Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
... были напитаны горечью. Один из моих приятелей,
прочитав мой ответ, сказал, что я не поскупился в нем на резкие выражения,
которые можно и должно было написать только не Пушкину. "Рассердился ли он за
них?" спросил меня мой приятель. "Я сам так думал, не получая от него долго
никакого известия", отвечал я. Но Пушкин был не из тех себялюбивых чад века,
которые свое я ставят выше истины. Это была высокая, благородная натура. Он
понял, что мое негодование излилось в письме к нему из чистого источника, что
оно бежало несдержимо через край души моей, и не только не рассердился за
выражения, которыми другой мог бы оскорбиться, напротив, проезжая через Тверь
(помнится, в 1836 году), прислал мне с почтовой станции следующую коротенькую
записку. Как увидите, она вызвана одною любезностию его и доброю памятью обо
мне.
"Я все еще надеялся, почтенный и любезный Иван Иванович, лично благодарить
вас за ваше ко мне благорасположение, за два письма, за романы и пугачевщину, но
неудача меня преследует. Проезжаю через Тверь на перекладных, и в таком виде,
что никак не осмеливаюсь к вам явиться и возобновить старое, минутное
знакомство. Отлагаю до сентября, то есть до возвратного пути; покамест поручаю
себя вашей снисходительности и доброжелательству.
Сердечно вас уважающий Пушкин ".
Записка без числа и года. Подпись много порадовала меня: она выказывала
добрую, благородную натуру Пушкина; она восстановляла хорошие отношения его ко
мне, которые, думал я, наша переписка расстроила.
В последних числах января 1837 года приехал я на несколько дней из Твери в
Петербург, 24-го и 25-го был я у Пушкина, чтобы поклониться ему, но оба раза не
застал его дома... Нельзя мне было оставаться долее в Петербурге, и я выехал из
пего 26-го вечером...
29-го Пушкина не стало...
Потух огонь на алтаре!
И. П. ЛИПРАНДИ
ИЗ ДНЕВНИКА И ВОСПОМИНАНИЙ
Заметки эти взяты из моего дневника, и в некоторых местах дополнены из
памяти (могут быть найдены неуместно пространными; но они не предназначались к
напечатанию): целью их было исправление некоторых вкравшихся в статью о Пушкине
погрешностей касательно местности, лиц и событий, что бывает всегда неразлучно с
тяжелым трудом соединения множества повествований в одно целое. Встречающиеся
здесь подробности набросаны только для соображения будущим биографам Пушкина
"...".
Период времени пребывания Пушкина в Кишиневе, относительно общества,
должен делиться на две части: первая , с сентября 1820 г., когда он приехал, до
мая 1821-го, когда Кишинев начал наводняться, по случаю гетерии, боярами из
Придунайских княжеств, преимущественно из Молдавии, и несколькими семействами
фанариотов из Константинополя и других мест Турции. Вторая часть с мая
1821-го по июль 1823 года, когда Пушкин оставил Кишинев и переехал в Одессу. Оба
периода представляют большую между собой разницу относительно общества. Очень
справедливо сказано, что кишиневское общество слагалось "из трех довольно резких
отделов". В первом мир чиновный; второй составляли молдаванские бояре, одни
находились на службе, другие зажиточные помещики; и наконец, третий, "самый
замечательный" отдел из людей военных "...".
Коллежский секретарь Николай Степанович Алексеев, по крайней мере, десятью
годами старее Пушкина, был вполне достоин дружеских к нему отношений Александра
Сергеевича. У них были общие знакомые в Петербурге и Москве; и в Кишиневе
Алексеев, будучи старожилом, ввел Пушкина во все общества. Русская и французская
литература не были ему чужды. Словом, он из гражданских чиновников был один, в
лице которого Пушкин мог видеть в Кишиневе подобие образованным столичным людям,
которых он привык видеть "..."
"Чиновник горного ведомства" был не "Эльфрект", как он везде в статье
называется, а Эйхфельдт, Иван Иванович, обер-берггауптман. Он был в полном
смысле ученый немец, флегматик, равнодушный ко всему и к самой жене своей; он
придерживался одного пунша, но и это делал не так, как другие: он любил поймать
кого-нибудь и засесть за столик с поставленным чайником и бутылкой рому [ он
кончил им и жизнь, вступив в состязание с генералом Ферстером на вечере у
генерала князя Пхейзе в Бендерах. Развившаяся водяная в груди скоро свела его в
могилу ]. Я был очень близко знаком с ним, а потом и в тесных служебных
отношениях; по в первый раз слышу, что он был страстный охотник до старых монет.
