Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...ерь одноэтажного
длинного дома отворилась и в числе вышедших лиц был и архимандрит с завязанными
глазами, ведомый двумя под руки, которые, спустившись с трех-четырех ступенек
крыльца, тут же вошли в подвал, двери коего затворились, то болгарам
вообразилось, что архимандриту их угрожает опасность. Подстрекнутые к сему
арнаутами, коих тогда было много из числа бежавших гетеристов, болгары бросились
толпой к двери подвала (арнауты не трогались), выломали дверь и через четверть
часа с триумфом вывели, по мнению их, спасенного архимандрита, у которого
наперерыв тут же каждый просил благословения. Это было до захода солнца, и
вечером весь город знал о том. Рассказывалось много сказок, повредивших Пущину.
Излишне говорить о подробностях. Пушкин знал из первых, ибо он случился дома,
когда Инзову доне
сли об этом ]; и Бологовский очень хорошо оценил его (здесь как и по другим его
некоторым выходкам) "гвардейским прапорщиком". Пушкин и он безжалостно острили
над этим происшествием. "..."
Все офицеры генерального штаба того времени составляли как бы одно
общество, конечно, с подразделениями, иногда довольно резкими. С одними Пушкин
был неразлучен на танцевальных вечерах, с другими любил покутить и поиграть в
карты, с иными был просто знаком, встречая их в тех или других местах, но не
сближался с ними, как с первыми, по несочувствию их к тем забавам, которые
одушевляли первых. Наконец, он умел среди всех отличить А. Ф. Вельтмана,
любимого и уважаемого всеми оттенками [ В. П. Горчаков: "Разделяя вполне мнение
И. П. о многих достоинствах А. Ф. и его способностях, не могу согласиться,
однако, в подробностях "два слова неразборчивы", тем более о короткости его
сближения с Пушкиным, ибо в первоначальный период пребывания Пушкина в Кишиневе
Вельтман, по свойственной ему исключительной самобытности, не только "не"
сближался, но даже до некоторой степени избегал сближения с Пушкиным. О тех же,
кто имел бессознательную способность восхищаться каждым стихом, потому только,
что это стих Пушкина, и говорить не стоит" ]. Хотя он и не принимал живого
участия ни в игре в карты, ни в кутеже и не был страстным охотником до
танцевальных вечеров у Варфоломея, но он один из немногих, который мог
доставлять пищу уму и любознательности Пушкина, а потому беседы с ним были иного
рода. Он, безусловно, не ахал каждому произнесенному стиху Пушкина, мог и делал
свои замечания, входил с ним в разбор, и это не не нравилось Александру
Сергеевичу, несмотря на неограниченное его самолюбие [ В. П. Горчаков: "Это
также не совсем так. Сознание всех духовных сил едва ли может быть названо
самолюбием, особенно в тех личностях, которые умеют сохранять сознание пр"авды"
сердечной, искренней, но глупостью было отнести это к Пушкину" ]. Вельтман делал
это хладнокровно, не так, как В. Ф. Раевский. В этих случаях Пушкин был
неподражаем; он завязывал с ними спор, иногда очень горячий, в особенности с
последним, с видимым желанием удовлетворить своей любознательности, и тут
строптивость его характера
совершенно стушевывалась.
Обращаюсь к Друганову, Калакуцкому и Охотникову "..." С Другановым и
Калакуцким Пушкин никогда не мог быть "ни в более, ни в менее близких
отношениях и знакомстве", ни по образу их жизни, ни по их образованию "...". Не
думаю, обменивались ли они с Пушкиным и несколькими словами.
Что касается до Охотникова, то этот, в полном смысле слова, был человек
высшего образования и начитанности, что иногда соделывало его очень скучным в
нашей беседе, где педантическая ученость была неуместна. Он пользовался самым
дружеским отношением Орлова и посещал только одного меня, где всегда брал в руки
какую-нибудь книгу и редко принимал участие в живой беседе собиравшихся лиц.
Пушкин прозвал Охотникова " риre conscrit ", и это было вот по какому случаю.
