Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...го к поэзии наиболее начал развиваться в то время, когда профессор
российской словесности Кошанский, но тяжелой болезни своей, целые три года
устранен был от преподавания в Лицее [В 1-й редакции: "Один только профессор
российской и латинской словесности Кошанский, предвидя необыкновенный успех
поэтическому таланту Пушкина, старался все достоинство оного приписывать отчасти
себе и для того употреблял все средства, чтобы как можно более познакомить его с
теориею отечественного языка и с классическою словесностью древних, но к
последней не успел возбудить в нем такой страсти, как в Дельвиге". Ремарка М. А.
Корфа: "Так: но вместе с тем Кошанский особенно в первое время всячески
старался отвратить и удерж
ать Пушкина от писания стихов, частию, может быть, возбуждаемый к тому ревностию
или завистию: ибо сам писал и печатал стихи, в которых боялся соперничества
возникающего нового гения". Ремарка Яковлева: "Русским языком занимался Пушкин
не потому, чтобы кто-нибудь из учителей побуждал его к тому, а по страсти, по
влечению собственному. Пушкина талант начал развиваться в то время, когда
Кошанский, по болезни, был устранен и три года в Лицее не был. Дельвиг вовсе не
Кошанскому обязан привязанностью к классической словесности, а товарищу своему
Кюхельбекеру".]. Вообще Пушкин, следуя единственно вдохновенням своего Гения,
неохотно подчинялся классному порядку и никогда ничего не искал в своих
начальниках.
Вне Лицея он знаком был только с семейством знаменитого историографа
нашего Карамзина [По совету его Пушкин написал куплеты, петые в Павловске, при
праздновании, сколько помнится, взятия Парижа в 1814 г. За поднесение сего
стихотворения он удостоился получить от блаженные памяти государыни императрицы
Марии Федоровны золотые с цепочкою часы при всемилостивейшем отзыве.], к коему
во всю жизнь питал особенное уважение, и с некоторыми гусарами [В 1-й редакции:
"Отчаянными гусарами". Слово "отчаянными" подчеркнуто, в знак неодобрения,
Яковлевым.], жившими в то время в Царском Селе (как-то: Каверин, Молоствов,
Соломирский, Сабуров и др.). Вместе с сими последними Пушкин любил подчас, тайно
от своего начальства, приносить некоторые жертвы Бахусу и Венере, волочась за
хорошенькими актрисами графа В. Толстого и за субретками приезжавших туда на
лето семейств; [В 1-й редакции ремарка Яковлева: "Эта статья относится не до
Пушкина, а до всех молодых людей, имеющих пылкий характер".] причем проявлялись
в нем вся пылкость и сладострастие африканской его крови. Одно прикосновение его
к руке танцующей производило в нем такое электрическое действие, что невольно
обращало на него всеобщее внимание во время танцев [В 1-й редакции последняя
фраза в тексте отсутствует. Вместо нее примечание Комовского: "Пушкин до того
был женолюбив, что, будучи еще 15 или 16 лет, от одного прикосновения к руке
танцующей, во время лицейских балов, взор его пылал, и он пыхтел, сопел, как
ретивый конь среди молодого табуна". Ремарка Яковлева: "Описывать так можно
только арабского жеребца, а не Пушкина, потому только, что в нем текла кровь
арабская".].
Но первую платоническую, истинно пиитическую любовь возбудила в Пушкине
сестра одного из лицейских товарищей его (фрейлина К. П. Бакунина). Она часто
навещала брата и всегда приезжала на лицейские балы. Прелестное лицо ее, дивный
стан и очаровательное обращение произвели всеобщий восторг во всей лицейской
молодежи. Пушкин, с пламенным чувством молодого поэта, живыми красками изобразил
ее волшебную красоту в стихотворении своем под названием "К живописцу". Стихи
сии очень удачно положены были на ноты лицейским товарищем его Яковлевым и
постоянно петы не только в Лицее, но и долго по выходе из оного. Вообще
воспоминания Пушкина о счастливых днях детства были причиною, что он во всех
своих стихотворениях, и до конца жизни, всегда с особым удовольствием отзывался
о Лицее, о Царском Селе и о товарищах своих по месту воспитания. Это тем
замечательнее, что учебные подвиги его, как выше объяснено, не очень были
блистательны [По существующему во всех учебных заведениях обычаю давать
прозвища, товарищи Пушкина, заметив особенную страсть его к всему французскому
(что, впрочем, было в духе тогдашнего времени), называли его в шутку французом,
за что он иногда сердился не на шутку.
