Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...осенних выездок в Михайловское
"..." Преимущественно занимали его исторические разыскания. Он каждое утро
отправлялся в какой-нибудь архив, выигрывая прогулку возвращением оттуда к
позднему своему обеду. Даже летом, с дачи, он ходил пешком для продолжения своих
занятий. Летнее купанье было в числе самых любимых его привычек, от чего не
отставал он до глубокой осени, освежая тем физические силы, изнуряемые
пристрастием к ходьбе. Он был самого крепкого сложения, и к этому много
способствовала гимнастика, которою он забавлялся иногда с терпеливостию атлета.
Как бы долго и скоро ни шел он, дышал всегда свободно и ровно. Он дорого ценил
счастливую организацию тела и приходил в некоторое негодование, когда замечал в
ком-нибудь явное невежество в анатомии.
2
Определяя характер писателя как человека по господствующему тону и
выходкам ума в его сочинениях, трудно заключить, что Пушкин был застенчив и
более многие нежен в дружбе. Между тем это справедливо. Его ум, от природы
необыкновенно проницательный и острый, в сочинениях высказывался во всей силе
своей. В уединении, на просторе не связывало его ничто внешнее. Но общество,
особенно где Пушкин бывал редко, почти всегда приводило его в замешательство, и
оттого оставался он молчалив и как бы недоволен чем-нибудь. Он не мог оставаться
там долго. Прямодушие, также отличительная черта характера его, подстрекало к
свободному выражению мыслей, а робость противодействовала. Притом же совершенную
привычку он сделал только к высшему обществу или к самому тесному кругу
приятелей. В обоих случаях он чувствовал себя на своем месте.
Собою не владел он только при таких обстоятельствах, от которых все должно
было обрушиться на него лично. Он почти не умел распоряжаться ни временем своим,
ни другою собственностию. Иногда можно было подумать, что он без характера: так
он слабо уступал мгновенной силе обстоятельств. Между тем ни за что он столько
не уважал другого, как за характер. Он говорил, что характер очищает в человеке
все неприличное его достоинству. Так хорошо понимал он все прекрасное в другом.
Пылкость его души в слиянии с ясностию ума образовала из него это
необыкновенное, даже странное существо, в котором все качества приняли вид
крайностей.
П. А. Плетнев
ИЗ СТАТЕЙ О ЖУКОВСКОМ
Разительно подъемлющийся ряд произведений его открывает в нем, сверх
поэтического дарования, тот критический ум, которому не без причины удивлялся
еще Пушкин.
Пушкин, разбирая стихи Державина:
За слова меня пусть гложет,
За дела сатирик чтит...
в заключение сказал: "Слова поэта суть уже дела его".
Пушкин говаривал: "Один глупец ни в чем не переменяется".
В 1831 году первое появление в Петербурге холеры было причиною, что
высочайший двор, по отбытии своем на осень из Петергофа в Царское Село,
оставался здесь долее обыкновенного. Жуковский, нигде не ослабляя строгого
исполнения прямой своей обязанности, случайно попал тогда на новую для себя
дорогу в поэзии. В это время из Москвы прибыл в Царское Село Пушкин и решился
провести там осенние месяцы. Он только что женился. Ему отрадно было насладиться
новым счастием в тех местах, под теми липами и кленами, которые лелеяли его
лицейскую молодость. Понятно, что не проходило дня, в который бы поэты не
рассказывали друг другу о тех своих занятиях, о которых еще в древности
говорили, что утро им особенно благосклонно. Пушкин в эту эпоху увлечен был
русскими сказками. Он тогда, между прочим, написал своего "Салтана и Гвидона".
Жуковский с восхищением выслушивал игривые рифмы своего друга. Чтобы не отстать
от него, он и сам принялся за этот род поэзии. Таким образом явились "Берендей",
"Спящая царевна" и "Война мышей с лягушками".