Однажды вечером собралось ко мне человек десять, людей различных взглядов. Шумно
высказывал каждый свое мнение о каком-то предмете, с помощью неотменного тогда
полынкового. Пушкин был в схватке с Раевским; одни поддерживали первого, другие
второго, и один из спорящих обратился узнать мнение Охотникова, не принимавшего
никакого участия в споре и сидевшего на диване с книгой, взятой им наудачу с
полки. В этот раз ему попался один из томов Тита Ливия, и он, с невозмутимым
хладнокровием глядя на наступивших на него Пушкина и Раевского, для разрешения
их спора, не обращая никакого внимания на делаемые ему вопросы, очень спокойно
предлагал прослушать прекрасную речь из книги и начал: " риres Conscrits " [
отцы-сенаторы ]. Это хладнокровие выводило Пушкина и Раевского, одинаково
пылких, из терпения; по на каждый приступ к Охотникову тот приглашал их
выслушать только прежде эту, знаменитую по красноречию, речь и, несмотря на
общий шумный говор, несколько раз принимался начинать оную, по далее слов
"рйres Conscrits" не успевал. После этого Пушкин за глаза и при встрече с
Охотниковым не иначе обзывал его, как "рйres Conscrits" , чему последовал
Раевский и некоторые другие. Впрочем, Александр Сергеевич уважал Охотникова и не
раз обращался к нему с сериозным разговором, что по большей части случалось у
Орлова [ к счастью, Охотников умер и избег участи, ожидавшей его по
происшествию 14 декабря. Я, который был с ним ближе всех в продолжение почти
двух лет, не мог
заметить и тени того, в чем его после обвиняли печатно ].
Наконец, я должен сказать и о себе, как упомянутом выше в числе пяти лиц.
В первую половину пребывания Пушкина в Кишиневе я не посещал ни Крупянского, ни
Варфоломея, потому что в карты не играл [ иногда я захаживал к брату его Тодору
в том же доме, и он бывал у меня вместе с младшим братом, офицером Камчатского
полка ], а еще менее танцевал, и при всем этом мне оба дома не нравились, первый
уже потому, что Крупянский разыгрывал роль какого-то вельможи, а жена его, при
всей любезности своей, действительно думала представлять себя потомкой Комниных,
которым, впрочем, и самим едва ли было чем гордиться. Варфоломей мог доставлять
удовольствие только танцующей молодежи, которую он созывал для рассеяния своей
Пульхерицы, а сам, поджавши ноги, с трубкой в зубах, с наслаждением смотрел на
плясунов, не будучи в состоянии об чем бы то ни было обменяться речью. В дамском
обществе я в этот период времени видал Пушкина только у Земфираки, которых я
иногда посещал и где встречал Стаже, Стамати, двух братьев Руссо. Я
ограничивался русским военным обществом генералов: Орлова, Бологовского и
Черемисинова, старых своих соратников, князьями Георгием и Александром
Кантакузиными, где встречался с Пушкиным, и, наконец, другими. Из оседлых же
жителей я посещал одного действительного статского советника Федора Ивановича
Недобу, нашего дипломатического агента, вместе с Родофиникиным и архиереем
Леонтием (из греков же) игравшего знаменательную роль в Сербии, во время побега
из оной Георгия Черного в Австрию [ с Недобой я познакомился прежде всех по
рекомендации сослуживца и потом коменданта в Мобеже, подполковника Бароци, на
сестре коего Недоба был женат. Я было ввел Пушкина к нему, но хозяин ему не
нравился ].