В 1-й редакции: "И что сами товарищи его, по страсти Пушкина к
французскому языку (что, впрочем, было тогда в духе времени), называли его в
насмешку французом, а по физиономии и некоторым привычкам обезьяною и даже
смесью обезьяны с тигром". Ремарка Яковлева: "Как кого звали в школе, в
насмешку, должно только оставаться в одном школьном воспоминании старых
товарищей; для читающей же публики и странно и непонятно будет читать в
биографии Пушкина, что его звали обезьяной, смесью обезьяны с тигром".].
По выходе из Лицея Пушкин, сохраняя постоянную дружбу к товарищу своему
барону Дельвигу, коего хладнокровный и рассудительный характер нравился ему
более других (несмотря на явное противоречие с его собственным), посещал
преимущественно литературные общества Карамзина, Жуковского, кн. Вяземского,
Воейкова, графа Блудова, Тургенева и т. п.
[В 1-й редакции текст продолжен: "Впрочем, он более и более полюбил также
и разгульную жизнь, служителей Марса, дев веселия и модных женщин, нынешних
львиц, или, как очень удачно выразился, кажется, Загоскин, вольноотпущенных
жен". Ремарка Яковлева: "Пушкин вел жизнь более беззаботную, чем разгульную. Так
ли кутит большая часть молодежи?"]
М. А. КОРФ
ЗАПИСКА О ПУШКИНЕ
В 1842 году явилось в Германии сочинение "Petersburger Skizzen"
["Петербургские очерки".], в котором, под псевдонимом Треймунда Вельпа, изложены
были воспоминания и заметки бывшего петербургского книгопродавца, удалившегося
восвояси, Пельца. Это, по обыкновению большей части иностранных сочинений о
России, была горькая диатриба против нас и всего нашего, но диатриба, в которой
встречались и очень живые, совершенно справедливые страницы, наиболее для
характеристики наших литераторов. Особенно интересны были подробности о Пушкине,
которых не мог бы правдивее рассказать и русский, если б отложился от
национального самолюбия и вышел из того очарованного круга, в который, вместе с
великими произведениями поэта, мы привыкли ставить и его личность.
"Пушкин, пишет Вельп или Пельц, получал огромные суммы денег от
Смирдина, которых последний никогда не был в возможности обратно выручить.
Смирдин часто попадал в самые стесненные денежные обстоятельства, но Пушкин не
шевелил и пальцем на помощь своему меценату. Деньгами он, впрочем, никогда и не
мог помогать, потому что беспутная жизнь держала его во всегдашних долгах,
которые платил за него государь; но и это было всегда брошенным благодеянием,
потому что Пушкин отплачивал государю разве только каким-нибудь гладеньким
словом благодарности и обещаниями будущих произведений, которые никогда не
осуществлялись и, может статься, скорее сбылись бы, если б поэт предоставлен был
самому себе и собственным силам. Пушкин смотрел на литературу как на дойную
корову и знал, что Смирдин, которого кормили другие, давал себя доить
преимущественно ему; но пока только терпелось, Пушкин предпочитал спокойнейший
путь делания долгов, и лишь уже при совершенной засухе принимался за работу.
Когда долги слишком накоплялись и государь медлил их уплатою, то в благодарность
за прежние благодеяния Пушкин пускал тихомолком в публику двустишия, вроде
следующего, которое мы приводим здесь как мерило признательности великого гения:
Хотел издать Ликурговы законы
И что же издал он? Лишь кант на панталоны.
Нет сомнения, что от государя не оставалось сокрытым ни одно из этих
грязных детищ грязного ума; но при всем том благодушная рука монарха щедро
отверзалась для поэта и даже для оставшейся семьи, когда самого его уже не
стало. До самой смерти Пушкина император Николай называл себя его другом и
доказывал на деле, сколь высоко стоял над ним как человек. Какое унижительное
чувство принимать знаки милости от монарха тому, кто беспрерывно его
оскорблял, осмеивал, против него враждовал" Многие не захотели бы, на таком
условии, и всего таланта Пушкина... Вокруг Пушкина роились многие возникающие
дарования, много усердных почитателей, которым для дальнейшего хода не доставало
только поощрения и опоры. Но едкому его эгоизму лучше нравилось поражать все
вокруг себя эпиграммами. Он не принадлежал к числу тех, которые любят созидать.