П. А. Плетнев
ИЗ ПЕРЕПИСКИ С Я. К. ГРОТОМ
П. А. Плетнев Я. К. Гроту
9 мая 1841. Что касается до моего заглавия для альманаха, я не вижу тут
светской пошлости, а одну простоту и точность качества, которые одни и
нравятся мне во всем. "..." Лучшее, по-моему, заглавие ее было бы просто
"Финляндия". "..." Но ежели ты никак этого не примешь, то вот последний мой
проект. Назови "Герда". Это во вкусе Пушкина. Он любил титулы книг, ничего не
говорящие.
24 февраля 1842. Пока я ректор и журналист у меня все минуты поражены
тоскою и суетою. "..." Надеюсь, что в поздней старости (если увижу ее) буду жить
иначе с моею дочерью, которая сделается секретарем моим и другом. Вот пора
комментариев моих на сочинения друзей и пора записок собственно моей жизни.
Последнее мне завещал Пушкин у Обухова моста во время прогулки за несколько дней
до своей смерти. У него тогда было какое-то высокорелигиозное настроение. Он
говорил со мною о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество
благоволения ко всем, видел это качество во мне, завидовал моей жизни и
вытребовал обещание, что я напишу свои мемуары.
1 апреля 1844. "..." Я недавно припомнил золотые слова Пушкина насчет
существующих и принятых многими правил о дружеских сношениях. "Все, говорил в
негодовании Пушкин, заботливо исполняют требования общежития в отношении к
посторонним, то есть к людям, которых мы не любим, а чаще и не уважаем, и это
единственно потому, что они для нас ничто. С друзьями же не церемонятся,
оставляют без внимания обязанности свои к ним, как к порядочным людям, хотя они
для нас все. Нет, я так не хочу действовать. Я хочу доказывать моим друзьям,
что не только их люблю и верую в них, но признаю за долг и им, и себе, и
посторонним показывать, что они для меня первые из порядочных людей, перед
которыми я не хочу и боюсь манкировать чем бы то ни было, освященным
обыкновениями и правилами общежития".
11 ноября 1844. Заходил ко мне двуличный О...ко (выражение покойного
Пушкина)"..."
5 мая 1845. "..." Приготовься видеть в • 6 "Современника" одни ученосериозные
статьи без малейшей примеси легкого чтения. Я знаю, что ты будешь
бранить меня. Но войди в мое положение (как любил в таких случаях говаривать
покойный Пушкин)"..."
Я. К. Грот П. А. Плетневу
1 сентября 1845. Вчера после обеда пришел ко мне Россет прощаться.
"..."
Он рассказывал мне о Пушкине как при нем импровизировал у Дельвига
Мицкевич (известно ли тебе это?) "..."
П. А. Плетнев Я. К. Гроту
8 сентября 1845. Мицкевич импровизировал не у Дельвига, а у Пушкина,
еще холостого и жившего тогда у Демута. Там были: Вяземский, Дельвиг, я и еще
кто-то.
2 марта 1846. Все, что высказал ты о "Домике в Коломне" и об "Андрее"
(Тургенева), я совершенно разделяю. Надобно еще прибавить к тому, что "Домик в
Коломне" для меня с особенным значением. Пушкин, вышедши из Лицея, действительно
жил в Коломне, над Корфами близ Калинкина моста, на Фонтанке, в доме бывшем
тогда Клокачева. Здесь я познакомился с ним. Описанная гордая графиня была
девица Буткевич, вышедшая за семидесятилетнего старика графа Стройновского
(ныне она уже за генералом Зуровым). Следовательно, каждый стих для меня есть
воспоминание или отрывок из жизни.
13 апреля 1846 "..." Ты, мой Грот, точно основатель для меня мирного
общежительства, которому начало положил Пушкин в последний год своей жизни.
Любимый со мною разговор его, за несколько недель до его смерти, все обращен был
на слова: "Слава в вышних богу, и на земле мир, и в человецех благоволение". По
его мнению, я много хранил в душе моей благоволения к людям; оттого и самые
литературные ссоры мои не носят характера озлобления. А я, слушая его и
чувствуя, что еще далеко мне до титла человека благоволения, брал намерение
дойти до того.
