Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...да), а о
поднесении статистики государыне. Вот тебе и послание. Неужели не поправился?
"..."
4. "..." Нынче письмо от Пушкина, а не вчера. "..."
8. "..." Читал Пушкина.
10. "..." К Карамзиным с ловким оборотом, к Шамбо, к Пушкину и проч..
"..."
16. "..." Пушкину позволено разбирать архивы. "..."
Сентябрь. 29. "..." Писал письмо к Бенкендорфу о "Марфе" и отправил к
Пушкину. А лучше б, кажется, прямо.
Октябрь. 3. "..." Блудов уехал в Царское Село нечаянно. Это хорошо.
Жуковский и Пушкин позвонят обо мне "..." Встретился с Хвостовым, который и
осадил меня. Обедали втроем с Крыловым. Хвостов уморителен. (В стихах Пушкина
нет радости, попробую, а тем еще есть удачнее.) "..."
4. "..." Пушкин вчера был здесь, следовательно, Блудов не видал его в
Царском Селе. Что за неудача. "..."
Октябрь. 20. "..." Вечер у Жуковского, который завтра еще напишет к
Блудову и поговорит с ним, "авось он не будет таким варваром". Гнедич, Пушкин и
Одоевский. Чит"али?)" сказки свои. Смешные и грязные анекдоты. "Шестьсот стихов
он вычеркнул; такого человека уважать надо". Пушкин что-то очень расстроен.
"..."
26. "..." Читая повести Пушкина. Рассказ к сборнику замысловатый.
Разговор не его дело. Последняя дурна. "..."
27. "..." Анна Николаевна Веневитинова утверждает, что Пушкин мне
ревнует."..."
28. К Пушкину. Сухое свидание. Что ваше дело? В главном правлении
цензуры? и только. Он только что переехал и разбирается "..."
Ноябрь. 4. У Пушкина, который получил при мне письмо нового журналиста
Киреевского и стихи Языкова. Просил у него гостинцу. Вскользь о Петре. О
грамматике. Он, кажется, ничего не знает о себе. Но участия живого уж нет. "..."
26. "..." К Селивановскому и там встретился с Сухоруковым, которому
рассказал действия Пушкина для него. "..."
Декабрь. 4. "..." Читал Пушкина для рецензии. "..."
5. "..." Читал для рецензии Пушкина. "..."
18. Писал о повестях Пушкина. "..."
1832
Январь. 14. "..." Читал "Цветы". Поправился Пушкина "Труд". "..."
Апрель. 8. "..." Перечел Пушкина третью часть.
Июль. 20. "..." Письмо от Пушкина о газете.
Август. 1. "..." Написал письмо к Пушкину "..."
Март. 11. "...) Письмо Пушкина об Петре. Пошли удачи. Пушкину хочется
свалить с себя дело. Пожалуй, мы поработаем.
22. Писал доверенность и проч., а к Пушкину все еще не пишу. "..."
31. "..." Письмо к Пушкину. "..."
Декабрь. 8. "... " К Дмитриеву за рукописью Пушк"ину", которая меня
очень тревожит. "..."
Ноябрь. 18. "..." Письмо "..." к Пушкину.
Январь. 23. "..." Думал "..." о журнале Пушкина. Не отдать ли туда
статей, назначенных в мой журнал, то есть не издавать ли вместе. "..."
Апрель 16 июнь 17. "..." Написал для Пушкина, который просил
сотрудничества в "Современнике", письмо из Москвы и об историческом поветрии.
"..."
Февраль. 1, Слух о смерти Пушкина. Не верится.
2. Подтвердилось. Читал письмо и плакал. Какое несчастие! Какая потеря!
А как хорош наш царь! "..." Плакал и плакал и думал о Пушкине. Вспомнил
предсказание ему. "..."
3. Написал несколько строк о Пушкине для прочтения студентам. Плакал,
говоря с Шевыревым. Напишу о Пушкине особо. "..."