Здесь это передано неправильно; одинаково неверно и то, что Пушкин часто посещал
его.
Я должен сказать о нем еще несколько слов и именно потому, что ниже опять
говорится о нем: "Одна из родственниц Крупянского (урожденная Мило) была за
чиновником горного ведомства, статским советником Эльфректом (то есть
Эйхфельдтом), и слыла красавицей. Пушкин хаживал к ним и некоторое время был
очень любезен с молоденькою женой нумизмата, в которую влюбился и его приятель
Н. С. Алексеев и которая, окружая себя разными родственниками, молдаванами и
греками, желала казаться равнодушной к русской молодежи". Далее следуют стихи,
как бы упрекающие Алексеева в ревности, и т. д. Из выноски видно, что это
выдержки из дневника В. П. Горчакова.
Как ни уважаю я засвидетельствование Владимира Петровича, разделявшего с
Алексеевым дружеские сношения с Пушкиным, но здесь не разделяю сказанного.
Алексеев находился в Кишиневе с 1818 года, и когда я приехал, то уже молва
носилась, что он был поклонником Марьи Егоровны, следовательно, слово влюбился
, сказанное в 1820 году, должно бы быть заменено влюблен , Пушкин был любезен
со всеми хорошенькими, а Эйхфельдт не слыла, а действительно была хороша и
хорошо образованна; муж ее не соответствовал ей ни тем, ни другим; и чуть ли не
Пушкин первый дал этой паре кличку "Земира и Азор", сделавшуюся скоро общей.
Образование Ивана Ивановича Эйхфельдта состояло в тяжелой учености горного дела.
Сколько я понимал Пушкина, то он, зная связи Алексеева, не посягнул бы на его
права.
"..." Начну с чиновного мира, включавшего в себе несколько оригиналов,
которые не могли вначале не поразить Пушкина, перенесшегося из столицы. Но он
скоро постигнул слабые стороны каждого из них и, так сказать, покорил их под
свое влияние. Только с одним из них он имел столкновение, после которого не было
примирения: рассвирепевший противник никогда не мог равнодушно слышать имени
Пушкина (который и не обращал внимания). Это был старший член управления
колониями, статский советник Иван Николаевич Ланов, бывший ординарец Потемкина и
старинный знакомец с Инзовым. О столкновении его с Пушкиным упомянуто в статье
ниже, но без имени. Я опишу это столкновение подробно в числе других, бывших у
Пушкина в Кишиневе "..."
Второй оригинал был статский советник Иван Иванович Комнено, маленький,
худенький, с натянутой кожей на лице (с преглупым выражением); старичок, так же,
как и Ланов, имел шестьдесят пять лет, одинаково служил при Потемкине в
легкоконном полку, но родом молдаванин, из последовавших за Румянцевым и
поселенных на Днепре. Будучи с хорошим состоянием, он женился на дочери
смотрителя Криулянского карантина, пригожей двадцатилетней девушке. Из Кишинева
она поехала для первых родов к матери, не захотела более возвращаться к мужу и
там прижила еще двух сыновей. Муж начал хлопотать о разводе (она, со своей
стороны, предъявила виновность мужа и в исчислении этом включила также и то, что
муж спит в фланелевых подштанниках и т. п.). Когда же она увидела, что дело
клонилось не в ее пользу и что духовное завещание, по которому ей назначалась
знатная часть имущества, уничтожается законом и на место этого завещания сделано
другое, в котором, за отделением половины имения своим родным, другая половина
назначается сыну Ивану (которого только отец признавал своим, а других двух
отвергал), тогда жена, в отмщение мужу за проигрываемое ею дело, формально в
суде объявила, что муж ее не имеет права располагать родовым имением, ибо и
первый ее сын не от него, присовокупив к тому самые скандалезные доказательства.
Бедный старик сделался посмешищем. Пушкин, который так же, как и многие другие,
читал копию с этого объяснения, всякий раз, как встречался с Комнено, очень
серьезно входил в подробности его дела, а этот добродушно всякий раз рассказывал
ему и получал советы. Мне несколько раз случалось быть свидетелем сего и видеть,
как Александр Сергеевич умел сдерживать себя в речах, прикидываться принимающим
участие. Даже физиономия его выражала это; но едва отвертывался, как, под другим
предлогом, разражался хохотом, который слушателями продолжался во все время их
разговора. Он так обворожил старика, что тот, втайне от других, некоторые
частности показывал из подлинных бумаг Пушкину.