3 декабря 1847. Не оттого дело портится, что много плохих историков, а
оттого, что это самое дело превышает естественные способы наши к его
неукоризненному исполнению. Подобная мысль сжимает мое сердце уже во второй раз
в жизни. В первый раз это было, когда я прочитал известную прекрасную статью
Жуковского под названием "Последние минуты Пушкина". Я был свидетель этих
последних минут поэта. Несколько дней они были в порядке и ясности у меня на
сердце. Когда я прочитал Жуковского, я поражен был сбивчивостью и неточностью
его рассказа. Тогда-то я подумал в первый раз: так вот что значит наша история.
Если бы я выше о себе думал, я тогда же мог бы хоть для себя сделать перемены в
этой статье. Но время ушло. У меня самого потемнело и сбилось в голове все,
казавшееся окрепшим навеки.
16 марта 1849. В XXIX т. ""Современника"", на 375 странице, болтун
(ныне уже покойник) М. Макаров, в прескучной и преглупой своей статье,
напечатанной тогда мною единственно ради имени великого поэта (то же разумей и о
рассказах Грена, известного дурака), говорит положительно, что Пушкины (Сергей с
Александром и Василий) издавна жили в Москве. Таким образом, и сомневаться
ненадобно, там ли родился поэт. Он и Дельвиг всегда гордились этим
преимуществом, утверждая, что тот из русских, кто не родился в Москве, не может
быть судьею ни по части хорошего выговора на русском языке, ни по части выбора
истинно русских выражений. Вот почему Пушкин бесился, слыша, если кто про
женщину скажет: "она тяжела" или даже "беременна", а не брюхата слово самое
точное и на чистом русском языке обыкновенно употребляемое. Пушкин тоже терпеть
не мог, когда про доктора говорили: "Он у нас пользует". Надобно просто:
"лечит".
А. И. ПОДОЛИНСКИЙ
ПО ПОВОДУ СТАТЬИ г. В. Б. "МОЕ ЗНАКОМСТВО С ВОЕЙКОВЫМ В 1830 ГОДУ"
В сентябрьской и октябрьской книжках "Русского вестника" прошлого года
помещена статья г. В. Б. "Мое знакомство с Воейковым в 1830 году".
По многим данным этой статьи я тотчас же узнал, кто именно ее автор.
Упоминая в ней между прочим и обо мне и, вероятно, полагая, что я уже
отошел в такое жилище, из которого не подают голоса, г. В. Б. счел возможным
дать полную волю своей досужей фантазии, как в те блаженные времена, когда он
составлял фельетоны для "Северной пчелы" и сочинял хозяйственные заметки и
промышленные рекламы.
Положительно удостоверяю, что во всем, что он говорит обо мне, нет почти
ни слова правды.
Г. В. Б. заставляет меня обращаться и говорить с собою, как с хорошим
приятелем. К сожалению, я должен сказать, что с г. В. Б. я вовсе не был знаком,
что если где-нибудь с ним и встречался, то не знал, кто он, почему не имею даже
никакого понятия о его наружности, так же как и он о моей, судя по тому
фантастическому описанию, которое он обо мне делает и в котором от первого до
последнего слова все создано, должно быть, расстроенным воображением.
Не понимаю, как ухитрился г. В. Б. видеть на мне редкие камеи из
Геркуланума, дорогие перстни, широкополую шляпу и вообще все то, чем он меня
украшает и чего никто, никогда на мне не видывал. Я одевался просто, как все
прилично одетые люди, не отличаясь никакою, бросающеюся в глаза, изысканностию и
расчетом на эффект, совершенно мне несвойственным.
Щедрость свою ко мне автор простирает и далее: он дарит мне небывалых две
тысячи душ в Малороссии, изображая меня очень и очень богатым, но как бы
заезжим полтавским провинциалом. Если бы г. В. Б. действительно был со мною
знаком, то, вероятно, он бы знал, что я не был ни полтавским уроженцем, ни
душевладельцем, ни жителем Малороссии, но что, окончив мое воспитание в
Петербурге, я, в описываемое им время, состоял там же, уже более шести лет, на
службе.
