Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...л любезен за этим обедом, острил довольно
зло, и я не помню ничего особенно замечательного в его разговоре. Осталось
только в памяти одно его интересное суждение. Тогда только что вышли повести
Павлова, я их прочла с большим удовольствием, особенно "Ятаган". Брат Алексей
Николаевич сказал, что он в них не находит ровно никакого интересного
достоинства. Пушкин сказал: "Entendons-nous" [ "Сговоримся" ]. Я начал их
читать и до тех пор не оставил, пока не кончил. Они читаются с большим
удовольствием".
Теперь я себе припомнила несколько его суждений о романах: он очень любил
Бульвера, цитировал некоторые фразы из "Пельгама" в то время, когда его читал.
Вследствие чего мне показался замечателен случай, что его напечатали в той же
книжке "Библиотеки", где и "Воспоминания". Еще я помню (это было во время моего
пребывания в одном доме с бароном Дельвигом): тогда только что вышел во
французском переводе роман Манцони: "I promessi sposi" ("Les fiances") [
"Обрученные" ]; он говорил об них; "Je n'ai jamais lu rien de plus joli" [ "Я
ничего красивее не читал" ].
Возвратимся к обеду у Дюме. За десертом ("les 4 mendiants") г-н Дюме,
воображая, что этот обед и в самом деле une partie fine, вошел в нашу комнату
un peu cavaliиrement [ немножко развязно ] и спросил: "Comment cela va ici?" [
"Ну, как здесь идут дела?" ] У Пушкина и Алексея Николаевича немножко вытянулось
лицо от неожиданной любезности француза, и он сам, увидя чинность общества и дам
в особенности, нашел, что его возглас и явление были не совсем приличны, и
удалился. Вероятно, в прежние годы Пушкину случалось у него обедать и не совсем
в таком обществе. Барон Дельвиг очень любил такие эксцентрические проделки. Не
помню во все время нашего знакомства, чтобы он когда-нибудь один с женою бывал
на балах или танцовальных вечерах, но очень любил собрать несколько близко
знакомых ему приятных особ и вздумать поездку за город, или катанье без
церемонии, или даже ужин дома с хорошим вином, чтобы посмотреть, как оно на нас,
ничего не пьющих, подействует. Он однажды сочинил катанье в Красный Кабачок
вечером на вафли. Мы там нашли тогда пустую залу и бедную арфянку, которая,
вероятно, была очень счастлива от фантазии барона. В катанье участвовали только
его братья, кажется, Сомов, неизбежный, никогда не докучливый собеседник и
усердный его сотрудник по "Северным цветам", я да брат Алексей Вульф. Катанье
было очень удачно, потому что вряд ли можно было бы выбрать лучшую зимнюю ночь
и лунную, и не слишком холодную. Я заметила, что добрым людям всегда такие вещи
удаются, оттого что всякое их действие происходит от избытка сердечной доброты.
Он, кроме прелести неожиданных удовольствий без приготовлений, любил в них и
хорошее вино, оживляющее беседу, и вкусный стол; от этого он не любил обедать у
стариков Пушкиных, которые не были гастрономы, и в этом случае он был одного
мнения с Александром Сергеевичем. Вот, по случаю обеда у них, что раз Дельвиг
писал Пушкину:
Друг Пушкин, хочешь ли отведать
Дурного масла и яиц гнилых,
Так приходи со мной обедать
Сегодня у своих родных.
Вот все, что осталось в моей памяти в добавление к тому, что вам уже
сообщила прежде. При этом присоединяю некоторые записки; может, они понадобятся
вам.
А. П. КЕРН
ИЗ ПИСЬМА К П. В. АННЕНКОВУ ОТ 6 ИЮНЯ 1859 Г.
"..." Мне кажется, я была одна из самых ее "П. А. Осиповой" близких,
которые с любовью ее вспомянули и опечалились глубоко ее печальной смертью и
печальным остатком жизни.
