Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...лью, даже намеком на какое-либо подозрение не допускал оскорбить ее. Мой муж
также обожал Наталью Николаевну, и всегда, когда она выезжала куда-нибудь от
нас, он нежно, как отец, крестил ее. Надо было видеть радость и счастие поэта,
когда он получал письма от жены. Он весь сиял и осыпал эти исписанные листочки
бумаги поцелуями. В одном ее письме каким-то образом оказалась булавка.
Присутствие ее удивило Пушкина, и он воткнул эту булавку в отворот своего
сюртука.
В последние годы клевета, стесненность в средствах и гнусные анонимные
письма омрачали семейную жизнь поэта, однако мы в Москве видели его всегда
неизменно веселым, как и в прежние годы, никогда не допускавшим никакой дурной
мысли о своей жене. Он боготворил ее по-прежнему.
Возвратившись в последний раз из Москвы в Петербург, Пушкин не застал жену
дома. Она была на балу у Карамзиных. Ему хотелось видеть ее возможно скорее и
своим неожиданным появлением сделать ей сюрприз. Он едет к квартире Карамзиных,
отыскивает карету Наталии Николаевны, садится в нее и посылает лакея сказать
жене, чтобы она ехала домой по очень важному делу, но наказал отнюдь не сообщать
ей, что он в карете. Посланный возвратился и доложил, что Наталья Николаевна
приказала сказать, что она танцует мазурку с кн. Вяземским. Пушкин посылает
лакея во второй раз сказать, чтобы она ехала домой безотлагательно. Наталия
Николаевна вошла в карету и прямо попала в объятия мужа. Поэт об этом факте
писал нам и, помню, с восторгом упоминал, как жена его была авантажна в этот
вечер в своем роскошном розовом платье.
Пушкин был также внимательным и любящим отцом. При свидании он часто
рассказывал нам о своих малышах и в письмах нередко подробно описывал какоенибудь
новое проявление самодеятельности в их поступках.
Теперь мне приходится коснуться одного из самых тяжелых воспоминаний в
своей жизни о дуэли и смерти Пушкина.
3
Шестьдесят с лишним лет прошло с того ужасного момента, как до нас
достигла роковая весть о смерти Пушкина, а я и теперь без слез не могу вспомнить
об этом...
Вечером в этот день у меня внизу сидели гости. Павел Войнович был у себя
наверху, в кабинете. Вдруг он входит ко мне в гостиную, и я вижу, на нем, что
называется, лица нет. Это меня встревожило, и я обратилась к нему с вопросом:
что случилось? "Каково это! ответил мой муж. Я сейчас слышал голос Пушкина.
Я слегка задремал на диване у себя в кабинете и вдруг явственно слышу шаги и
голос: "Нащокин дома?" Я вскочил и бросился к нему навстречу. Но передо мной
никого не оказалось. Я вышел в переднюю и спрашиваю камердинера: "Модест, меня
Пушкин спрашивал?" Тот, удивленный, отвечает, что, кроме его, никого не было в
передней и никто не приходил. Я уж опросил всю прислугу. Все отвечают, что не
видели Пушкина. Это не к добру, заключил Павел Войнович. С Пушкиным
приключилось что-нибудь дурное!"
Я, как могла, старалась рассеять предчувствие моего суеверного мужа,
говорила, что все это ему, вероятно, пригрезилось во сне, наконец, даже попеняла
на него за то, что он верит всяким приметам. Но мои слова ни к чему не повели:
Павел Войнович ушел в клуб страшно расстроенный, а возвратившись оттуда, в
ужасном горе сообщил мне, что в клубе он слышал о состоявшейся дуэли между
Пушкиным и Дантесом, что поэт опасно ранен и едва ли можно рассчитывать на
благополучный исход. С этой минуты смятение и ужас царили в нашем доме. Мы с
часу на час ждали известий из Петербурга.
Как сейчас помню день, в который до нас дошла весть, что все кончено, что
поэта нет больше на свете. На почту от нас поехал Сергей Николаевич Гончаров,
брат жены Пушкина. У нас в это время сидел актер Щепкин и один студент, которого
мы приютили у себя. Все мы находились в томительном молчаливом ожидании. Павел
Войнович, неузнаваемый со времени печального известия о дуэли, в страшной тоске
метался по всем комнатам и высматривал в окна: не увидит ли возвращающегося
Гончарова; наконец, остановившись перед студентом, он сказал, показывая ему свои
золотые часы: "Я подарю тебе вот эти часы, если Пушкин не умер, а вам, Михаил
Семенович, обратился он к Щепкину, закажу кольцо".