К этому вымыслу г. В. Б. приклеил и другой, не менее отважный. Он вводит
меня на вечер к графу Д. И. Хвостову, где будто бы я был встречен с особенным
восторгом и почетом. Но увы! я с гр. Д. И. Хвостовым вовсе знаком не был и даже
никогда не любопытствовал узнать, где его дом или квартира, почему и попасть к
нему на вечер мне было бы трудно, до невозможности.
На этом же сочиненном г. В. Б. вечере князь Ширинский-Шихматов, которого
(прошу заметить) я ни тогда, ни после вовсе не знал, с восклицанием прижимает к
своей груди мою руку, а сам г. В. Б. объясняет гр. Хвостову, что он знаком со
мною по четвергам Греча [не знаю, не упоминает ли автор с такою же правдивостью
обо мне и в своем описании четвергов Греча. Этого рассказа я не читал]. Новая
выдумка! У Н. И. Греча я действительно бывал изредка, но только по утрам, а его
приглашением на четверги не воспользовался более потому, что все молодые
литераторы, являвшиеся на этих вечерах, всегда почти причислялись в общем мнении
к булгаринской партии. Я же с ранних пор дал себе слово избегать всякой
журнальной стачки, не входить ни в какую полемику и не принадлежать ни к какой
исключительной литературной партии. Да и вообще я мало водился с записными
литераторами, предпочитая им знакомства в обществе, а в особенности небольшой
товарищеский круг по университетскому пансиону. Некоторые из составлявших эти
дружеские сходки, называвшиеся у нас ассамблеями, имели впоследствии почетную
известность, а гениальный М. И. Глинка постоянно в них участвовал и часто
приводил в восторг или возбуждал общую веселость своими вдохновенными
импровизациями.
Если же, до размолвки моей с бароном Дельвигом, о которой упомяну ниже, я
посещал постоянно его еженедельные вечера, то этому были совершенно другие
причины. Небольшое собиравшееся у барона общество мне вообще нравилось, ив
особенности в нем приятны были нередкие встречи с Пушкиным и Мицкевичем. Однажды
у Дельвига, проходя гостиную, я был остановлен словами Пушкина, подле которого
сидел Шевырев: "Помогите нам состряпать эпиграмму..." Но я спешил в соседнюю
комнату и упустил честь сотрудничества с поэтом. Возвратясь к Пушкину, я застал
дело уже оконченным. Это была знаменитая эпиграмма: "В Элизии Василий
Тредьяковский..." Насколько помог Шевырев, я, конечно, не спросил.
В другой раз, у Дельвига же, Пушкин стал, шутя, сочинять пародию на мое
стихотворение:
Когда стройна и светлоока
Передо мной стоит она,
Я мыслю: Гурия Пророка -
С небес на землю сведена... и пр.
Последние два стиха он заменил так:
Я мыслю: в день Ильи Пророка
Она была разведена...
Не лишнее, однако же, заметить, что к этой будто бы в день Ильи
разведенной написаны и самим Пушкиным стихотворения:
Я помню чудное мгновенье,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты... и пр.
И другое:
Я ехал к вам, живые сны...
Вдохновительница этих стихов показывала мне последнее стихотворение в
подлиннике, не знаю почему, изорванном в клочки, на которых, однако ж, можно
было рассмотреть, что эти три, по-видимому, так легко вылившиеся строфы стоили
Пушкину немалого труда. В них было такое множество переделок, помарок, как ни в
одной из случившихся мне видеть рукописей поэта.
На этих же вечерах мне неоднократно случалось слышать продолжительные и
упорные прения Пушкина с Мицкевичем, то на русском, то на французском языке.
Первый говорил с жаром, часто остроумно, но с запинками, второй тихо, плавно и
всегда очень логично.