Вы когда-то у меня спросили: что такое была П. А. Осипова? Мне кажется, я
теперь могу вам это сказать почти безошибочно. С тех пор как она скончалась, я
долго об ней думала, и она мне теперь ясно нарисовалась. Это была далеко не
пошлая личность будьте уверены, и я очень понимаю снисходительность и нежность
к ней Пушкина. Я вам только скажу о ней два факта, которые тотчас вызовут вашу
симпатию. Их было две сестры; не знаю, каких лет они лишились матери, но знаю,
что они росли и воспитывались под надзором строгого и своенравного отца
господина Вындомского. Сестра ее, увлеченная сердцем, вышла против желания отца
за Ганнибала (отсюда я понимаю их сближение с семейством Пушкина); она, то есть
сестра Прасковьи Александровны, бежала из дома родительского. Отец ее не мог
простить и лишил наследства, отдав все П. А., тогда Вульф; после смерти отца
Прасковья Александровна разделила именье (состоящее из 1200 душ) на две равные
части и поделилась им с сестрою. Скажите: многие ли бы это сделали? У Прасковьи
Александровны тогда было пятеро детей, у той только двое "..." Второе то,
что она, которая жила в среде необразованной, или же, что еще хуже,
полуобразованной, и имея старшего сына (Алексея) записанного пажем (по протекции
и с помощью Петра Ивановича Вульфа, который тогда служил при дворе кавалером при
великих князьях Николае и Михаиле Павловичах), она пожелала и осуществила свое
желание, отдав сына в Дерптский университет "..."
Странное дело: она меня всегда любила и в детстве, и в молодости, и в
зрелом возрасте, несмотря на то что от бесхарактерности делала вред, почти что
положительное зло. Я тогда сердилась на нее, но всегда потом ей прощала; она
была так ласкова, так нежна со мной, как никто из моих близких, ни одна из моих
родных теток. Растолкуйте например, эту странность: она была очень строга в
детстве с Анной Николаевною; мне рассказывали (то есть не мне, а при мне, что
все равно: дети все записывают на своих памятных скрижалях), что она была даже
жестока с нею, ребенком, била ее (когда учила, весьма бестолково, надо
сознаться, учила), драла за уши до крови и проч., и проч. Вообразите, что она
при мне этого никогда не делала. Что ж такое была я для нее? Девочка одних лет с
ее дочерью. И боялась ли она меня встревожить таким обращением с сестрою,
которую я, при первой нашей встрече, принялась любить из всех сил, она также,
и я до сих пор не встречала детей и молодых особ, так привязанных друг к другу,
как мы с Анной Николаевной.
Когда мы съехались в Бернове, нам было по восьми лет, и пока не приехала
ожидаемая гувернантка, мы учились у своих матерей. Иногда Прасковья
Александровна меня к себе брала ночевать, и я с радостью вставала зимою со
свечою, оттого что так будили Анну Николаевну, и мы с нею вместе учили уроки и
пили: я чай, а она смородину у пылающего камина, очень весело и дружелюбно.
Никогда, повторяю, она не кричала на нее и не била свою дочь при мне. Это
факт. Но отсюда не зародилось настоящей привязанности нашей, и особенно со
стороны сестры; она была любящая тоже, но в ней было меньше элементов глубоких
чувств, потому я не всегда была ими довольна. Впрочем, Euphrosine [ младшая
сестра Анны Николаевны Вульф, Евпраксия Николаевна, бывшая за бароном Б. А.
Вревским ] мне сказала, когда я после ее смерти выразила при встрече с нею это
сомнение: "Elle n'a aiмй de sa vie personne autant que vous. Vous йtiez son
idйаl" [ она никого за всю свою жизнь не любила, как вас. Вы были ее идеалом
]. "..." Когда нас отдали на руки гувернантке m-lle Benoit (тоже знаменитость в
своем роде: она была привезена по требованию двора из Англии вместе с m-lle
Sybourg, тоже швейцаркой, которой предложила вместо себя занять место при ее
высочестве Анне Павловне, а сама ограничилась скромным званием деревенской
воспитательницы в провинции), то мы вместе и учились и спальню имели общую подле
комнаты m-lle Benoit. Когда же случалось, что я заболевала, то уходила во
флигель и переписывалась с Анной Николаевной. Кстати вспомнить, что она
сохранила мои записочки десятилетнего возраста и показывала их мне, когда я к
ней приехала замужем.