Он жаждал только единодержавия в царстве литературы, и это стремление подавляло
в нем все другие".
Все это, к сожалению, сущая правда, хотя в тех биографических отрывках,
которые мы имеем о Пушкине и которые вышли из рук его друзей или слепых
поклонников, ничего подобного не найдется, и тот, кто даже и теперь еще
отважился бы раскрыть перед публикой моральную жизнь Пушкина, был бы почтен чуть
ли не врагом отечества и отечественной славы. Все, или очень многие, знают эту
жизнь; но все так привыкли смотреть на лицо Пушкина через призматический блеск
его литературного величия и мы так еще к нему близки, что всяк, кто решился бы
сказать дурное слово о человеке, навлечет на себя укор в неуважении или зависти
к поэту.
Не только воспитывавшись с Пушкиным, шесть дет в Лицее, но и прожив с ним
еще потом лет пять под одною крышею [На Фонтанке, близ Калинкина моста, против
родильного дома, в доме тогда графа Апраксина, после Путятина, потом Трофимова,
теперь не знаю кому принадлежащем.], я знал его короче многих, хотя связь наша
никогда не переходила обыкновенную приятельскую. Все семейство Пушкиных
представляло что-то эксцентрическое. Отец, доживший до глубокой старости, всегда
был тем, что покойный князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский называл
"шалбером", то есть довольно приятным болтуном, немножко на манер старинной
французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе человеком самым
пустым, бесполезным, праздным и притом в безмолвном рабстве у своей жены.
Последняя, урожденная Ганнибал, женщина не глупая и не дурная, имела, однако же,
множество странностей, между которыми вспыльчивость, вечная рассеянность и,
особенно, дурное хозяйничанье стояли на первом плане. Дом их был всегда
наизнанку: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой пустые стены или
соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, с баснословною
неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечный недостаток во всем,
начиная от денег до последнего стакана. Когда у них обедывало человека два-три
лишних, то всегда присылали к нам, по соседству, за приборами. Все это перешло и
на детей. Сестра поэта Ольга в зрелом уже девстве сбежала и тайно обвенчалась,
просто из романической причуды, без всяких существенных препятствий к ее союзу,
с человеком гораздо моложе ее. Брат Лев добрый малый, но тоже довольно пустой,
как отец, и рассеянный и взбалмошный, как мать, в детстве воспитывался во всех
возможных учебных заведениях, меняя одно на другое чуть ли не каждые две недели,
чем приобрел себе тогда в Петербурге род исторической известности и, наконец, не
кончив курса ни в одном, записался в какой-то армейский полк юнкером, потом
перешел в статскую службу, потом опять в военную, был и на Кавказе, и помещиком,
кажется и
спекулятором, а теперь не знаю где. Наконец, судьбы Александра, нашего поэта,
более или менее всем еще известны.
В Лицее он решительно ничему не учился, но как и тогда уже блистал своим
дивным талантом, а начальство боялось его едких эпиграмм, то на его эпикурейскую
жизнь смотрели сквозь пальцы, и она отозвалась ему только при конце лицейского
поприща выпуском его одним из последних. Между товарищами, кроме тех, которые,
пописывая сами стихи, искали его одобрения и, так сказать, покровительства, он
не пользовался особенной приязнью. Как в школе всякий имеет свой собрикет, то мы
его прозвали "французом", и хотя это было, конечно, более вследствие особенного
знания им французского языка, однако, если вспомнить тогдашнюю, в самую эпоху
нашествия французов, ненависть ко всему, носившему их имя, то ясно, что это
прозвание не заключало в себе ничего лестного. Вспыльчивый до бешенства, с
необузданными африканскими (как его происхождение по матери) страстями, вечно
рассеянный, вечно погруженный в поэтические свои мечтания, избалованный от
детства похвалою и льстецами, которые есть в каждом кругу, Пушкин ни на школьной
скамье, ни после, в свете, не имел ничего привлекательного в своем обращении.