4. К "Ф." Толстому и Баратынскому. Все говорили о Пушкине и плакали.
Все подробности запишу. "..."
7. "..." Елагин о несчастных его обстоятельствах, о Пушкине. "..."
920. "..." Вечер с Глинкою и прочими, о Пушкине и проч. "..."
Поездка к Бекетову и в Симонов монастырь. Архимандрит отклоняется от
обедни за упокой и панихиды, ибо не желает тайная полиция. "Вы хотите говорить
речь". "Что за вздор". "И я говорил то же, ну, а как заговорят".
"Помилуйте, государь почтил Пушкина, как же нам?" Не давать певчих. Я
рассказал это графу. "Не может быть, чтоб правительство не желало, сказал он,
какое-нибудь недоразумение".
2128. "..." Даль рассказывал о последних минутах Пушкина нашего. За
три дня до смерти он сказал:
"Я только что перебесился, я буду еще много работать". О, какая потеря!
"..."
Разговор о происшествии после смерти Пушкина, нелепых подозрениях. "..."
Март. 2. "..." Ездил к Аксаковым. Говорили о Пушкине, которого истинно
горько сожалеет Ольга Семеновна. Удачно сказал я о Пушкине, что он хотел
казаться Онегиным, а был Ленским. Какая драма его жизнь! Думал о сочинении
"Отечество". Толковали о впечатлении, произведенном смертью Пушкина в обществе,
при дворе и проч., между литераторами. Пушкина боялись все и ждали стихов в роде
Уварову. "..."
М. П. ПОГОДИН
ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ О СТЕПАНЕ ПЕТРОВИЧЕ ШЕВЫРЕВЕ"
Успех "Урании" ободрил нас. Мы составили с Дмитрием Веневитиновым план
издания другого литературного сборника, посвященного переводам из классических
писателей, древних и новых, под заглавием: "Гермес". У меня цело оглавление,
написанное Шевыревым, из каких авторов надо переводить отрывки для знакомства с
ними русской публики: Рожалин должен был перевести Шиллерова "Мизантропа"
[напечатан в "Москвитянине"] , Д. Веневитинов брался за Гетева "Эгмонта"
[переведено первое действие, напечатанное в собрании его сочинений], я за "Геца
фон Берлихингена" [перевод мой напечатан особой книгой в 1828 г., с посвящением
Дмитрию Веневитинову. Исправленное издание в собрании сочинений Гете 1866 г.],
Шевырев за "Валленштейнов лагерь" [отрывки напечатаны в "Московском вестнике".
Вполне "Валленштейнов лагерь" долго не был разрешаем цензурой, и только в 1858
г. он был напечатан особо]. Программы сменялись программами, и в эту-то минуту,
когда мы были, так сказать, впопыхах, рвались работать, думали беспрестанно о
журнале, является в Москву А. Пушкин, возвращенный государем из его псковского
заточения.
Представьте себе обаяние его имени, живость впечатления от его поэм,
только что напечатанных, "Руслана и Людмилы", "Кавказского пленника" и в
особенности мелких стихотворений, каковы: "Празднество Вакха", "Деревня", "К
домовому", "К морю", которые просто привели в восторг всю читающую публику,
особенно нашу молодежь, архивную и университетскую. Пушкин представлялся нам
каким-то гением, ниспосланным оживить русскую словесность. Семейство Пушкиных
было знакомо и, кажется, в родстве с Веневитиновыми. Чрез них и чрез Вяземского
познакомились и все мы с Александром Сергеевичем. Он обещал прочесть всему
нашему кругу "Бориса Годунова", только что им конченного. Можно себе
представить, с каким нетерпением мы ожидали назначенного дня. Наконец настало
это вожделенное число. Октября 12-го числа поутру, спозаранку, мы собрались все
к Веневитинову (между Мясницкою и Покровкою, по дороге к Армянскому переулку), и
с трепещущим сердцем ожидали Пушкина. Наконец в двенадцать часов он является.