Я первая увидала в окно возвращающегося Гончарова. Павел Войнович бросился
на лестницу к нему навстречу, я последовала за ним.
Не помню, что нам говорил Гончаров, но я сразу поняла, что непоправимое
случилось, что поэт оставил навсегда этот бренный мир. С Павлом Войновичем
сделалось дурно. Его довели до гостиной, и там он, положив голову и руки на
стол, долго не мог прийти в себя.
Что мы пережили в следующие затем дни! Без преувеличения могу сказать, что
смерть Пушкина была самым страшным ударом в нашей жизни с мужем. Многих друзей,
родных и близких мне пришлось лишиться потом, но потеря несравненного друга, а
полтора десятка лет спустя и мужа были самыми неизгладимыми ударами в моей
долгой, исполненной всякими превратностями жизни.
Павел Войнович, так много тревожившийся последние дни, получив роковое
известие, слег в постель и несколько дней провел в горячке, в бреду. Я тоже едва
стояла на ногах. День и ночь у нас не гасили огни.
После смерти Пушкина Жуковский прислал моему мужу серебряные часы
покойного, которые были при нем в день роковой дуэли, его красный с зелеными
клеточками архалук, посмертную маску и бумажник с ассигнацией в 25 рублей и
локоном белокурых волос. В письме Жуковский предлагал прислать и кровать поэта,
на которой он умер, с каплями его крови, но Павлу Войновичу так тяжела была
утрата друга, так больно было видеть вещественные знаки его преждевременной
насильственной смерти, что он отказался. Впоследствии Павел Войнович часы
подарил Гоголю, а по смерти последнего передал их, по просьбе студентов, в
Московский университет, маску отдал Погодину, архалук же остался у нас. Куда он
девался не знаю.
Вскоре после смерти Пушкина Наталия Николаевна приехала в Москву и всякий
день бывала у нас. Это была женщина чудной красоты: высокая, дивно сложенная,
изящная, с каштановыми или темно-русыми волосами. Мой муж окружал ее знаками
всевозможного внимания и глубокого уважения. Из Москвы она уехала в калужскую
деревню (Полотняные заводы) к родному брату своему, Дмитрию Николаевичу. Павел
Войнович несколько раз ездил навещать ее. Года четыре спустя она, заехав однажды
к нам, заявила Павлу Войновичу, что генерал Ланской, человек тогда уже пожилой,
вдовец, с детьми от первого брака, сделал ей предложение и она приехала спросить
совета, как ей поступить. По ее объяснению, Пушкин на смертном одре сказал ей:
"Если ты вздумаешь выходить замуж, посоветуйся с Нащокиным, потому что это был
мой истинный друг".
Мой муж уклонился от совета, ссылаясь на то, что Пушкину он мог
советовать, как близкому другу, душа которого была для него раскрыта и ясна;
вдове же его, при всем уважении к ней, советовать он не может. Наталия
Николаевна уехала, и вскоре потом мы услышали, что она помолвлена с Ланским.
Не могу умолчать об одном маленьком факте, характеризующем отношение
известной части общества к великому поэту: после помолвки Наталии Николаевны к
нам зашел генерал Врангель, начальник московской артиллерии. Я обратилась к нему
с вопросом: "Слышали новость?" "Какую?" спросил он. "Пушкина замуж выходит".
"За кого?" "За генерала Ланского". "Молодец, хвалю ее за это! По крайней
мере, муж генерал, а не какой-то там Пушкин, человек без имени и положения..."
То ли еще моим ушам приходилось слышать о великом поэте!
А. В. НИКИТЕНКО
ИЗ "ДНЕВНИКА"
Март 16. Сегодня было большое собрание литераторов у Греча. Здесь
находилось, я думаю, человек семьдесят. Предмет заседания издание энциклопедии
на русском языке. Это предприятие типографщика Плюшара. В нем приглашены
участвовать все сколько-нибудь известные ученые и литераторы. Греч открыл
заседание маленькою речью о пользе этого труда и прочел программу энциклопедии,
которая должна состоять из 24-х томов и вмещать в себе, кроме общих ученых
предметов, статьи, касающиеся до России.
Засим каждый подписывал свое имя на приготовленном листе под наименованием
той науки, по которой намерен представить свои труды. "..."