И так мне рисуется Прасковья Александровна в те времена! нехороша собой,
она, кажется, никогда не была хороша: рост ниже среднего гораздо, впрочем в
размерах, и стан выточенный, кругленький, очень приятный; лицо продолговатое,
довольно умное (Алексей на нее похож); нос прекрасной формы; волосы каштановые,
мягкие, тонкие, шелковые; глаза добрые, карие, но не блестящие; рот ее только не
нравился никому: он был не очень велик и не неприятен особенно, но нижняя губа
так выдавалась, что это ее портило. Я полагаю, что она была бы просто маленькая
красавица, если бы не этот рот. Отсюда раздражительность характера.
Она являлась всегда приятно и поэтически, когда приходила читать у нас
что-нибудь (если позволяла m-lle Benoit), то учиться по-английски вместе с нами;
она была очень любознательна. И как же скажите ей теперь это не вменить в
достоинство? Ведь этому без одного года пятьдесят лет! Иногда она приходила
показать нам какой-нибудь наряд, выписанный ей дядюшкой Н. И. Вульфом, наконец
привезенный из Петербурга. Она мало заботилась о своем туалете, а дядюшка был
большой мастер выбирать и покупать. Она только все читала и читала и училась.
Она знала языки: французский порядочно и немецкий хорошо, и понятно! Любимое
ее чтение был когда-то Клопшток (кажется, первое время пребывания Пушкина в
Михайловском). Согласитесь, что, долго живучи в семье, где только думали
покушать, отдохнуть, погулять и опять что-нибудь покушать (чистая обломовщина),
большое достоинство было женщине каких-нибудь двадцати шести, двадцати семи лет
сидеть в классной комнате, слушать, как учатся, и самой читать и учиться "...".
Извините, еще прибавлю один листок, чтобы дорисовать, как смогу и как я
умею, мою бедную Прасковью Александровну Осипову. Последние годы ее жизни
доказали, как можно исказить существо бесхарактерное, если за это возьмутся
недобрые люди! Она была любящая, поэтическая, любознательная натура, и все это
ни к чему хорошему не привело. Ее последние поступки достойны были порицания
всех и каждого!.. да простит ей господь, как и она прощала, если обращались с
мольбою прямо к ее сердцу. Я вам забыла рассказать и в своих "Воспоминаниях о
Пушкине" забыла упомянуть о своем вторичном посещении тетки в Тригорском: уже с
мужем (с Керн). Вы видели из писем Пушкина, что она сердилась на меня за
выражение "Je мйрris ta миre" [ я презираю твою мать ]. Еще бы! было и за
что. Помните? Керн предложил мне поехать. Я не хотела, потому что, во 1-х,
Пушкин из угождения к ней перестал писать, а она сердилась. Я сказала мужу, что
мне неловко поехать к тетушке, когда она сердится. Он, ни в чем никогда не
сомневающийся, как и следует храброму генералу, объявил, что берет на себя нас
примирить. Я согласилась. Он устроил романтическую сцену в саду (над которой мы
после с Анной Николаевной очень смеялись). Он пошел вперед, оставив меня в
экипаже. Я через лес и сад пошла после и упала в объятия этой милой, смешной,
всегда оригинальной маленькой женщины, вышедшей ко мне навстречу в толпе всего
семейства. Когда она меня облобызала, тогда все бросились ко мне, Анна
Николаевна первая. Пушкина тут не было, но я его несколько раз видела, он
очень не поладил с мужем, а со мною опять был по-прежнему, и даже больше, нежен,
хотя урывками, боясь всех глаз, на него и на меня обращенных.