Мицкевича я встретил в первый раз на вечере у В. Н. Щастного, хорошего
переводчика нескольких его стихотворений. Поэт, тогда уже знаменитый, молча
курил в уголку, так что я не вдруг его заметил. Когда же был ему представлен, он
произвел на меня самое приятное впечатление своею скромною приветливостию и
добродушною простотою обращения. После этого знакомства я бывал и у него, и
всегда с особенным удовольствием. В сороковых годах, по напечатании моей поэмы
"Смерть Пери", какой-то приезжий из Варшавы сообщил моему отцу помещенный в
одном из польских журналов перевод большого отрывка из этой поэмы, уверяя, что
он переведен Мицкевичем. Справедливо ли это, я, к сожалению, не имел возможности
удостовериться, но перевод верен и необыкновенно хорош.] доставившие мне
возможность несколько ближе с ними сойтись.
Обращаюсь еще к статье г. В. Б. Каким образом мог я померещиться ему на
вечере у Воейкова в такое время, когда меня уже вовсе не было в Петербурге? Из
статьи видно, что этот вечер был после смерти барона Дельвига, а я, уезжая из
Петербурга, оставил барона еще в живых. Это первое; а второе то, что у Воейкова
я не только вовсе не бывал, но по особенной случайности нигде и никогда его не
видел.
Много еще неверностей я бы мог указать в упоминаниях г. В. Б. обо мне и о
некоторых других, хорошо мне известных, лицах; но, кажется, я уже разъяснил
слишком достаточно, какого доверия заслуживают его воспоминания.
Оканчивая с г. В. Б., пользуюсь случаем, чтобы упомянуть еще о двух других
встретившихся мне в печати и относящихся ко мне ошибках.
В 10-й тетради Русского архива 1866 года, в Дневнике Липранди, сказано,
что во время пребывания Пушкина в Одессе я служил там в почтамте, что Пушкин со
мною встречался, но не искал сближения и неизвестно, какого был мнения о моем
даровании. Тут все неверно. Ни в каком почтамте я не служил, ничего тогда еще не
печатал и приехал в Одессу только в 1831 году;
Пушкин же выбыл оттуда в 1824 году и во все время пребывания моего в
Одессе там уже не являлся. Год выезда Пушкина из Одессы я хорошо помню по
следующему случаю.
В 1824 году, по выпуске из Петербургского университетского пансиона, я
ехал, в конце июля, с Н. Г. К. к родным моим в Киев. В Чернигове мы ночевали в
какой то гостинице. Утром, войдя в залу, я увидел в соседней, буфетной комнате
шагавшего вдоль стойки молодого человека, которого, по месту прогулки и по
костюму, принял за полового. Наряд был очень непредставительный: желтые,
нанковые, небрежно надетые шаровары и русская цветная, измятая рубаха,
подвязанная вытертым черным шейным платком; курчавые довольно длинные и густые
волосы развевались в беспорядке. Вдруг эта личность быстро подходит ко мне с
вопросом: "Вы из Царскосельского лицея?" На мне еще был казенный сертук, по
форме одинаковый с лицейским.
Сочтя любопытство полового неуместным, я не желая завязывать разговор, я
отвечал довольно сухо.
А! Так вы были вместе с моим братом, возразил собеседник.
Это меня озадачило, и я уже вежливо просил его назвать мне свою фамилию.
Я Пушкин; брат мой Лев был в вашем пансионе.
Слава Пушкина светила тогда в полном блеске, вся молодежь благоговела пред
этим именем, и легко можно себе представить, как я, семнадцатилетний школьник,
был обрадован неожиданною встречею и сконфужен моею опрометчивостию.
Тем не менее мой спутник и я скоро с ним разговорились. Он рассказал нам,
что едет из Одессы в деревню, но что усмирение его не совсем еще кончено, и,
смеясь, показал свою подорожную, где по порядку были прописаны все города, на
какие именно он должен был ехать. Затем он попросил меня передать в Киеве
записку генералу Раевскому, тут же им написанную. Надобно было ее запечатать, но
у Пушкина печати не оказалось. Я достал свою, и она пришлась кстати, так как
вырезанные на ней буквы А. П. как раз подходили и к его имени и фамилии.