Пушкин и князь В. Ф. Одоевский сделали маленькую неловкость, которая
многим не понравилась, а иных рассердила. Все присутствующие в знак согласия
просто подписывали свое имя, а те, которые не согласны, просто не подписывали.
Но князь Одоевский написал: "Согласен, если это предприятие и условия оного
будут сообразны с моими предположениями". А Пушкин к этому прибавил: "С тем,
чтобы моего имени не было выставлено". Многие приняли эту щепетильность за
личное себе оскорбление. "..."
Апрель 9. Был сегодня у министра. Докладывал ему о некоторых романах,
переведенных с французского. "..."
Я представил ему еще сочинение или перевод Пушкина "Анджело". Прежде
государь сам рассматривал его поэмы, и я не знал, имею ли я право цензировать
их. Теперь министр приказал мне поступать в отношении к Пушкину на общем
основании. Он сам прочел "Анджело" и потребовал, чтобы несколько стихов были
исключены. "..."
11. Случилось нечто, расстроившее меня с Пушкиным. Он просил меня
рассмотреть его "Повести Белкина", которые он хочет печатать вторым изданием. Я
отвечал ему следующее:
С душевным удовольствием готов исполнить ваше желание теперь и всегда.
Да благословит вас гений ваш новыми вдохновениями, а мы готовы. (Что сказать?
обрезывать крылья ему? По крайней мере, рука моя не злоупотребит этим.)
Потрудитесь мне прислать все, что означено в записке вашей, и уведомьте, к
какому времени вы желали бы окончания этой тяжбы политического механизма с
искусством, говоря просто, процензурованья, и т. д.
Между тем к нему дошел его "Анджело" с несколькими урезанными министром
стихами. Он взбесился: Смирдин платит ему за каждый стих по червонцу,
следовательно, Пушкин теряет здесь несколько десятков рублей. Он потребовал,
чтобы на место исключенных стихов были поставлены точки, с тем, однако ж, чтобы
Смирдин все-таки заплатил ему деньги и за точки!
14. "..." Говорил с Плетневым о Пушкине: они друзья. Я сказал:
Напрасно Александр Сергеевич на меня сердится. Я должен исполнять свою
обязанность, а в настоящем случае ему причинил неприятность не я, а сам министр.
Плетнев начал бранить, и довольно грубо, Сенковского за статьи его,
помещенные в "Библиотеке для чтения", говоря, что они написаны для денег и что
Сенковский грабит Смирдина.
Что касается до грабежа, возразил я, то могу вас уверить, что один
из знаменитых наших литераторов не уступит в том Сенковскому.
Он понял и замолчал.
Май 30. "..." Заходил на минуту к Плетневу: там встретил Пушкина и
Гоголя; первый почтил меня холодным камер-юнкерским поклоном.
Январь 10. "..." Интересно, как Пушкин судит о Кукольнике. Однажды у
Плетнева зашла речь о последнем; я был тут же. Пушкин, по обыкновению, грызя
ногти или яблоко не помню, сказал:
А что, ведь у Кукольника есть хорошие стихи? Говорят, что у него есть и
мысли.
Это было сказано тоном двойного аристократа: аристократа природы и
положения в свете. Пушкин иногда впадает в этот тон и тогда становится крайне
неприятным. "..."
17. "... " Пушкин написал род пасквиля на министра народного
просвещения, на которого он очень сердит за то, что тот подвергнул его сочинения
общей цензуре. Прежде его сочинения рассматривались в собственной канцелярии
государя, который и сам иногда читал их. Так, например, поэма ""Медный" всадник"
им самим не пропущена.
Пасквиль Пушкина называется "Выздоровление Лукулла": он напечатан в
"Московском наблюдателе". Он как-то хвалился, что непременно посадит на
гауптвахту кого-нибудь из здешних цензоров, особенно меня, которому не хочет
простить за "Анджело". Этой цели он теперь, кажется, достигнет в Москве, ибо
пьеса наделала много шуму в городе. Все узнают в ней, как нельзя лучше, Уварова.
"... "
20. Весь город занят "Выздоровлением Лукулла". Враги Уварова читают
пьесу с восхищением, по большинство образованной публики недовольно своим
поэтом. В самом деле, Пушкин этим стихотворением не много выиграл в общественном
мнении, которым, при всей своей гордости, однако, очень дорожит. Государь через
Бенкендорфа приказал сделать ему строгий выговор.
По за три дня до этого Пушкину уже было разрешено издавать журнал вроде
"Эдинбургского трехмесячного обозрения": он будет называться "Современником".
