, принадлежащие тощей фигуре стража, еще более выдвигают полноту и
округлость форм спящего полицмейстера, который, будучи изображен в ракурс,
кажется оттого еще толще и шире. Пушкин не мог расстаться с этим рисунком,
хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище, но рисунок
принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может
отдать, обещал нарисовать ему другой. Пушкин был безутешен: он с рисунком в
руках стал перед Брюлловым на колени и начал умолять его: "Отдай, голубчик! Ведь
другого ты не нарисуешь для меня, отдай мне этот". Не отдал Брюллов рисунка, а
обещал нарисовать другой. Я, глядя на эту сцену, не думал, что Брюллов откажет
Пушкину. Такие люди, казалось мне, не становятся даром на колени перед равными
себе. Это было ровно за четыре дня до смерти Пушкина "..."
31 января. Соскучась карточною игрой в экарте, велел мне читать стихи
Пушкина и восхищался каждой строкой, каждой мыслью и жалел душевно о ранней
кончине великого поэта. Он упрекал себя в том, что не отдал ему рисунка, о
котором тот так просил его, вспоминал о том, как Пушкин восхищался его картиной
"Распятие" и эскизом "Гензерих грабит Рим" "..."
31 марта. После вечернего класса пошел я к Брюллову и застал там
Венецианова и Федора Брюллова, скоро пришел А. А. Краевский и прочел нам
некоторые стихотворения Пушкина, найденные в рукописи после его смерти: "Отцы
пустынники и жены непорочны", "Русалку", несколько сцен из "Каменного гостя" и
"Галуба". Когда Краевский рассказал Брюллову о последних часах жизни Пушкина и о
том, что хотят издать полное собрание его сочинений, Брюллов выразил желание
нарисовать к ним фронтиспис, в котором хотел изобразить Пушкина с лирой в руках,
на скале Кавказских гор, посреди величественной кавказской природы, намерение,
как известно, оставшееся без исполнения. "..."
Н. А. МУХАНОВ
ИЗ "ДНЕВНИКА"
24 "июня 1832". "..." В 5 часов поехал обедать к В. Пушкину с двумя
графинями прелестными. Aurore, Пушкин Александр, Вяземский, А. Толстой. "..."
29. К Вяземскому поздравить с именинами. Нашел у него Aiмйе
Полуектову и Александра Пушкина. Она осталась чужда разговору, который
продолжался между мною и Пушкиным о новейшей литературе французской и
нововышедших в свет книгах. Он находит, что лучшая из них " Table de nuit",
Musset . Я спросил мнения его о Дюмоне, которого еще не читал, но известного мне
по критике " Dйbats " и по мнению некоторых моих знакомых; Уварова, Толстого,
Панина, всех очень его хвалящих. Пушкин очень хвалит Дюмона, а Вяземский
позорит, из чего вышел самый жаркий спор, в коем я хотя не читал Дюмона, но
совершенно мнения Пушкина по его доводам и справедливости заключений. Оба они
выходили из себя, горячились и кричали. Вяземский говорил, что Дюмон старается
похитить всю славу Мирабо. Пушкин утверждал, напротив, что он известен своим
самоотвержением, коему дал пример переводом Бентама, что он выказывает Мирабо во
внутренней его жизни, и потому весьма интересен, что Jules Janin врет, что
французы презрительны, что таланта истинного в них нет, что лучшие их таланты не
французы, что Мирабо не француз, что " Journal des Dйbats " нельзя принимать
за мнение всей Франции и что ее мнение даже неважно и проч. Спор усиливался.
Полуектова неприметно скрылась в пылу оного; и наконец пришел человек объявить,
что приехал Д. Н. Блудов. Был принят, говорил плодовито, скоро и объяснял; все
предметы ему весьма знакомы. Разговор сперва имел предметом смерть Чертковой,
потом коснулся пожара. Сгорело 280 домов, из коих застрахованных было только на
330 тысяч, и мосты около сего квартала были сломаны в переделке; потому полиция
не могла оказать столь скорую помощь, каковую следовало. Какие он думает по сему
предмету сделать постановления? Самые пустые. Колодцы и запрещение держать у
себя на дому горючие вещества иначе как в самом малом количестве. Повод к
злоупотреблениям. Об Англии, о некоторых лицах ему известных во время его там 10
лет "назад" пребывания. Сказал Пушкину, что он о нем говорил государю и просил
ему жалованья, которое давно назначено, а никто выдавать не хочет. Государь
приказал переговорить с Нессельродом. Странный ответ: "Я желал бы, чтобы
жалованье выдавалось от Бенкендорфа". "Почему же не от вас? Не все ли равно,
из одного ящика или из другого?" "Для того, чтобы избежать дурного примера" .
"Помилуйте, возразил Блудов, ежели бы таковой пример породил нам хоть
нового "Бахчисарайского фонтана", то уж было бы счастливо". Мы очень сему
смеялись. Пушкин будет издавать газету (Блудов выпросил у государя на сие
позволение) под заглавием "Вестник", газета политическая и литературная; будет
давать самые скорые сведения пол"итические" из министерства внутренних дел.
Пушкин, говоривший до сего разговора весьма свободно и непринужденно, после
оного тотчас смешался и убежал. "..."