Какое действие произвело на всех нас это чтение, передать невозможно. До
сих пор еще а этому прошло сорок лет кровь приходит в движение при одном
воспоминании. Мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова,
Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть. Учителем нашим был
Мерзляков, строгий классик. Надо припомнить и образ чтения стихов,
господствовавший в то время. Это был распев, завещанный французскою декламацией,
которой мастером считался Кокошкин и последним, кажется, представителем был в
наше время граф Блудов. Наконец надобно представить себе самую фигуру Пушкина.
Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства это был среднего роста, почти
низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без
всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками,
с приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в
небрежно завязанном галстуке. Вместо языка Кокошкинского мы услышали простую,
ясную, внятную и вместе пиитическую, увлекательную речь. Первые явления мы
выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем
дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием просто всех
ошеломила. Что было со мною, я и рассказать не могу. Мне показалось, что родной
мой и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена: мне послышался
живой голос древнего русского летописателя. А когда Пушкин дошел до рассказа
Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков: "Да
ниспошлет господь покой его душе, страдающей и бурной", мы все просто как
будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом.
Не стало сил воздерживаться. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У
кого на глазах слезы, у кого улыбка на губах. То молчание, то взрыв восклицаний,
например, при стихах Самозванца;
Тень Грозного меня усыновила,
Димитрием из гроба нарекла,
Вокруг меня народы возмутила
И в жертву мне Бориса обрекла.
Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к
Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы,
поздравления. "Эван, эвое, дайте чаши!" Явилось шампанское, и Пушкин одушевился,
видя такое свое действие на избранную молодежь. Ему было приятно наше внимание.
Он начал нам, поддавая пару, читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал
ночью по Волге, на востроносой своей лодке, и предисловие к "Руслану и Людмиле",
тогда еще публике неизвестное:
У лукоморья дуб зеленый,
Златая цепь на дубе том;
И днем, и ночью кот ученый
Там ходит по цепи кругом;
Идет направо песнь заводит,
Налево сказку говорит...
Начал рассказывать о плане для Дмитрия Самозванца, о палаче, который шутит
с чернью, стоя у плахи, на Красной площади, в ожидании Шуйского, о Марине Мнишек
с Самозванцем, сцену, которую создал он в голове, гуляя верхом на лошади, и
потом позабыл вполовину, о чем глубоко сожалел. О, какое удивительное то было
утро, оставившее следы на всю жизнь! Не помню, как мы разошлись, как докончили
день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь: так был
потрясен весь наш организм.
На другой день было назначено чтение "Ермака", только что конченного и
привезенного А. Хомяковым из Парижа. Ни Хомякову читать, ни нам слушать не
хотелось, но этого требовал Пушкин. Хомяков чтением приносил жертву. "Ермак",
разумеется, не мог произвести никакого действия после "Бориса Годунова", и
только некоторые лирические места вызвали хвалу. Мы почти не слыхали его. Всякий
думал свое.
Пушкин знакомился с нами со всеми ближе и ближе. Мы виделись все очень
часто. Шевыреву выразил он свое удовольствие за его "Я есмь" и прочел наизусть
некоторые его стихи; мне сказал любезности за повести, напечатанные в "Урании".
Толки о журнале, начатые еще в 1823 или 1824 году в обществе Раича, усилились.
Множество деятелей молодых, ретивых было, так сказать, налицо, и они сообщили
Пушкину общее желание. Он выразил полную готовность принять самое живое участие.