Признаюсь, эта случайность суеверно меня порадовала; я втихомолку начинал уже
рифмовать и потому видел в такой тождественности счастливое для себя
предзнаменование.
Описанная встреча не была, однако ж, началом моего знакомства с Пушкиным.
Он вскоре забыл и самую мою фамилию, как я мог удостовериться из того, что,
когда в 1827 году появилась моя первая поэма, Пушкин приписывал ее то тому, то
другому из известных уже в то время поэтов, будто бы скрывшемуся под
псевдонимом. Он разуверился только тогда, когда по изданий моей второй повести
я, при выходе из театра, был ему представлен, помнится, Булгариным, с которым он
не был еще в открытой войне. Пушкин встретил меня очень приветливо и имел
любезность насказать мне много лестного. С тех пор знакомство наше продолжалось,
но недолго, так как года через два я оставил Петербург.
Перехожу теперь к тому, что было напечатано о моей размолвке с бароном
Дельвигом. В статье г. Гаевского о Дельвиге, помещенной в "Современнике",
говорится, что я рассердился на барона за его рецензию на мою поэму "Нищий".
Поэтому можно бы меня обвинить в раздражительном самолюбии; но я, по совести,
могу сказать, что это было бы совершенно несправедливо. Расскажу, как было в
действительности.
Избалованный дружбою Пушкина, барон Дельвиг до того ревновал к славе
великого поэта, отражавшейся косвенно и на нем, что малейший успех другого
начинавшего поэта его уже тревожил. Притом он принял на себя роль какого-то
Аристарха и имел притязание, чтобы посещавшие его, в особенности юные
литераторы, спрашивали его советов, и обижался, если они их не слушали. Я же не
любил никому навязывать чтение моих произведений и, не слишком доверяя
непогрешимости дельвиговской критики, не счел необходимым предъявить барону в
рукописи мою новую поэму, о которой (мне на беду) неосторожные друзья успели
оповестить чересчур восторженно.
Дельвиг не простил мне, как он полагал, моей самоуверенности, а в
преждевременных отзывах о моем новом труде некоторые, вполне сознаю, неуместные
сравнения раздражали его тем более, что подобные сравнения были уже прежде
высказаны в одном из тогдашних московских журналов. Он вывел заключение, что я
много о себе возмечтал и что поэтому надобно, как тогда говорилось, порядочно
меня отделать.
Плодом такой совершенно неосновательной догадки и была рецензия,
написанная Дельвигом, не совсем добросовестно и с явным намерением уколоть меня
побольнее.
Дружеская услуга такого рода не могла мне быть приятною; но главное дело
не в ней, а единственно в том, что рецензия печаталась в дельвиговской
"Литературной газете" в тот самый вечер, который, по обыкновению, я проводил у
барона и в который он был со мною, по обыкновению же, дружелюбен, не упомянув,
однако же, ни слова о приготовленной на меня грозе, чего при наших отношениях он
не должен был бы сделать, если бы не допускал оскорбительной для меня мысли, что
я, быть может, стану просить об уничтожении или, по крайней мере, о смягчении
его злой филиппики.
Вот что, собственно, охладило меня к барону, рассеяв и мое заблуждение о
приязни его ко мне. Но я не сказал ему ни слова на рецензию, по моему
обыкновению, не возражал, а только перестал у него бывать. Впоследствии Дельвиг
сознал, что он был неправ, потому что спустя несколько месяцев, встретив меня на
улице, первый подал мне руку. Но это было почти накануне моего выезда из
Петербурга, а вскоре он умер, о чем я узнал уже в Одессе.
Можно спросить: почему же я так долго терпел напраслину? Да только потому,
что сначала откладывал, а потом, по русской привычке, махнул рукой и забыл.
Поклеп на мне, вероятно, так бы и остался, не попадись статья г. В. Б.,
расшевелившая мою старину. Благодарю его за услугу.