Три-четыре вечера, а иногда и более, проводил я дома, постоянными
посетителями были у меня: Охотников; майор, начальник дивизионной ланкастерской
школы В. Ф. Раевский; Камчатского полка майор М. А. Яновский, замечательный
оригинал, не лишенный интереса по своим похождениям в плену у французов после
Аустерлицкого сражения; гевальдигер 16-й дивизии поручик Таултев, очень
образованный молодой человек из Казанского университета; майор Гаевский,
переведенный из гвардии в Селенгинский полк вследствие истории Семеновского
полка и здесь назначенный Орловым начальником учебного баталиона; из офицеров
генерального штаба преимущественно бывали А. Ф. Вельтман, В. П. Горчаков и
некоторые другие. Пушкин редко оставался до конца вечера, особенно во вторую
половину его пребывания. Здесь не было карт и танцев, а шла иногда очень шумная
беседа, спор и всегда о чем-либо дельном, в особенности у Пушкина с Раевским, и
этот последний, по моему мнению, очень много способствовал к подстреканию
Пушкина заняться положительное историей и в особенности географией [ это иногда
доходило до смешного, так, например, один раз как-то Пушкин ошибся и указал
местность в одном из европейских государств не так. Раевский кликнул своего
человека и приказал ему показать, на висевшей на стене карте, пункт, о котором
шла речь; человек тотчас исполнил. Пушкин смеялся более других, но на другой
день взял "Мальтебрюна". Не могу утверждать, но мне кажется, В. П. Горчаков был
свидетелем говоримому ]. Я тем более убеждаюсь в этом, что Пушкин неоднократно
после таких споров, на другой или на третий день, брал у меня книги, касавшиеся
до предмета, о котором шла речь. Пушкин как строптив и вспыльчив ни был [ В. П.
Горчаков: "Это качество, как мне кажется, не принадлежало Пушкину" ], но часто
выслушивал от Раевского, под веселую руку обоих, довольно резкие выражения и
далеко не обижался, а напротив, казалось, искал выслушивать бойкую речь
Раевского. В одном, сколько я помню, Пушкин не соглашался с Раевским, когда этот
утв
ерждал, что в русской поэзии но должно приводить имена ни из мифологии, ни
исторических лиц Древней Греции и Рима, что у нас и то и другое есть свое и т.
п. Так как предмет этот меня вовсе не занимал, то я и не обращал никакого
внимания на эти диспуты, неоднократно возобновлявшиеся. Остроты с обеих сторон
сыпались. Здесь же Раевскому, всегда в весело-мрачном расположении духа, пришла
мысль переложить известную песню Мальборуга по поводу смерти подполковника
Адамова. Раевский начал, можно сказать, дал только тему, которую стали развивать
все тут бывшие, и Пушкин, которому, хотя личности, долженствовавшие войти в эту
переделку, и не были известны, а не менее того, он давал толчок, будучи как-то в
особенно веселом расположении духа. Но, несмотря на то что, может быть, десять
человек участвовали в этой шутке, один Раевский поплатился за всех: в
обвинительном акте военного суда упоминается и о переложении Мальборуга. В
Кишиневе все, да и сам Орлов, смеялись; в Тирасполе то же делал корпусный
командир Сабанеев, но не так думал начальник его штаба Вахтен, который упомянут
в песне, а в Тульчине это было принято за криминал. Хотя вначале песни этой в
рукописи и не было, но потом, записанная на память и не всегда верно, она
появилась у многих и так достигла до главной квартиры через Вахтена.
Несмотря, часто, на очень шумливые беседы, на которых излагались мнения
разнородных взглядов, ни одно из них не достигало тех размеров, которые начали
уясняться через два и три года, а через четыре так разразились во 2-й армии, в
Петербурге и в окрестностях Киева. Ни один собеседник того времени не
принадлежал к тому, и впоследствии один Охотников был посвящен в тайну, но тут
он всегда хранил глубокое молчание. Об этом далее должно будет сказать еще
несколько слов.
Вот несколько личностей, с которыми Пушкин был гораздо ближе, нежели с
Другановым и Калакуцким.
В статье о Пушкине ничего не сказано о бригадном генерале Дмитрии
Николаевиче Бологовском, у которого Александр Сергеевич часто обедал, вначале по
зову, но потом был приглашен раз навсегда. Стол его и непринужденность, умный
разговор хозяина, его известность очень нравились Пушкину, но один раз он чутьчуть
не потерял расположение к себе генерала из одного самого неловкого
поступка. Случилось, что мы обедали у Дмитрия Николаевича. Тут был его бригады
подполковник Дережинский, о производстве которого в тот день получен приказ.