Беседы ровной, систематической, связной у него совсем не было; были только
вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая
мысль, но все это только изредка и урывками, большею же частью или тривиальные
общие места, или рассеянное молчание, прерываемое иногда, при умном слове
другого, диким смехом, чем-то вроде лошадиного ржания. Начав еще в Лицее, он
после, в свете, предался всем возможным распутствам и проводил дни и ночи в
беспрерывной цепи вакханалий и оргий, с первыми и самыми отъявленными тогдашними
повесами. Должно удивляться, как здоровье и самый талант его выдерживали такой
образ жизни, с которым естественно сопрягались частые любовные болезни,
низводившие его не раз на край могилы. Пушкин не был создан ни для службы, ни
для света, ни даже думаю для истинной дружбы. У него были только две стихии:
удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обеих он ушел далеко. В нем не
было ни внешней, ни внут
ренней религии, ни высших нравственных чувств; он полагал даже какое-то
хвастовство в высшем цинизме по этим предметам: злые насмешки, часто в самых
отвратительных картинах, над всеми религиозными верованиями и обрядами, над
уважением к родителям, над всеми связями общественными и семейными, все это было
ему нипочем, и я не сомневаюсь, что для едкого слова он иногда говорил даже
более и хуже, нежели думал и чувствовал. Ни несчастие, ни благотворения
государя его не исправили: принимая одною рукою щедрые дары от монарха, он
другою омокал перо для язвительной эпиграммы. Вечно без копейки, вечно в долгах,
иногда и без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в
тесном знакомстве со всеми трактирщиками,.. ями и девками, Пушкин представлял
тип самого грязного разврата. Было время, когда он от Смирдина получал по
червонцу за каждый стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под
которыми не стыдно было бы выставить славное его имя, единственная вещь, которою
он дорожил в мире, писались не всегда и не скоро. При всей наружной легкости
этих прелестных произведений, или именно для такой легкости, он мучился над ними
по часам, и в каждом стихе, почти в каждом слове было бесчисленное множество
помарок. Сверх того, Пушкин писал только в минуты вдохновения, а они заставляли
ждать себя иногда по месяцам. Женитьба несколько его остепенила, но была пагубна
для его таланта. Прелестная жена, любя славу мужа более для успехов своих в
свете, предпочитала блеск в бальную залу всей поэзии в мире и, по странному
противоречию, пользуясь всеми плодами литературной известности мужа, исподтишка
немножко гнушалась того, что она, светская дама par excellence [Прежде всего.],
в замужестве за homme de lettres [Литератором.], за стихотворцем. Брачная жизнь
привила к Пушкину семейные и хозяйственные заботы, особенно же ревность, и
отогнала его музу. Произведения его после свадьбы были и малочисленны, и слабее
прежних. Но здесь представляются, в заключение
, два любопытные вопроса: что вышло бы дальше из более зрелого таланта, если б
он не женился, и как стал бы он воспитывать своих детей, если б прожил долее?
У кандидата Московского университета Андрея Леопольдова в сентябре 1826
года оказалась копия известной пушкинской элегии "Андрей Шенье", с надписью, что
она "сочинена на 14-е декабря 1825 года". Леопольдов был предан суду, которому
вменено было в обязанность истребовать, в чем нужным окажется, объяснения от
"сочинителя Пушкина". Это объяснение и было истребовано, и "коллежский секретарь
Пушкин" показал, "что означенные стихи Действительно сочинены им; что они были
написаны гораздо прежде последних мятежей и элегия "Андрей Шенье" напечатана, с
пропусками, с дозволения цензуры 8 октября 1825 года, что цензурованная
рукопись, будучи вовсе не нужна, затеряна, как и прочие рукописи напечатанных им
сочинений; что оные стихи явно относятся к Французской революции, в коей Шенье
погиб; что оные никак, без явной бессмыслицы, не могут относиться к 14 декабря;
что не знает он, Душкин, кто над ними поставил ошибочное заглавие, и не помнит,
кому он мог передать элегию "Шенье"; что в сем отрывке поэт говорит о взятии
Бастилии, о клятве du jeu de paume [В зале для игры в мяч.], о перенесении тел
славных изгнанников в Пантеон, о победе революционных идей, о торжественном
провозглашении равенства, об уничтожении царей, но что же тут общего с
несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечью и взятием
под стражу всех заговорщиков?". На вопрос же Новгородского уездного суда: каким
образом отрывок из "Андрея Шенье", не быв пропущен цензурою, стал переходить из
рук в руки, Пушкин отвечал, что это стихотворение его было всем известно вполне
гораздо прежде его напечатания, потому что он не думал делать из него тайны.