Цензором нового журнала попечитель назначил Крылова, самого трусливого, а
следовательно, и самого строгого из нашей братии. Хотели меня назначить, но я
убедительно просил уволить меня от этого: с Пушкиным слишком тяжело иметь дело.
Апрель 14. Пушкина жестоко жмет цензура. Он жаловался на Крылова и
просил себе другого цензора, в подмогу первому. Ему назначили Гаевского. Пушкин
раскаивается, но поздно. Гаевский до того напуган гауптвахтой, на которой
просидел восемь дней, что теперь сомневается, можно ли пропускать в печать
известия вроде того, что такой-то король скончался.
Январь 21. Вечер провел у Плетнева. Там был Пушкин; он все еще на меня
дуется. Он сделался большим аристократом. Как обидно, что он так мало ценит себя
как человека и поэта и стучится в один замкнутый кружок общества, тогда как мог
бы безраздельно царить над всем обществом. Он хочет прежде всего быть барином,
но ведь у нас барин тот, у кого больше дохода. К нему так не идет этот жеманный
тон, эта утонченная спесь в обращении, которую завтра же может безвозвратно
сбить опала. А ведь он умный человек, помимо своего таланта. Он, например,
сегодня много говорил дельного и, между прочим, тонкого о русском языке. Он
сознавался также, что историю Петра пока нельзя писать, то есть ее не позволят
печатать. Видно, что он много читал о Петре.
29. Важное и в высшей степени печальное происшествие для нашей
литературы: Пушкин умер сегодня от раны, полученной на дуэли.
Вчера вечером был у Плетнева; от него от первого услышал об этой трагедии.
В Пушкина выстрелил сперва противник, Дантес, кавалергардский офицер; пуля
попала ему в живот. Пушкин, однако, успел отвечать ему выстрелом, который
раздробил тому руку. Сегодня Пушкина уже нет на свете.
Подробностей всего я еще хорошо не слыхал. Одно несомненно: мы понесли
горестную, невознаградимую потерю. Последние произведения Пушкина признавались
некоторыми слабее прежних, но это могло быть в нем эпохою переворота, следствием
внутренней революции, после которой для него мог настать период нового величия.
Бедный Пушкин! Вот чем заплатил он за право гражданства в этих
аристократических салонах, где расточал свое время и дарование! Тебе следовало
идти путем человечества, а не касты; сделавшись членом последней, ты уже не мог
не повиноваться законам ее. А ты был призван к высшему служению. "..."
31. Сегодня был у министра. Он очень занят укрощением громких воплей по
случаю смерти Пушкина. Он, между прочим, недоволен пышною похвалою, напечатанною
в "Литературных прибавлениях к "Русскому инвалиду".
Итак, Уваров и мертвому Пушкину не может простить "Выздоровления Лукулла".
Сию минуту получил предписание председателя цензурного комитета не
позволять ничего печатать о Пушкине, не представив сначала статьи ему или
министру.
Завтра похороны. Я получил билет.
Февраль 1. Похороны Пушкина. Это были действительно народные похороны.
Все, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, все стеклось к церкви,
где отпевали поэта. Это происходило в Конюшенной. Площадь была усеяна экипажами
и публикою, но среди последней ни одного тулупа или зипуна. Церковь была
наполнена знатью. Весь дипломатический корпус присутствовал. Впускали в церковь
только тех, которые были в мундирах или с билетом. На всех лицах лежала печаль
по крайней мере, наружная. Возле меня стояли: барон Розен, Карлгоф, Кукольник и
Плетнев. Я прощался с Пушкиным: "И был странен тихий мир его чела". Впрочем,
лицо уже значительно изменилось: его успело коснуться разрушение. Мы вышли из
церкви с Кукольником.
Утешительно, по крайней мере, что мы все-таки подвинулись вперед,
сказал он, указывая на толпу, пришедшую поклониться праху одного из лучших своих
сынов.
Ободовский (Платон) упал ко мне на грудь, рыдая, как дитя.
Тут же, по обыкновению, были и нелепейшие распоряжения. Народ обманули:
сказали, что Пушкина будут отпевать в Исаакиевском соборе, так было означено и
на билетах, а между тем тело было из квартиры вынесено ночью, тайком, и
поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание,
чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на
лекциях. Я не удержался и выразил попечителю свое прискорбие по этому поводу.
Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим
существованием! Иностранцы приходили поклониться поэту в гробу, а профессорам
университета и русскому юношеству это воспрещено. Они тайком, как воры, должны
были прокрадываться к нему.