Е. Е. СИНИЦИНА
РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ В. КОЛОСОВЫМ
В январе 1826 или 1827 года приехала я в Старицу вместе с семейством Павла
Ивановича Вульфа. Тут на семейном бале у тогдашнего старицкого исправника,
Василья Ивановича Вельяшева, женатого на сестре Павла Ивановича, Наталье
Ивановне, я и встретила в первый раз А. С. Пушкина. Я до этого времени не знала
Пушкина и ничего про него не слыхала и не понимала его значения, но он прямо
бросился мне в глаза. Показался он мне иностранцем, танцует, ходит как-то поособому,
как-то особенно легко, как будто летает; весь какой-то воздушный, с
большими ногтями на руках. "Это не русский?" спросила я у матери Вельяшева,
Катерины Петровны. "Ах, матушка! Это Пушкин, сочинитель, прекрасные стихи
пишет", отвечала она. Здесь мне не пришлось познакомиться с Александром
Сергеевичем. Заметила я только, что Пушкин с другим молодым человеком постоянно
вертелись около Катерины Васильевны Вельяшевой. Она была очень миленькая
девушка; особенно чудные у ней были глаза. Как говорили после, они старались не
оставлять ее наедине с Алексеем Николаевичем Вульфом, который любил влюблять в
себя молоденьких барышень и мучить их. Чрез два дня поехали мы в Павловское.
Приехали сюда так к обеду; следом за нами к вечеру приехал и Александр Сергеевич
вместе с Алексеем Николаевичем Вульфом и пробыли в Павловске две недели. Тут мы
с Александром Сергеевичем сошлись поближе. На другой день сели за обед. Подали
картофельный клюквенный кисель. Я и вскрикнула на весь стол: "Ах, боже мой!
Клюквенный кисель!"
Павел Иванович! позвольте мне ее поцеловать, проговорил Пушкин,
вскочив со стула.
Ну, брат, это уже ее дело, отвечал тот.
Позвольте поцеловать вас, обратился он ко мне.
Я не намерена целовать вас, отвечала я, как вполне благовоспитанная
барышня.
Ну, позвольте хоть в голову. И взяв голову руками, пригнул и
поцеловал.
Прасковья Александровна Осипова, вместе с своей семьей бывшая в одно время
с Пушкиным в Малинниках или Бернове, высказала неудовольствие на то, что тут,
наравне с ее дочерьми, вращается в обществе какая-то поповна. "Павел Иванович,
говорила она, всем открывает в своем доме дорогу, вот какую-то поповну
поставил на одной ноге с нашими дочерьми". Все это говорилось По-французски, я
ничего и не знала, и только после уже Фредерика Ивановна рассказала мне все это.
"Прасковья Александровна осталась очень недовольна, говорила она, между
прочим, но спасибо Александру Сергеевичу, он поддержал нас". Когда вслед за
этим пошли мы к обеду, Александр Сергеевич предложил одну руку мне, а другую
дочери Прасковьи Александровны, Евпраксии Николаевне, бывшей в одних лотах со
мной; так и отвел нас к столу. За столом он сел между нами и угощал с одинаковою
ласковостью как меня, так и ее. Когда вечером начались танцы, то он стал
танцевать с нами по очереди, протанцует с пей, потом со мной и т. д. Осипова
рассердилась и уехала. Евпраксия Николаевна почему-то в этот день ходила с
заплаканными глазами. Может быть, и потому, что Александр Сергеевич после обеда
вынес портрет какой-то женщины и восхвалял ее за красоту, все рассматривали его
и хвалили. Может быть, и это тронуло ее, она на него все глаза проглядела.
Вообще Александр Сергеевич был со всеми всегда ласков, приветлив и в высшей
степени прост в обращении. Часто вертелись мы с ним и не в урочное время.
Ну, Катерина Евграфовна, нельзя ли нам с вами для аппетиту протанцевать
вальс-казак.
Ну, вальс-казак-то мы с вами, Катерина Евграфовна, уж протанцуем,
говаривал он до обеда или во время обеда или ужина.
Вставал он по утрам часов в 9 10 и прямо в спальне пил кофе, потом
выходил в общие комнаты, иногда с книгой в руках, хотя ни разу не читал стихов.