После обычного сытного с обилием разных вин из Одессы обеда хозяин приказал
подать еще шампанского, присовокупив, что позабыл выпить за здоровье нового
подполковника. Здоровье было выпито, бокалы были дополнены. Вдруг, никак
неожиданно, Пушкин, сидевший за столом возле Н. С. Алексеева, приподнявшись
несколько, произнес: "Дмитрий Николаевич! Ваше здоровье". "Это за что?"
спросил генерал. "Сегодня 11 марта", отвечал полуосоловевший Пушкин.
Вдруг никому не пришло в голову, но генерал вспыхнул, за столом было
человек десять; но скоро нашелся. "А вы почему знаете?" сказал он Пушкину и,
тотчас оборотясь к Лексу, тоже смолянину, присовокупил: "Сегодня Леночки
рожденье" (его племянницы). Лекс поддержал: "Точно так-с, имею честь и я
поздравить, совсем позабыл". Лекс это говорил от чистого сердца, хотя знал о
существовании племянницы генерала, может, и видел ее в Смоленске, но никак уже
не знал дня ее рождения, и только после узнал неловкое здоровье, произнесенное
Пушкиным. Да едва ли и не большая половина не поверила сказанному генералом.
Пушкин опомнился: он сослался на Лекса, что тот его предупредил, и к счастью,
что вставали из-за стола, и объяснение тем и кончилось. Генерал, видимо,
сделался не в своей тарелке, и, когда он сел за шахматы, мы вышли. Алексеев
начал упрекать Пушкина; этот начал бранить свой язык и просил нас как-нибудь
уладить. Мы оба отказались наотрез, ибо это было бы еще более растравить
воспоминания, а советовали ему поранее утром самому идти и извиниться; он это и
сделал. Дмитрий Николаевич после этого по-прежнему принимал его, но был гораздо
сдержаннее и мне раза два назвал его повесой. Пушкин не мог простить себе это
здоровье. Их отношения, к счастию, уладились, ибо Пушкин откровенно сознался,
что всему причиной было его шипучее, и продолжал бывать, но как-то реже.
С генералом П. С. Пущиным Пушкин не так был близок, как бы дается понимать
в статье. Пущин своего стола не держал: обедал очень часто у Крупянской, за
которой ухаживал; обедывал у Орлова, Бологовского и Кантакузина. Пушкин
неоднократно подсмеивался над ним, в особенности после истории с болгарским
архимандритом, и разделял мнение Бологовского, что "Павел Сергеевич почел бы
себя счастливейшим, если бы опять государь перевел его прапорщиком в гвардию,
потому что, как он слышал, генерал этот ведет себя у Крупянского настоящим
прапорщиком, забывая свое значение между молдаванской сволочью [ В. П.
Горчаков: "Даже танцевал" ]. Бологовский не посещал Крупянского.
На странице 1126-й есть отзыв Пушкина о Пестеле; он справедлив, и я очень
хорошо помню, что когда Пушкин в первый раз увидел Пестеля, то, рассказывая о
нем, говорил, что он ему не нравится и, несмотря на его ум, который он искал
выказывать философическими сентенциями, никогда бы с ним не мог сблизиться.
Однажды за столом у Михаила Федоровича Орлова Пушкин, как бы не зная, что этот
Пестель сын иркутского губернатора, спросил: "Не родня ли он Сибирскому злодею?"
Орлов, улыбнувшись, погрозил ему пальцем.
На стр. 1131-й между прочим сказано, что к Орлову, когда он уже женился на
Екатерине Николаевне Раевской, приезжали и гостили: Раевские, Давыдовы и родной
брат его Федор Федорович и т. д. Раевские были всею семьею в июле 1821 года и
сам Николай Николаевич, а на четыре дня приезжали Александр и Василий Львовичи
Давыдовы; с ними, проездом в Одессу, заезжали киевские знакомые Михаила
Федоровича, граф Олизар и Швейковский; из Вильны в то же время Валевский и
Ромер, также знакомые генералу по ежегодному их приезду на Киевские контракты.