Попечитель мне сказал, что студентам лучше не быть на похоронах: они могли
бы собраться в корпорации, нести гроб Пушкина могли бы "пересолить", как он
выразился.
Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в
"Северной пчеле": "Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги
его на поприще словесности" (• 24).
Краевский, редактор "Литературных прибавлений к "Русскому инвалиду", тоже
имел неприятности за несколько строк, напечатанных в похвалу поэту.
Я получил приказание вымарать совсем несколько таких же строк,
назначавшихся для "Библиотеки для чтения".
И все это делалось среди всеобщего участия к умершему, среди всеобщего
глубокого сожаления. Боялись но чего?
Церемония кончилась в половине первого. Я поехал на лекцию. Но вместо
очередной лекции я читал студентам о заслугах Пушкина. Будь что будет!
12. "... " Дня через три после отпевания Пушкина увезли тайком его в
деревню. Жена моя возвращалась из Могилева и на одной станции неподалеку от
Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый
рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее
перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом.
Что это такое? спросила моя жена у одного из находившихся здесь
крестьян.
А бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит и его мчат на почтовых
в рогоже и соломе, прости господи как собаку.
Мера запрещения относительно того, чтобы о Пушкине ничего не писать,
продолжается. Это очень волнует умы.
Июнь 16. Опять был у меня Норов. "..." Вчера он, между прочим,
рассказал мне следующий анекдот об А. С. Пушкине. Норов встретился с ним за год
или за полтора до его женитьбы. Пушкин очень любезно с ним поздоровался и обнял
его. При этом был приятель Пушкина Туманский. Он обратился к поэту и сказал ему:
"Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В
бытность свою в Одессе он при мне сжег твою рукописную поэму".
Дело в том, что Туманский дал Норову прочесть в рукописи известную
непристойную поэму Пушкина. В комнате тогда топился камин, и Норов по прочтении
пьесы тут же бросил ее в огонь.
"Нет, сказал Пушкин, я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам
Сергеевич не противник мне, а друг, а вот ты, восхищавшийся такой гадостью, как
моя неизданная поэма, настоящий мой враг".
А. А. ОЛЕНИНА
ИЗ "ДНЕВНИКА"
1828 год
20 июня. Приютино.
Как много ты в немного дней
Прожить, прочувствовать успела!
В мятежном пламени страстей
Как страшно ты перегорела!
Раба томительной мечты,
В тоске душевной пустоты
Чего еще душою хочешь?
Как покаянье, плачешь ты
И, как безумие, хохочешь.
Вот настоящее положение сердца моего в конце прошедшей бурной зимы. Но,
слава богу, дружба и рассудок взяли верх над расстроенным воображением моим;
холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Все
прошло с зимой холодной, а с летом настал сердечный холод! И к счастью, а то бы
проститься надобно с рассудком! Вообразите каникульный жар в уме, сердце и... в
воздухе: это и мудреца могло бы свести с ума.
Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе
испугался, увидя на Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с
полковничьими эполетами и походивший на...
Но зачем называть его! Зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила
в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой и быть спутницей его
жизни, потому что то и другое смешивалось в моем воображении. Счастье и он... Но
я хотела все забыть!.. Ах, зачем попалась мне коляска? Она напомнила мне
время... невозвратное!
Вчера была я в городе, видела моего ангела Машу Эльмпт и обедала у верного
друга, Варвары Дмитриевны Полторацкой.
Как я ее люблю! Она так добра и мила! Там был Пушкин и Миша Полторацкий.
Первый довольно скромный. Я даже с ним говорила и перестала бояться, чтобы не
соврал чего в сентиментальном роде. "..."
7 июля.