Дело это дошло до сената, который в приговоре своем изъяснил, что,
"соображая дух сего творения с тем временем, в которое выпущено оное в публику,
не может не признать сего сочинения соблазнительным и служившим к
распространению в неблагонамеренных людях того пагубного духа, который
правительство обнаруживало во всем его пространстве. Хотя сочинявшего означенные
стихи Пушкина, за выпуск оных в публику прежде дозволения цензуры, надлежало бы
подвергнуть ответу перед судом; но как сие учинено им до составления
всемилостивейшего манифеста 26 августа 1826 года, то, избавя его, Пушкина, по
силе оного, от суда и следствия, обязать подпиской, дабы впредь никаких своих
творений, без рассмотрения и пропуска цензуры, не осмеливался выпускать в
публику, под опасением строгого по законам взыскания". Государственный совет
согласился с сим приговором, но с тем, чтобы "по неприличному выражению Пушкина
в ответах на счет происшествия 14 декабря 1825 года (несчастный бунт) и по духу
самого сочинения, в октябре 1825 года напечатанного, поручено было иметь за ним,
в месте его жительства, секретный надзор". Решение сие было высочайше утверждено
в августе 1828 года.
В апреле 1848 года я имел раз счастие обедать у государя императора. За
столом, где из посторонних, кроме меня, были только графы Орлов и Вронченко,
речь зашла о Лицее и оттуда о Пушкине. "Я впервые увидел Пушкина,
рассказывал нам его величество, после коронации, в Москве, когда его привезли
ко мне из его заточения, совсем больного и в ранах... "Что вы бы сделали, если
бы 14 декабря были в Петербурге?" спросил я его между прочим. "Был бы в рядах
мятежников", отвечал он, не запинаясь. Когда потом я спрашивал его:
переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать
впредь иначе, если я пущу его на волю, он очень долго колебался и только после
длинного молчания протянул мне руку с обещанием сделаться иным. И что же? Вслед
за тем он без моего позволения и ведома уехал на Кавказ! К счастию, там было
кому за ним приглядеть: Паскевич не любит шутить. Под конец его жизни,
встречаясь очень часто с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как
очень хорошую и добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах,
которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть как можно
осторожнее и беречь свою репутацию, сколько для себя самой, столько и для
счастия мужа, при известной его ревнивости. Она, верно, рассказала об этом мужу,
потому что, встретясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы
его жене. "Разве ты и мог ожидать от меня другого?" спросил я его. "Не только
мог, государь, но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании
за моею женою..." Три дня спустя был его последний дуэль".
И. И. ЛАЖЕЧНИКОВ
ЗНАКОМСТВО МОЕ С ПУШКИНЫМ
Puis, moi, j'ai servi le grand homme!
Le Vieux Caporal
[Я послужил большому человеку. "Старый журнал"]
В августе 1819 года приехал я в Петербург и остановился в доме графа
Остермана-Толстого, при котором находился адъютантом. Дом этот на Английской
набережной, недалеко от сената.
"..."Жизнь моя в Петербурге проходила в глубоком уединении. В театр ездил
я редко. Хотя имел годовой билет моего генерала, отданный в полное мое владение,
я передавал его иногда Н. И. Гречу. "Кого это пускаешь ты в мои кресла?"
спросил меня однажды граф Остерман-Толстой с видимым неудовольствием. Я объяснил
ему, что уступаю их известному литератору и журналисту. "А! если так, сказал
граф, можешь и вперед отдавать ему мои кресла". Говорю об этом случае для того
только, чтобы показать, как вельможи тогдашние уважали литераторов.
Со многими из писателей того времени, более или менее известных, знаком я
был до приезда моего в Петербург, с иными сблизился в интересные эпохи десятых
годов. С. Н. Глинку узнал я в 1812 году, на Поклонной горе: восторженным юношей
слушал я, как он одушевлял народ московский к защите первопрестольного города. С
братом его, Федором Николаевичем, познакомился я в колонии гернгутеров, в
Силезии, во время перемирия 1813 года и скрепил приязнь с ним около костров
наших биваков в Германии и Франции. Никогда не забуду уморительных, исполненных
сарказма и острот, рассказов и пародий поэта-партизана Д. В. Давыдова. Хлестнет
иногда в кого арканом своей насмешки, и тот летит кувырком с коня своего. Этому
также не надо было для бритья употреблять бритву, как говорили про другого
известного остряка, стоило ему только поводить языком своим. Часто слышал я
его в городке Нимтше, в Силезии, в садике одного из тамошних бюргеров, где
собирался у дяди Дениса Васильевича и корпусного нашего командира, Н. Н.