После многих переговоров редактором был назначен я. Главным помощником моим был
Шевырев. Много толков было о заглавии. Решено: "Московский вестник". Рождение
его положено отпраздновать общим обедом всех сотрудников. Мы собрались в доме,
бывшем Хомякова (где ныне кондитерская Люке); Пушкин, Мицкевич, Баратынский, два
брата Веневитиновы, два брата Хомяковы, два брата Киреевские, Шевырев, Титов,
Мальцов, Рожалин, Раич, Рихтер, В. Оболенский, Соболевский... И как подумаешь,
из всего этого сборища осталось в живых только три-четыре человека, да и те по
разным дорогам! Нечего описывать, как весел был этот обед. Сколько тут было
шуму, смеху, сколько рассказано анекдотов, планов, предположений. Напомню один,
насмешивший все собрание. Оболенский, адъюнкт греческой словесности, добрейший
человек, какой только может быть, подпив за столом, подскочил после обеда к
Пушкину и, взъерошивая свой хохолок любимая его привычка, воскликнул:
"Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, единица, а посмотрю на
вас, и мне кажется, что я миллион. Вот вы кто!" Все захохотали и закричали:
"Миллион, миллион!"
В Москве наступило самое жаркое литературное время. Всякий день слышалось
о чем-нибудь новом. Языков присылал из Дерпта свои вдохновенные стихи, славившие
любовь, поэзию, молодость, вино; Денис Давыдов с Кавказа; Баратынский издавал
свои поэмы; "Горе от ума" Грибоедова только что начало распространяться. Пушкин
прочел "Пророка", который после "Бориса" произвел наибольшее действие, и
познакомил нас с следующими главами "Онегина", которого до тех пор была
напечатана только первая глава. Между тем на сцене представлялись водевили
Писарева с острыми его куплетами; Шаховской ставил свои комедии вместе с
Кокошкиным; Щепкин работал над Мольером, и Аксаков, тогда еще не старик,
переводил ему "Скупого"; Загоскин писал "Юрия Милославского"; М. Дмитриев
выступил на поприще с своими переводами из Шиллера и Гете. Последние составляли
особый от нашего приход, который, однако, вскоре соединился с нами, или, вернее,
к которому мы с Шевыревым присоединились, потому что все наши товарищи,
остававшиеся в постоянных, впрочем, сношениях, отправились в Петербург.
Оппозиция Полевого в "Телеграфе", союз его с "Северною пчелой" Булгарина и
желчные выходки Каченовского, к которому вскоре явился на помощь Надоумко (Н. И.
Надеждин), давали новую пищу. А там Дельвиг с "Северными цветами", Жуковский с
новыми балладами, Крылов с баснями, которые выходили еще по одной, по две в год,
Гнедич с "Илиадой", Раич с Тассом, Павлов с лекциями о натуральной философии в
университете.
Вечера, живые и веселые, следовали один за другим, у Елагиных и Киреевских
за Красными воротами, у Веневитиновых, у меня, у Соболевского в доме на
Дмитровке, у княгини Волконской на Тверской. В Мицкевиче открылся дар
импровизации. Приехал М. И. Глинка, связанный более других с Мельгуновым и
Соболевским, и присоединилась музыка.
Горько мне сознаться, что я пропустил несколько из этих драгоценных
вечеров "страха ради иудейска". Я знал о подозрении на меня за "Нищего" [в этой
повести было изображено одно из злоупотреблений крепостного права], помещенного
в "У рации"; новый председатель цензурного комитета, князь Мещерский, сын того
Мещерского, который преподал Щепкину первые уроки драматического искусства и
поставил его на настоящую дорогу (он давно уже умер), послал на меня донос,
выставляя "Московский вестник" отголоском 14 декабря. Мицкевич и другие
филареты [филаретами назывались члены Общества виленских студентов, которые, по
политическим подозрениям, были исключены из университета и разосланы в разные
города. Мицкевичу, Ежевскому, Дашкевичу досталась Москва, где они были приписаны
на службу по разным ведомствам] находились под надзором полиции, да и сам Пушкин
с Баратынским были не совсем еще обелены. Я, в качестве редактора журнала,
боялся слишком часто показываться в обществе людей, подозрительных для
правительства, и действительно, мне пришлось бы плохо, если бы в цензурном
комитете не занял наконец места С. Т. Аксаков; он принял к себе на цензуру
"Московский вестник", и мы с Шевыревым успокоились.