4 "июля". "..." Поехал к Пушкину. Видел у него Плетнева и статую имп.
Екатерины, весьма замечательную. Говорили о его газете, мысли его самые здравые:
anti-либеральные, anti-Полевые, ненавидит дух журналов наших. Обещался быть ко
мне на другой день. Он очень созрел. "..."
5. "..." Пришел Александр Пушкин. Говорили долго о газете его. Он издавать
ее намерен с сентября или октября; но вряд ли поспеет. Нет еще сотрудника. О
Погодине. Он его желает; хочет мне дать к нему поручение. О Вяземском. Он
сказал, что он человек ожесточенный, aigri, который не любит России, потому что
она ему не по вкусу. О презрении его к русским журналам, о Андросове и статье
Погодина о нем. Толстой говорил, что Андросов презирает Россию, унижает, о
несчастном уничижении, с которым писатели наши говорят об отечестве, что в них
не оппозиция правительству, а отечеству. Пушкин очень сие апробовал и говорит,
что надо об этом сделать статью журнальную. Пушкин и Толстой очень сошлись
мнениями. Пушкин говорил долго. Квасной патриотизм и совершенно согласно мыслями
с Толстым, все в его духе. Цель его журнала, как он ее понимает хочет доказать
правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными
шельмами, как доселе сие было. Водворить хочет новую систему. Наконец расстались
очень довольные друг другом. Я много ожидаю добра от сего журнала.
7. "..." Оживленный спор с Уваровым по поводу журнала Пушкина. Он уязвлен,
что разрешение было дано ему министерством внутренних дел, а не его
министерством. Он утверждает, что Пушкин не сможет издавать хорошего журнала, не
имея ни характера, ни постоянства, ни практических приготовлений, каких требует
журнал. Он по-своему прав.
А. Н. МУРАВЬЕВ
ИЗ КНИГИ "ЗНАКОМСТВО С РУССКИМИ ПОЭТАМИ"
"..." На следующую осень я поехал в отпуск из полка и в течение зимы с
1826 на 1827 год имел случай встретить в Москве много знаменитостей нашей
литературы, так как мне сопутствовал родной брат поэта Баратынского, служивший
со мною в той же драгунской дивизии. В доме его матери сблизился я сперва с
братом его, который был тогда во всем блеске своей славы и очень дружен с
Пушкиным, кн. Вяземским и Дельвигом. Тут постепенно познакомился я с сими
представителями отечественной литературы того времени. Слава Пушкина гремела
повсюду, и он, можно сказать, был идолом народным; стихи его продавались на вес
золота, едва ли не по червонцу за стих; "Кавказский пленник", "Бакчисарайский
фонтан", "Цыгане" читались во всех гостиных; уже появились первые песни "Евгения
Онегина", в которых так поэтически описывал он свою и общественную жизнь, и этой
поэме не предвиделось конца, как байроновскому "Дон-Жуану". Сам Пушкин, после
бурных годов своей молодости, был страстно влюблен в московскую красавицу
Гончарову, которая действительно могла служить идеалом греческой правильной
красоты, и он оригинально выразил свое сердечное настроение легким двустишием:
Я влюблен, я очарован,
Словом, я огончарован.
Впоследствии мне случилось очень близко сойтись с семейством Гончаровых,
но уже тогда, когда оно оплакивало кончину великого поэта. Приветливо встретил
меня Пушкин в доме Баратынского и показал живое участие к молодому писателю, без
всякой литературной спеси или каких-либо видов протекции, потому что хотя он и
чувствовал всю высоту своего гения, но был чрезвычайно скромен в его заявлении.
Сочувствуя всякому юному таланту, и он, как некогда Дмитриев, заставлял меня
читать мои стихи, и ему были приятны некоторые строфы из моего описания
Бакчисарая, оттого что сам воспел этот чудный фонтан: так снисходительно судил
он о чужих произведениях.
Общим центром для литераторов и вообще для любителей всякого рода
искусств, музыки, пения, живописи служил тогда блестящий дом княгини Зинаиды
Волконской, урожденной княжны Белозерской. Эта замечательная женщина, с
остатками красоты и на склоне лет, хотела играть роль Коринны и действительно
была нашей русскою Коринною. Она писала и прозою и стихами, одушевленная
чувством патриотизма, который не оставил ее даже и тогда, как, изменив вере
отеческой, поселилась в Риме. Предметом же своей поэмы избрала она св. Ольгу,
так как и в ее жилах текла кровь Рюрикова и род Белозерских особенно благоговел
пред сею великою просветительницею Руси. (У них в доме даже хранилась древняя ее
икона, писанная, по семейному преданию, живописцем императора Константина
Багрянородного в то самое время, когда крестилась Ольга в Царьграде.) Все дышало
грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя
искусству. По ее аристократическим связям, собиралось в ее доме самое блестящее
общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней как
бы к некоему Меценату и приятно встречали друг друга на ее блистательных
вечерах, которые умела воодушевить с особенным талантом. Страстная любительница
музыки, она устрояла у себя не только концерты, но и италианскую оперу и
являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным
голосом: трудно было найти равный ей контральто. В великолепных залах
Белосельского дома, как бы римского палацца, опе
...Поділитися у соцмережах