Пушкин все четыре дня провел у генерала, как знакомый с Давыдовыми, у которых
прежде гостил в Каменке. Брат же генерала приезжал прежде и уехал после их,
пробыв около двух недель.
Что же касается до того, что... и "там-то, за генеральскими (Орлова)
обедами, слуги обносили его (Пушкина) блюдами, на что он так забавно жалуется",
я позволяю себе торжественно отвергать это, и если это говорил сам Пушкин, то,
конечно, поэтизировал. Прислуга Михаила Федоровича была в высшей степени вежлива
и никогда бы не осмелилась сделать того, особенно в глазах своего господина,
образца вежливости и хлебосольства; никто чаще меня не обедывал у генерала, и я,
конечно, не упустил бы заметить в то же время, если бы что-нибудь произошло в
подобном роде [ В. П. Горчаков: "Это так, да не так" ].
Одинаково никогда не допущу себе поверить, что будто бы (стр. 1132)
"однажды кто-то заметил генералу (Орлову), как он может терпеть, что у него на
диванах валяется мальчишка в шароварах!" и т. д. [ В. П. Горчаков: "Как и
подобный рассказ, не без оснований, но передан без пояснений" ]. Во-первых,
никто из окружавших, еще менее посторонних, не осмелился бы сказать это лично
Михаилу Федоровичу; при всей его обходительности, он грозно импозировал каждому;
а во-вторых, и Пушкин никогда бы не позволил себе сделать какую-либо
невежливость в доме столь уважаемого лица; тем более что он мог видеть обращение
Охотникова, который был всех ближе к Михаилу Федоровичу, как равно и некоторых
других. В разговоре Пушкин был часто свободнее других, да и то всегда не иначе,
как по инициативе самого генерала. Но за всем тем, хотя А. С. иногда и делал
свои замечания довольно резко [ так, например, не помню, по какому случаю
обедал у Михаила Федоровича Инзов; но помню, что никакого торжественного дня не
было. За столом было человек двадцать; из них один Пушкин был не военный. Перед
концом обеда хозяин предложил выпить за здоровье Ивана Никитича и, окинув
глазами присутствовавших, сказал ему, что довольно замечательно, что после семи
лет, как война кончилась, из находившихся за столом три четверти георгиевских
кавалеров. У Инзова одного был этот знак на шее, а потому приказано было налить
еще по бокалу, чтобы еще выпить за его здоровье. Речь пошла: как и где каждый
получил этот крест и какое он имеет значение. Вдруг Пушкин, обратясь к Орлову и
указывая на меня и на есаула, сказал, что наши Георгиевские (я не имел еще 4-й
степени, а только серебряный) имеют более преимуществ, нежели все другие. "Это
откуда ты взял?" спросил Орлов. "Потому, отвечал Пушкин, что их кресты
избавляют от телесного наказания!" Это вызвало общий смех, без всяких других
явных последствий; но, тотчас после стола, Пушкин сознал всю неловкость этого
фарса. Эта выходка, вместе с тою, что Пушкин сделал за столом у Бологовског
о, было одно, где язык его говорил без участия ума; других в таком роде не было,
и напрасно много подобного ему приписывают ], я не думаю, чтобы когда-нибудь
могло быть сказано Михаилом Федоровичем приведенное на этой странице двухстишие
о "сапоге". Это никак на него не похоже, а равно и ответ о "слоне" не похож на
Пушкина: так, по крайней мере, я понимал и того и другого, и ничего подобного не
встречал. Другое дело в домах молдаван; там Пушкин? позволял себе многое, в
особенности когда он уже оценил их.