Для первой книжки Шевырев написал разговор о возможности найти единый
закон для изящного и шутливую статью о правилах критики. Я начал подробным
обозрением книги Эверса о древнейшем праве Руси (тогда еще не переведенной), где
выразил впервые мысли о различии удельной системы от феодальной. Тогда же я
начал печатать свои афоризмы, доставившие мне много насмешек.
Мы были уверены в громадном успехе; мы думали, что публика бросится за
именем Пушкина, которого лучший отрывок, сцена летописателя Пимена с Григорием,
должен был появиться в начале первой книжки. Но, увы, мы жестоко ошиблись в
своих расчетах, и главною виной был я; несмотря на все убеждения Шевырева, вопервых,
я не хотел пускать, опасаясь лишних издержек, более четырех листов в
книжку до тех пор, пока не увеличится подписка, между тем как "Телеграф" выдавал
книжки в десять и двенадцать листов; во-вторых, я не хотел прилагать картинок
мод, которые, по общим тогдашним понятиям, служили первою поддержкой
"Телеграфа"; в-третьих, я не употребил никакого старания, чтобы привлечь и
обеспечить участие князя Вяземского, который перешел окончательно к "Телеграфу",
содействовал больше всех его успеху на первых порах своими остроумными статьями
и любопытными материалами и обратил читателей на его сторону; наконец, вчетвертых,
"Московский вестник" все-таки был мой hors d'oeuvre [здесь: побочное
занятие] : я не отдавался ему весь, а продолжал заниматься русскою историей и
лекциями о всеобщей истории, которая была мне поручена в университете. С
Шевыревым споры доходили у нас чуть не до слез, и когда, в общих собраниях
сотрудников, у спорщиков уже не хватало сил и горло пересыхало, запивались
кипрским вином, которого большой запас удалось нам приобрести как-то по случаю.
Вино играло роль на наших вечерах, но отнюдь не до излишества, а только в меру,
пока оно веселит сердце человеческое. Пушкин не отказывался иногда выпить. Один
из товарищей был знаменитый знаток, и пред началом "Московского вестника" было у
нас в моде "алеатико", прославленное Державиным.
В марте весь наш круг был потрясен известием о внезапной кончине в
Петербурге Дмитрия Веневитинова. Мы любили его всею душой. Это был юноша дивный,
но об нем после особо.
Весь 1827 год Шевырев работал неутомимо. Он помещал в журнале рецензии,
стихотворения, переводы в стихах и прозе из древних и новых писателей, Шиллера,
Гете, Гердера, Манзони, Кальдерона, Лукиана, Платона. Дебюты Шевырева были
блистательны. Рецензии, основанные на правилах науки, обнаруживали вкус и
большую начитанность. Примечательнейший труд его, принадлежащий к этому времени,
был перевод в стихах "Валленштейнова лагеря" Шиллера, заслуживший одобрение
всех, начиная с Пушкина. Это была трудная для того времени задача, которая
разрешена была очень удачно. Тогда же перевел он Мицкевичева "Конрада
Валленрода", только что отпечатанного в Москве [недавно в "С.-Петербургских
ведомостях" было сказано, что "Конрад Валленрод" был напечатан в Петербурге. У
меня осталась в памяти Москва и цензура Каченовского. В эту минуту не могу
отыскать экземпляра, подаренного мне тогда же Мицкевичем, с собственноручною
надписью, который решил бы вопрос], и часть Шиллерова "Вильгельма Телля". С
петербургскими издателями открылась у нас жесточайшая война, начатая Шевыревым:
к концу года я уехал в Петербург, и Шевырев выдал без меня первую книжку на 1828
год. Я был угощаем в Петербурге Булгариным, который дал особый обед, Пушкин,
Мицкевич, Орловский пировали здесь вместе, и не успел я уехать из Петербурга,
как пришла туда первая книжка с громоносным разбором нравственно-описательных
сочинений Булгарина. Он взбесился, называл меня изменником, и началась пальба.