Тетушка (В. Д. Полторацкая, рожд. Киселева) уехала более недели, я с нею
простилась и могу сказать, что мне было очень грустно. Она обещала быть на моей
свадьбе и с таким выразительным взглядом это сказала, что я очень, очень желаю
знать, о чем она тогда думала. Ежели брат ее за меня посватается, возвратясь из
Турции, что сделаю я? Думаю, что выйду за него. Буду ли счастлива? Бог весть! Но
сомневаюсь. Перейдя пределы отцовского дома, я оставляю большую часть счастья за
собою. Муж, будь он ангел, не заменит мне все то, что я оставляю. Буду ли я
любить своего мужа? Да, потому что перед престолом божьим я поклянусь любить его
и повиноваться ему. По страсти ли я выйду? Нет! потому что 29 марта я сердце
свое схоронила... и навеки. Никогда уже не будет во мне действенной любови, и
ежели выйду замуж, то будет любовь супружественная. И так как супружество есть
вещь прозаическая, без всякого идеализма, то рассудок и повиновение мужу
заменят ту пылкость воображения и то презрение, которым я отвечаю теперь
мужчинам на их высокомерие и мнимое их преимущество над нами. Бедные твари,
как вы ослеплены! Вы воображаете, что управляете нами, а мы... не говоря ни
слова, водим вас по своей власти она существует и окружает вас. Презирая нас,
вы презираете самих себя, потому что презираете тех, которым повинуетесь. И как
сравнить скромное наше управление вами с вашим надменным уверением, что вы
повелеваете нами. Ум женщины слаб, говорите вы? Пусть так, но рассудок ее
сильнее. Да ежели на то и пошло, то, оставив в стороне повиновение, отчего не
признаться, что ум женщины так же обширен, как и ваш, но что слабость телесного
сложения не дозволяет ей выказывать его. Да что ж за слава быть сильным? "Ведь
медведь людей ломает, зато пчела мед дает". "..."
17 июля.
Я лениво пишу в журнале, а, право, так много имею вещей сказать, что и
стыдно пренебрегать ими: оне касаются, может быть, счастья жизни моей.
Несчастный случай заставил нас поехать в город, а именно смерть Александра
Ивановича Ермолаева. Он умер, прохворавши несколько времени. Отец в нем много
потерял. Но что же делать! Воля божья видна во всем. Надобно ей покоряться без
ропота, ежели можно.
Когда мы возвратились из города, я после обеда разговорилась с Иваном
Андреевичем Крыловым о наших делах. Он вообразил себе, что двор вскружил мне
голову и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь
генерала.
В доказательство, что я не простираю так далеко своих видов, я назвала ему
двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них: Мейендорфа и
Киселева. При имени последнего он изумился.
"Да, повторила я, я думаю, что они не такие большие партии, и
уверена, что Вы не пожелаете, чтобы я вышла за Краевского или за Пушкина".
"Боже избави, сказал он, но я желал бы, чтобы Вы вышли за Киселева, и,
ежели хотите знать, он сам того желает. Но он и сестра говорят, что нечего ему
соваться, когда Пушкин того же желает".
Я всегда думала, что Варвара Дмитриевна (Полторацкая) того же хотела, но
не думала, чтобы она скрыла от меня эту тайну. Жаль, очень жаль, что не знала я
этого, а то бы поведение мое было иное. Но хотя я и думала иногда, что Киселев
любит меня, но не была довольно горда, чтобы то полагать наверное. Но, может
быть, все к лучшему! Бог решит судьбу мою. Я сама вижу, что мне пора замуж: я
много стою родителям. Пора, пора мне со двора. Хотя это будет ужасно! Оставив
дом, где была счастлива, я войду в ужасное достоинство жены! Кто может узнать
судьбу свою; кто скажет, выходя замуж, даже по страсти:
"Я уверена, что буду счастлива!" Обязанность жены так велика: она требует
столько abnйgation de soi-мкме [самоотречения], столько нежности, столько
снисходительности и столько слез и горя! Как часто придется мне вздыхать из-за
того, кто перед престолом всевышнего получил мою клятву повиновения и любви; как
часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои
обязанности, как часто будет любить других, а не меня! Но я? преступлю ли законы
долга, будучи пренебрегаема мужем? Нот, никогда! Жизнь не вечна, и хоть она
будет несносна, я знаю, что после нее есть другой мир мир блаженства. Для
этого мира и ради долга перенесу все несчастья жизни до самой смерти, которая
спасет меня от горя.
Я хотела было, ежели бы вышла замуж, сжечь мой журнал. Но теперь думаю,
что не сделаю того. Пусть все мысли мои в нем сохранятся, пусть мои дети,
особливо мои дочери, узнают, что страсти не ведут к счастью, а что путь
истинного благополучия есть путь благоразумия. Но пусть и они пройдут через
пучину страстей, они узнают суетность мира, научатся полагаться на одного бога,
одного его любить. Возможно, он один заменит им всю любовь земную. Он один дарит
надежду и счастье, не от мира сего, а от блаженства небесного.
18 июля.
О память сердца, ты сильней
Рассудка памяти печальной.
Батюшков
"..." Батюшков прав, говоря, что память с
...Поділитися у соцмережах