После он обыкновенно или отправлялся к соседним помещикам, или, если оставался
дома, играл с Павлом Ивановичем в шахматы. Павла Ивановича он за это время сам и
выучил играть в шахматы, раньше он не умел, но только очень скоро тот стал его
обыгрывать. Александр Сергеевич сильно горячился при этом. Однажды он даже
вскочил на стул и закричал: "Ну разве можно так обыгрывать учителя?" А Павел
Иванович начнет играть снова, да опять с первых же ходов и обыгрывает его.
"Никогда не буду играть с вами... это ни на что не похоже..." загорячится
обыкновенно при этом Пушкин.
Много играл Пушкин также и в вист. По вечерам часто угощали Александра
Сергеевича клюквой, которую он особенно любил. Клюкву с сахаром обыкновенно
ставили ему на блюдечке.
Пушкин был очень красив; рот у него был очень прелестный, с тонко и
красиво очерченными губами и чудные голубые глаза. Волосы у него были блестящие,
густые и кудрявые, как у мерлушки, немного только подлиннее. Ходил он в черном
сюртуке. На туалет обращал он большое внимание. В комнате, которая служила ему
кабинетом, у него было множество туалетных принадлежностей, ногтечисток, разных
щеточек и т. н.
Павел Иванович был в это время много старше его, но отношения их были
добродушные и искренние.
На Павла Ивановича упади стена, он не подвинется, право, не подвинется,
неоднократно, шутя, говорил Пушкин. Павел Иванович, действительно, был очень
добрый, но флегматичный человек, и Александр Сергеевич обыкновенно старался
расшевелить его и бывал в большом восторге, когда это удавалось ему.
Был со мной в это время и такой случай. Один из родственников Павла
Ивановича пробрался ночью ко мне в спальню [А. Н. Вульф], где я спала с одной
старушкой прислугой.
Только просыпаюсь я, у моей кровати стоит этот молодой человек на коленях
и голову прижал к моей голове...
Ай! Что вы? закричала я в ужасе.
Молчите, молчите, я сейчас уйду, проговорил он и ушел.
Пушкин, узнав это, остался особенно доволен этим и после еще с большим
сочувствием относился ко мне.
Молодец вы, Катерина Евграфовна, он думал, что ому везде двери отворены,
что нечего и предупреждать, а вышло не то... несколько раз повторял Александр
Сергеевич.
Задал этому молодцу нагоняй и Павел Иванович.
Ты нанес оскорбление мне, убирайся из моего дома! говорил он ему.
Узналось это так. Загадала Фредерика Ивановна мне на картах... "Ты
оскорблена, говорит, трефовым королем", я и заплакала и рассказала все.
Все относились к Александру Сергеевичу с благоговением. Все барышни были
от него без ума. Павел Иванович считал его посещение за большое удовольствие и
честь для себя. Уехал Александр Сергеевич из Павловска в Москву, кажется, и
приехал сюда оттуда же, и даже в это время едва ли не в Москву же уезжал он на
несколько дней.
Кроме этого, Катерина Евграфовна сообщила еще некоторые сведения о Марье
Васильевне Борисовой, о которой Пушкин дает такой восторженный отзыв.
Марья Васильевна Борисова была сирота, дочь помещика, близкая моя подруга,
несколько постарше только. Была она очень красивая, имела выразительные глаза и
черные волосы. Воспитана она была просто. Мать ее сильно выпивала.
Чрез несколько лет встретила я в Торжке у Львова А. П. Керн, уже пожилою
женщиною. Тогда мне и сказали, что это героиня Пушкина Татьяна.
...и всех выше
И нос, и плечи подымал
Вошедший с нею генерал.
Эти стихи, говорили мне при этом, написаны про ее мужа, Керн, который был
пожилой, когда женился на ней. Анна Николаевна Вульф, по моему мнению, не
подходит к Татьяне, она была уже зрелая, здоровая такая, когда я ее видела.