Правду сказать, что он имел некоторое право сетовать на отсутствие всякой пощады
со стороны Шевырева, который воспользовался моим отсутствием и грянул. За
разбором сочинений Булгарина последовали разборы "Телеграфа" и "Северной пчелы",
где выставлены были дурные их стороны, пристрастие, шарлатанство, ложь,
наглость, как они тогда нам представлялись, может быть, в преувеличенном виде.
Самое блистательное торжество имел Шевырев, написав разбор второй части
"Фауста" Гете, тогда только что вышедшей. Сам германский патриарх отдал
справедливость Шевыреву, благодарил его и написал к нему письмо. После, в своем
издании "Kunst und Alterthum", он отозвался о Шевыреве сравнительно с прочими
своими критиками вот как: "Шотландец стремится проникнуть в произведение;
француз понять его; русский себе присвоить. Таким образом г.г. Карлейль, Ампер и
Шевырев вполне представили, не сговариваясь, все категории возможного участия в
произведении искусства или природы".
Пушкин дразнил издателей "Северной пчелы" похвалами германского патриарха
и писал ко мне по поводу отзыва Гете:
"Надобно, чтоб наш журнал издавался и на следующий год. Он, конечно, будь
сказано между нами, первый, единственный журнал на святой Руси. Должно
терпением, добросовестностию, благородством и особенно настойчивостию оправдать
ожидания истинных друзей словесности и одобрение великого Гете. Честь и слава
милому нашему Шевыреву! Вы прекрасно сделали, что напечатали письмо германского
патриарха. Оно, надеюсь, даст Шевыреву более весу в мнении общем, а того-то нам
и надобно. Пора уму и знаниям вытеснить Булгарина (с братиею). Я здесь на досуге
поддразниваю их за несогласие их с мнением Гете. За разбор "Мысли", одного из
замечательнейших стихотворений текущей словесности, уже досталось нашим северным
шмелям от Крылова, осудившего их и Шевырева, каждого по достоинству".
С Булгариным был в союзе Полевой и "Телеграф" счастливый соперник
"Московского вестника". Они не остались у нас в долгу и продолжали бранить нас и
наших даже и тогда, как мы перестали издавать журнал надо теперь признаться
за неимением подписчиков, хотя благовидный предлог к тому доставила нам первая
холера (1830 года), вместе с "Вестником Европы" и "Атенеем". "Телеграф"
восторжествовал.
Шевырев уехал в чужие край еще задолго до прекращения журнала, я предался
русской истории и лекциям; и хорошо мы сделали, собственно для себя, а еще бы
лучше, если б и не начинали "Московского вестника", а потом не возобновляли его
под именем "Москвитянина". Впрочем все действия имеют свою необходимость; нам
казалось, что мы должны были, в общих видах пользы для русской словесности,
издавать эти журналы, и мы старались исполнить эту обязанность по крайнему
своему разумению.
М. П. ПОГОДИН
ИЗ ПОСЛЕСЛОВИЯ К ТРАГЕДИИ "ПЕТР I"
"..." Мнение Пушкина о "Петре", выраженное в письме ко мне, кроме изустных
отзывов, и другое, сказанное Чаадаеву по выслушании одного из действий и
написанное Петром Яковлевичем на рукописи, которую, уже по смерти Пушкина, он
брал у меня для прочтения, я сообщать не могу по причинам понятным, но скажу
только, что Пушкин не одобрял четвертого действия, как бы составленного из
сценических эффектов. "Это в роде Коцебу, говорил он, у которого над какимнибудь
несчастным или несчастною заносит руку с одной стороны отец, а с другой
припадает любовница или любовник", и при этих словах он, любивший выражаться
пластически, вытягивал свое лицо, представляя изнеможенного Алексея.
Еще помню одну его поправку. Расстрига-протопоп Иаков в первом действии,
осуждая действия Петровы, говорит о захваченных им церковных деньгах. Когда я
прочел:
И всякая копейка горячим углем.