М. П. ПОГОДИН
ИЗ "ДНЕВНИКА"
Сентябрь: 9. "..." Пушкин приехал! Ехать к нему, убедил Веневитинова,
он поехал одеваться. Я оделся. Воротился и отговорил (что за поклонение, как
примет и проч.) "... "
10. "..." Веневитинова чрез Соболевского зовет Пушкин слушать
"Годунова" ввечеру. Веневитинов, верно, спрашивал у Соболевского, нельзя ли какнибудь
faire пригласить меня и, верно, получил ответ отрицательный. Мне больно
или завидно. Зачем же не хотел познакомиться со мною и проч. Слушал рассказы об
нем. Веневитинов поехал к нему с визитом. Они обещались приехать ко мне. У них
читали еще песни Беранже с удовольствием. После думал о себе. Веневитинов может
говорить с Пушкиным, а я что буду с своими афоризмами? Да ведь и у Пушкина
афоризмы. Думал о журнале с Пушкиным. Славное бы дело! Дожидался их целый день
они там. Думал об обеде в честь Пушкину. "..."
11. "..." Веневитинов рассказал мне о вчерашнем дне. "Борис Годунов"
чудо. У него еще "Самозванец", "Моцарт и Сальери", "Наталья Павловна",
продолжение "Фауста", 8 песен "Онегина" и отрывки из 9-й "?" и проч. "Альманах
не надо издавать, сказал он, пусть Погодин издаст в последний раз, а после
станем издавать журнал, кого бы редактором, а то меня "(?)" с Вяземским
считают шельмами". "Погодина", сказал Веневитинов. "Познакомьте меня с ним и
со всеми, с кем бы можно говорить с удовольствием. Поедем к нему теперь".
"Нет, его нет дома", сказал Веневитинов. "Надо отнять скиптр глупости от
Полевого и Булгарина" и пр. Веневитинов к чему сказал ему, что княжна
Александра Ивановна Трубецкая известила его о приезде Пушкина и вот каким
образом: они стояли против государя на бале у Мармона. "Я теперь смотрю de
meilleur oeil [гораздо благоприятнее] на государя, потому что он возвратил
Пушкина". "Ах, душенька, сказал Пушкин, везите меня скорее к ней". С сими
словами я поехал к Трубецким и рассказал их княжне Александре Ивановне, которая
покраснела как маков цвет. Рассказал ей и все слышанное. В 4 часа отправился к
Веневитинову. Рассказы о визите к Трубецким и проч., потом говорили о
предчувствиях, видениях и проч. Веневитинов рассказывал о суеверии Пушкина. Ему
предсказали судьбу какая-то немка Киригоф и грек (papa, oncle, cousin) в Одессе.
"До сих пор все сбывается, например, два изгнания. Теперь должно начаться
счастие. Смерть от белого человека или от лошади, и я с боязнию кладу ногу в
стремя, сказал он, и подаю руку белому человеку". Между прочим приезжает сам
Пушкин. Я не опомнился. "Мы с вами давно знакомы, сказал он мне, и мне очень
приятно утвердить и укрепить наше знакомство нынче". Пробыл минут пять
превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек. Завтра к нему обещался везти
Веневитинов из университетского дежурства.
12. На дежурство, читал там корректуры, был у Мерзлякова, говорил об
Университете и опале и проч... Веневитинов не заезжал за мною к Пушкину. Пошел
домой, он навстречу, и поехали вместе домой. "Не умный ли я человек, сказал
он, я поехал к Пушкину один, я хотел, чтоб он формально пригласил вас, так и
сделалось. Лишь только я приехал, он спросил: "А где же Погодин?" и пр. "Когда
же поедем мы?" "Когда хотите, завтра праздник на поле, нынче повидайтесь вы в
театре и проч. Пушкин обедает нынче у Яра". Довезя домой меня, он поворотил
опять на Лубянку. После обеда я пошел нарочно посмотреть, не у Яра ли и он.
Кажется. Что это значит? Читал Турго. Смотрел "Аристофана". Какая
пиитическая жизнь у греков! Какие прек
...Поділитися у соцмережах