Н. И. ВУЛЬФ
РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ В. КОЛОСОВЫМ
Николай Иванович неоднократно видал А. С. Пушкина в селе Бернове, где он
не один раз гостил по одному, но два дня, но ему было в то время только 12 лет,
и поэтому только немногое сохранилось в его памяти.
По его словам, А. С. Пушкин писал свои стихотворения обыкновенно утром,
лежа на постели, положив бумагу на подогнутые колени. В постели же он пил и
кофе. Не один раз писал так Александр Сергеевич тут свои произведения, но
никогда не любил их читать вслух, для других. Однажды мать "Надежда Гавриловна,
урожд. Борзова" Николая Ивановича долго и сильно упрашивала Александра
Сергеевича прочесть вслух что-нибудь из своих стихов. После долгих отказов
Александр Сергеевич, по-видимому, согласился и пошел за книгой; придя с книгой,
он уселся и начал, к ее удивлению и разочарованию, читать по стихам псалтирь. Не
один раз видал Николай Иванович, как Пушкин большими шагами ходил по гостиной,
обыкновенно вполголоса разговаривая с своим собеседником, чаще, впрочем, с
собеседницей. Сообщил он мне и предание, по которому сюжет "Русалки" Пушкину
подала судьба дочери одного мельника их имения. По этому преданию, дочь этого
мельника была влюблена в одного барского камердинера; этого камердинера за
какую-то вину барин отдал в солдаты, и она с отчаяния утопилась в мельничной
плотине. Нас проводили на эту плотину и показали самый омут, в котором, по
преданию, она утопилась. Действительно, вид запущенной, со всех сторон поросшей
лесом плотины, с глубоким бездонным омутом среди ее, в связи с этим преданием о
судьбе дочери мельника, мог запасть в чуткую душу поэта, но за полную
достоверность этого предания все-таки поручиться довольно трудно. Анна Ивановна
Вульф, о которой Пушкин в одном из своих писем пишет: Ессе Foeminа родная
сестра Николая Ивановича и, по его словам, была очень умная, образованная и
симпатичная девушка и при всем этом красавица.
Благодаря полному радушию и гостеприимству хозяев, осмотрели мы и
замечательный сад, находящийся при поместье Николая Ивановича. Сад этот,
раскинутый, как говорят, на 12 десятинах и заключающий в себе немалое число
вековых деревьев, составляет, действительно, лучшее фамильное достояние. Здесь
нам показывали небольшую горку, живописно поросшую разного рода деревьями, кемто
и когда-то прозванную Парнасом. Не раз, вероятно, побывал на этом Парнасе и
светило нашей поэзии А. С. Пушкин, и не один, вероятно, поэтический замысел
вызрел здесь в его мощном духе. Несколько поколений дворянских, стараясь
оставить после себя какой-либо след в этом саду, вырезало что-либо на
многочисленных деревьях этого сада. Мы искали среди этих наполовину уже заросших
вырезок какого-либо следа великого поэта, но нашли только две, с трудом
разбираемые строчки, гласящие: "Прости! Как страшно это слово!" Кем и когда были
начерчены эти слова, этого нам никто объяснить не был в состоянии.
С. Д. КОМОВСКИЙ
ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ ПУШКИНА
А. С. Пушкин, при поступлении в Императорский Царскосельский лицей,
отличался в особенности необыкновенною своею памятью и превосходным знанием
французского языка и словесности. Ему стоило только прочесть раза два страницу
какого-нибудь стихотворения, и он мог уже повторить оное наизусть без малейшей
ошибки [В первой редакции примечание: "Слова бывшего гувернера С. Г.
Чирикова".]. Будучи еще двенадцати лет от роду, он не только знал на память все
лучшие творения французских поэтов, но даже сам писал довольно хорошие стихи на
этом языке. Упражнения в словесности французской и российской были всегда
любимыми занятиями Пушкина, в коих он наиболее успевал. Кроме того, он охотно
учился и наукам историческим, но не любил политических и ненавидел
математических; [В 1-й редакции: "Но не любил политических и в особенности
математику". Ремарка М. Л. Яковлева: "Математика наука не политическая, а
историю действительно любил".] почему [В 1-й редакции: "вместе с другом своим б.