Раевского, близкий к нему кружок. С азиатским обликом, с маленькими глазами,
бросающими искры, с черною, как смоль, бородой, из-под которой виден победоносец
Георгий, с брюшком, легко затянутым ремнем, будто и теперь его в очи вижу и
внимаю его остроумной беседе. Хохочут генералы и прапорщики. Раевский, в
глубоком раздумье, может быть занесенный своими мыслями на какое-нибудь поле
сражения, чертит хлыстиком какие-то фигуры по песку; но и тот, прислушиваясь к
рассказу, воспрянул: он смеется, увлеченный общим смехом, и, как добрый отец,
радостным взором обводит военную семью свою [ брат мой имел честь находиться
при нем на ординарцах во время маршей по Германии и в лейпцигской битве и много
порассказал мне о нем. Николай Николаевич никогда не суетился в своих
распоряжениях: в самом пылу сражения отдавал приказания спокойно, толково, ясно,
как будто был у себя дома; всегда расспрашивал исполнителя, так ли понято его
приказание, и если находил, что оно недостаточно понято, повторял его без
сердца, называя всегда п
осылаемого адъютанта или ординарца голубчиком или другими ласковыми именами. Он
имел особый дар привязывать к себе подчиненных ]. Батюшкову пожал я в первый и
последний раз братски руку в бедной избушке под Бриеннолг. В эту самую минуту
грянула вестовая пушка. Известно военным того времени, что генерал Раевский, при
котором он тогда находился адъютантом, не любил опаздывать на такие вызовы.
Поскакал генерал, и вслед за ним его адъютант, послав мне с копя своего
прощальный поцелуй. И подлинно это был прощальный привет, и навсегда... С тех
пор я уж не видал его. С А. Ф. Воейковым познакомился я в зиму 1814/15 года, в
Дерпте, где квартировал штаб нашего полка. Можно сказать, что он с кафедры своей
читал в пустыне: на лекции его приходило два, три студента, да иногда человека
два наших офицеров или наши генералы Полуектов и Кнорринг. У него узнал я
Жуковского, гостившего тогда в его семействе. Оба посещали меня иногда. Горжусь
постоянно добрым расположением ко мне Василия Андреевича. С князем П. А.
Вяземским имел я случай нередко видеться замечательною весною 1818 года, в
Варшаве. Здесь, за дворцовой трапезой, на которую приходила вся свита государя
императора, между прочими граф Каподистрия и другие знаменитости того времени,
сидел я почти каждый день рядом с А. И. Данилевским-Михайловским, вступившем уже
тогда на поприще военного писателя. Здесь же учился я многому из литературных
бесед остроумного Жихарева, которого интересные мемуары помещаются ныне в
"Отечественных записках". Но я еще нигде не успел видеть молодого Пушкина,
издавшего уже в зиму 1819/20 года "Руслана и Людмилу", Пушкина, которого мелкие
стихотворения, наскоро на лоскутках бумаги, карандашом переписанные, разлетались
в несколько часов огненными струями во все концы Петербурга и в несколько дней
Петербургом вытверживались наизусть, Пушкина, которого слава росла не по дням,
а по часам. Между тем я был один из восторженных его поклонников. Следующий
необыкновенный случай доставил мне его знакомство. Рассказ об этом случ
ае прибавит несколько замечательных строчек к его биографии. Должен я также
засвидетельствовать, что все лица, бывшие в нем главными деятелями (кроме
историка, вашего покорного слуги), уже давно померли, и потому могу говорить о
них свободно.
Квартира моя в доме графа Остермана-Толстого выходила на Галерную. Я
занимал в нижнем этаже две комнаты, но первую от входа уступил приехавшему за
несколько дней до того времени, которое описываю, майору "Денисевичу",
служившему в штабе одной из дивизий...ого корпуса, которым командовал граф.
"Денисевич" был малоросс, учился, как говорят, на медные деньги и образован по
весу и цене металла. Наружность его соответствовала внутренним качествам: он был
очень плешив и до крайности румян; последним достоинством он очень занимался и
через него считал себя неотразимым победителем женских серд
...Поділитися у соцмережах