В заключение этой статьи о кишиневском обществе, говоря (стр. 1140-я) о
книгах, которые брал Пушкин из библиотеке в Юрзуфе, от Раевских в Киеве, от
Давыдовых в Каменке, присовокуплено: "В Кишиневе он брал книги у Инзова, Орлова,
Пущина, а всего чаще у И. П. Липранди, владевшего в то время отличным собранием
различных этнографических и географических книг".
Не знаю, какие книги Александр Сергеевич брал у помянутых лиц в Кишиневе,
но у меня не было никаких других, кроме тех, которые говорили о крае с самой
глубокой древности; я тогда занимался некоторыми разысканиями и сводом
повествований разных историков, древних и им последовавших, вообще о
пространстве, занимающем Европейскую Турцию. В первую половину пребывания
Пушкина в Кишиневе он, будучи менее развлечен обществом, нежели во вторую, когда
нахлынули молдаване и греки с их семействами, действительно интересовался
многими сочинениями, и первое сочинение, им у меня взятое, был Овидий; потом
Валерий Флакк ("Аргонавты"), Страбон, которого, впрочем, возвратил на другом
день, Мальтебрюи [ это до сих пор отмечено в моем каталоге: "у Пушкина". Я
заметил, что Пушкин всегда после спора о каком-либо предмете, мало ему
известном, искал книг, говорящих об оном ] и некоторые другие, особенно
относящиеся до истории и географии; но, исключая вышеприведенных, которые он
держал долго, другие возвращал скоро и завел было журнал, но потом как-то я
спросил его о нем уже в Одессе, он отвечал мне: "Скучно; бросил, кое-что есть, а
сам не знаю что".
Во вторую же половину он собирал изустно, более от выходцев, в особенности
от сербов, песни и т. п.; но в Одессе я узнал от него, что многое растерял и пр.
В другом месте я должен буду сказать об этом несколько слов.
Стр. 1132. Пушкин приехал в Кишинев 21 сентября, а 22-го этого месяца я
возвратился из Бендер, где пробыл три дня, и в тот же вечер, в клубе, увидев
новое вошедшее лицо с адъютантом Инзова, майором Малевинским, спросил его о нем
и получил ответ, что "это Пушкин, вчера прибывший в штат генерала", 23-го числа
я обедал с ним у М. Ф. Орлова и здесь только узнал, какой это Пушкин. С этого
дня началось наше знакомство, о котором в своем месте скажется.
Точно, Пушкин остановился в заезжем доме "у Ивана Николаева" Наумова, но
напрасно приложено к нему название "мужика". Он был мещанин и одет, как
говорится, в немецкое платье. А еще менее правильно слово "глиняной мазанки"
дом и флигель очень опрятные и неглиняные; тут останавливались все высшие
приезжавшие лица, тем более что в то время, кроме жидовок Гольды и Исаевны,
некуда было заехать. В 1821 году армянин Антоний открыл заезжий дом, но он был
невыносимо грязен во всех отношениях и содержим на азиатский манер каравансераем.
Пушкин впоследствии посещал иногда бильярдную, находившуюся в этом
трактире.
Пушкин скоро переехал в нижний этаж дома, занимаемого Инзовым. На стр.
1128-й в выноске (• 39) неправильно сказано, что дом принадлежал Инзову. Он
принадлежал бессарабскому помещику Доничу и всегда нанимался под помещение
главноуправляющего областью лица; так, перед Инзовым в нем жил А. Н. Бахметев.
Дом этот никогда не принадлежал Ивану Никитичу.
Не сороку, а попугая [ у Инзова на балконе было две сороки, каждая в
особой клетке, но рассказываемое было с серым попугаем ], в стоявшей клетке, на
балконе, Пушкин выучил одному бранному молдаванскому слову "..." Я был
свидетелем, как в первый раз узнал об этом Иван Никитич. В день пасхи 1821 года
преосвященный Димитрий (Сулима) был у генерала; в зале был накрыт стол,
установленный приличными этому дню блюдами; благословив закуску, Димитрий вошел
в открытую дверь на балкон, за ним последовал Инзов и некоторые другие.