Дельвигом" и рема ока М. Л. Яковлева: "Почему именно вместе с другом своим
бароном Дельвигом?"] всегда находился в числе последних воспитанников второго
разряда и при выпуске из Лицея получил чин 10-го класса [Воспитанники 1-го курса
разделены были только на два разряда и при выпуске своем из Лицея награждены
были чинами: во-первых, офицера гвардии (или IX классом) и, во-вторых, офицера
армии (или Х классом).]. Не только в часы отдыха от учения в рекреационной зале,
на прогулках в очаровательных садах Царского Села, но нередко в классах и даже
во время молитвы [В 1-й редакции: "...и даже в церкви". Ремарка Яковлева: "Это
замечание, по мнению моему, вовсе лишнее". Подстрочная ссылка Комовского:
"Замечание того же гувернера С. Г. Чирикова".], Пушкину приходили в голову
разные пиитические вымыслы, и тогда лицо его то помрачалось, то прояснялось,
смотря по роду дум, кои занимали его в сии минуты вдохновения [В 1-й редакции
ремарка Яковлева: "Лицо Пушкина, и ходя по комнате, и сидя на лавке, часто то
хмурилось, то прояснялось от улыбки".]. Вообще он
жил более в мире фантазии. Набрасывая же свои мысли на бумагу, везде, где мог,
а всего чаще во время математических уроков [В 1-й редакции: "Набрасывая же
мысли свои на бумагу, он удалялся всегда в самый уединенный угол комнаты..."
Ремарка Яковлева: "Неправда. Писал он везде, где мог, а всего более в
математическом классе".], от нетерпения он грыз обыкновенно перо и, насупя
брови, надувши губы, с огненным взором читал про себя написанное.
Пушкин вообще был не очень словоохотлив и на вопросы товарищей своих
отвечал обыкновенно лаконически. Любимейшие разговоры его были о литературе и об
авторах, особенно с теми из товарищей, кои тоже писали стихи, как, например,
барон Дельвиг, Илличевский, Кюхельбекер (но над неудачною страстью последнего к
поэзии он любил часто подшучивать) [В 1-й редакции: "Кроме любимых разговоров
своих о литературе и авторах с теми товарищами, кои тоже писали стихи, как-то: с
б. Дельвигом, Илличевским, Яковлевым и Кюхельбекером (над неудачною страстью
коего к поэзии он любил часто подшучивать), Пушкин был вообще не очень
сообщителен с прочими своими товарищами и на вопросы их отвечал обыкновенно
лаконически". Имя Яковлева было им зачеркнуто.].
Из лицейских профессоров и гувернеров никто в особенности Пушкина не
любил и ничем не отличал от других воспитанников [В 1-й редакции: "Но все
боялись его сатир, эпиграмм и острых слов". Ремарка Яковлева: "Не помню и не
знаю, кто боялся сатир Пушкина; разве один Пешель, но и этот только трусил.
Острот Пушкин не говорил".]. Все, однако ж, с удовольствием слушали его сатиры и
эпиграммы насчет других. Так, например, профессор математики Карцев от души
смеялся его пиитическим шуткам над лицейским доктором Пешелем, который, в свою
очередь, охотно слушал его же насмешки над профессором математики. Один только
профессор российской и латинской словесности Кошанский, заметя необыкновенную и
преимущественную склонность Пушкина к поэзии, сначала всячески старался
отвратить и удержать его от писания стихов, частию, быть может, потому что сам
писал и печатал стихи, в которых боялся соперничества, провидя в воспитаннике
своем возникающего вновь Гения. Но когда будущий успех сего нового таланта
сделался слишком очевидным, тогда тот же самый профессор употребил все средства,
чтобы, ознакомив его, как можно лучше, с теориею языка отечественного и с
классическою словесностию древних, разделить со временем литературную славу
своего ученика. Впрочем, Пушкин мало успел в изучении древних классиков, и
талант е
...Поділитися у соцмережах