На голову его падет в последний день...
"Каплей, каплей", воскликнул Пушкин, вскочив и потирая руки. Это
была любимая его привычка так выражал он свое удовольствие, когда находил
выражение более точное для выражения той или другой своей или чужой мысли.
В первом монологе Петра Пушкин находил лишнюю риторику.
М. П. ПОГОДИН
ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ ИЗ ТЕТРАДИ В. Ф. ЩЕРБАКОВА
А. Пушкин, в бытность свою в Москве, рассказывал в кругу друзей, что
какая-то в Санкт-Петербурге угадчица на кофе, немка Киршгоф, предсказала ему,
что он будет дважды в изгнании, и какой-то грек-предсказатель в Одессе
подтвердил ему слова немки. Он возил Пушкина в лунную ночь в поле, спросил число
и год его рождения и, сделав заклинания, сказал ему, что он умрет от лошади или
от беловолосого человека. Пушкин жалел, что позабыл спросить его: человека
белокурого или седого должно опасаться ему. Он говорил, что всегда с каким-то
отвращением ставит свою ногу в стремя.
В сие же время он сказывал, что, в бытность свою в своей деревне, ему
приснилось накануне экзекуции над пятью известными преступниками, будто у него
выпало пять зубов.
Каченовский, извещая в своем журнале об итальянском импровизаторе Скричи,
сказал, что он ничего б не мог сочинить на темы, как: "К ней", "Демон" и пр.
Это правда, сказал Пушкин, все равно, если б мне дали тему "Михайло
Трофимович", что из этого я мог бы сделать? Но дайте сию же мысль Крылову и
он тут же бы написал басню "Свинья".
"Некстати Каченовского называют собакой, сказал Пушкин, ежели же и
можно так называть его, то собакой беззубой, которая не кусает, а мажет
слюнями".
"Я надеюсь на Николая Языкова, как на скалу", сказал Пушкин.
"После чтения Шекспира, говорил Пушкин, я всегда чувствую кружение
головы; мне кажется, будто я глядел в ужасную, мрачную пропасть".
"Как после Байрона нельзя описывать человека, которому надоели люди, так
после Гете нельзя описывать человека, которому надоели книги", сказал Пушкин.
Март, В субботу на Тверском я в первый раз увидел Пушкина; он туда
пришел с Корсаковым, сел с несколькими знакомыми на скамейку, и, когда мимо
проходили советники Гражданской палаты Зубков и Данзас, он подбежал к первому и
сказал: "Что ты на меня не глядишь? Жить без тебя не могу". Зубков поцеловал
его.
"26 марта". Погодин, делая прощанье Пушкину перед отъездом сего
последнего из Москвы, пригласил многих литераторов и поэтов... Они все вместе
составляли эпиграммы на кн. Шаликова. Между прочим был рассказан анекдот о
последнем...
К. А. ПОЛЕВОЙ
ИЗ "ЗАПИСОК"
Некоторые из молодых людей, бывшие впоследствии известными учеными или
писателями, сделались решительными энтузиастами "Московского телеграфа". Большая
часть прежних литераторов выражали одобрение и желали знакомства с издателем.
Особенно приятно было Николаю Алексеевичу получить в начале лета 1825 года
письмо от А. С. Пушкина, который жил тогда безвыездно в своей псковской деревне.
Пушкин писал в этом письме, что "Московский телеграф", несомненно, лучший
русский журнал" и что он готов, чем может, участвовать в нем. Вскоре прислал он
несколько своих стихотворений и две первые свои статьи в прозе для напечатания в
"Телеграфе", так что в этом журнале русская публика познакомилась с прозою
Пушкина. Одна из прозаических статей его была: "О предисловии Лемонте к
французскому переводу басен Крылова", другая о г-же Сталь, в возражение статье,
напечатанной в "Сыне отечества" Александром "Алексеевичем" Мухановым. Пушкин
прислал свои статьи
...Поділитися у соцмережах