Полюбовавшись видом, Димитрий подошел к клетке и что-то произнес попугаю, а тот
встретил его помянутым слоном, повторяя его и хохоча. Когда Инзов проводил
преосвященного, то, встретив меня и других, также удаляющихся, в числе которых
был и Пушкин, Иван Никитич, с свойственной ему улыбкой и обыкновенным тихим
голосом своим, сказал Пушкину: "Какой ты шалун! преосвященный догадался, что это
твой урок". Тем все и кончилось "..."
Стр. 1135. Пушкин никогда не видал дочери Кара-Георгия. Мать ее, в начале
1820 года, приезжала на некоторое время в Кишинев, провожая обратно в Россию
старшего сына Кара-Георгия, корнета наших войск, скоро умершего. В Кишиневе
находился младший сын, впоследствии князь, обучался под надзором жившего в
Кишиневе воеводы Вучича, но как с мальчиком никак нельзя было совладать [
особенная страсть молодого Александра была лазить по голубятням и крышам,
чтобы красть голубей; за это не раз доставалась ему преизрядная трепка ], то она
взяла его и, месяца за три до приезда Пушкина, возвратилась в Хотин; Пушкин же,
что я знаю положительно, никогда в Хотине не был, а притом в это время дочь
Кара-Георгия имела не более 67 лет [ здесь на стр. 1135 сказано, что "Хотин
недалеко от Кишинева". Хотин от Кишинева 300 верст ].
Там же . Рассказы о Кара-Георгие Пушкин мог слышать от всех, но уже ни в
коем случае от А. П. Алексеева, человека неспособного к рассказам, а притом он
никогда не служил в войне против турок. "..." Пушкин мог получить некоторые
сведения о Сербии от Алексеева, но только не от этого, а от Николая Степановича,
который, по поручению Киселева, занимался выпиской из архива дипломатических
сношений с Сербиею наших главнокомандующих, начиная от Михельсона,
Прозоровского, Багратиона, Каменского и Кутузова. Главное же, Пушкин очень часто
встречался у меня с сербскими воеводами, поселившимися в Кишиневе, Вучичем,
Ненадовичем, Живковичем, двумя братьями Македонскими и пр., доставлявшими мне
материалы. Чуть ли некоторые записки Александр Сергеевич не брал от меня,
положительно не помню. Впрочем, мне не случалось читать что-либо писанное им о
Сербии, исключая здесь упоминаемые стихи, как плоды вдохновения. От помянутых же
воевод он собирал песни и часто при мне спрашивал о значении тех или других слов
для перевода. На короткое время приезжал Стойкович, профессор Харьковского
университета; он был серб, но виделся с Пушкиным раза два и очень ему не
понравился.
Теперь представляю замечания на отрывочные, недостаточно выясненные
упоминания Пушкина о месте ссылки Овидия и пр.
На стр. 1140-й статьи "Пушкин в Южной России" сказано: "Другим его
(Пушкина) любимцем был тогда Овидий, которого он читал, вероятно, во французском
переводе" и т. д.
Действительно, Овидий очень занимал Пушкина; не знаю, читал ли он его
прежде, но знаю то, что первая книга, им у меня взятая, был Овидий, во
французском переводе, и книги эти оставались у него с 1820 по 1823 год.
Думаю, что для памяти Александра Сергеевича следовало определить
положительно, что он, по прибытии в Кишинев, хотя и не очень твердо был
ознакомлен с историческою и современною географией, но знал положительно, что
Овидий не мог быть сослан Августом на левый берег Дуная, страну, в которой в
первый раз появились римские орлы только при Траяне в 105 году по Р. X.;
следовательно, 91 год после смерти Августа.
Не раз случалось мне быть свидетелем разговора об этом предмете Пушкина с
В. Ф. Раевским и К. А. Охотниковым, разговора, к которому приставал иногда и я.
Пушкин одинаково, как и мы все, смеялся над П. П. Свиньиным, вообразившим
Аккерман местом ссылки Овидия и, вопреки географической истории, выводившего,
что даже название одног
...Поділитися у соцмережах