Третий субъект был армянин, коллежский советник Артемий Макарович
Худобашев, бывший одесский почтмейстер, но за битву свою с козлом между театром
и балконом, где находилось все семейство графа Ланжерона, оставил эту должность
и перешел на службу в Кишинев. Это был человек лет за пятьдесят, чрезвычайно
маленького роста, как-то переломленный набок, с необыкновенно огромным носом,
гнусивший и бесщадно ломавший любимый им французский язык, страстный охотник
шутить и с большой претензией на остроту и любезность. Не упускал кстати и
некстати приговаривать: "Что за важность, и мой брат Александр Макарыч тоже
автор", и т. п. Пушкин с ним встречался во всех обществах и не иначе говорил с
ним, как по-французски [ в это время приезжал из Баварии армянин Агуб, женатый
на младшей сестре жены Лазарева, дочери Манук-бея. Агуб был гоф-ратом в Баварии;
Худобашев очень тщеславился его знакомством и, говоря о нем по-французски,
называл его "conseiller de couz de Bavars". Пушкину достаточно было, чтобы
всегда начинать в обществе с Худобашевым разговор об Агубе и утверждать, что
русский не иначе должен говорить потому, что королевство это по-русски
называется не Бавиерия "Baviere", а Бавария, и утвердил это мнение в Худобашеве
]. Худобашев был его коньком; Александр Сергеевич при каждой встрече обнимался с
ним и говорил, что когда бывает грустен, то ищет встретиться с Худобашевым,
который всегда "отводит его душу"; Худобашев в "Черной шали" Пушкина принял па
свой счет "армянина". Шутники подтвердили это, и он давал понимать, что он
действительно кого-то отбил у Пушкина. Этот, узнав, не давал ему покоя и, как
только увидит Худобашева (что случалось очень часто), начинал читать "Черную
шаль". Ссора и неудовольствие между ними обыкновенно оканчивались смехом и
примирением, которое завершалось тем, что Пушкин бросал Худобашева на диван и
садился на него верхом (один из любимых тогда приемов Пушкина с некоторыми и
другими), приговаривая: "Не отбивай у меня гречанок!" Это нравилось Худобашеву,
воображавшему, что
он может быть соперником. Худобашев был вырезан на печати верхом на козле с
надписью кругом "Еду не свищу, а наеду не спущу". Я привез одну из трех
печатей в Одессу Пушкину.
Четвертый субъект был надворный советник Константин Петрович Литка. Это
также был маленький человек, лет под сорок, с лицом, часто нарумяненным,
напомаженный, вялый в разговоре, но не лишенный остроумия и большой виртуоз на
фортепиано. На этом основании он приглашен был на квартиру к бояру Рали, или
более известному под названием Земфираки. У него была дочь Мариола,
красивейшая из всех своих кишиневских подруг, о которой скажу далее. Литка играл
с ней на фортепиано и жил во флигеле с тремя ее братьями. Пушкин очень часто
заходил к ним и умел обратить Литку более чем в шута; он обличал его в разных
грехах; сцены бывали тут уморительные, ибо когда Александр Сергеевич
развертывался, то не было уже пределов его шуткам, и, если он замечал только,
что Литка начинает сердиться, примирение следовало такое же, как и с
Худобашевым, а иногда еще и скандалезнее.
Здесь в первый раз услышал я от него четырехстишие, вывезенное из
Петербурга за три года до приезда Вигеля. В стихах этих упоминался Вигель и
Вульф. Пушкин, зная от меня историю Вигеля в Париже, в 1818 году, уверил всех,
что Литка чистый "вигилист".
Из других семейных домов Пушкин часто посещал семейство Рали, где, как
замечено выше, жил Литка. У Рали, или Земфираки, кроме трех сыновей, из коих в
особенности один был очень порядочный молодой человек, было две дочери: одна
Екатерина Захарьевна, лет двадцати двух, была замужем за коллежским советником
Апостолом Константиновичем Стамо, имевшим более пятидесяти лет. Пушкин прозвал
его "bellier conducteur" [ "баран-вожак" ], и действительно, физиономия у него
как-то схожа была с бараньей, но он был человек очень образованный, всегда
щеголевато одетый. Жена его, очень малого роста, с чрезвычайно выразительным
смуглым лицом, очень умная и начитанная и резко отличалась от всех своими
правилами; была очень любезна, говорлива и преимущественно проповедовала
нравственность. Пушкин любил болтать с него, сохраняя приличный разговор, но
называл ее "скучною мадам Жанлис" прозвание, привившееся ей в обществе, чем
она, впрочем, гордилась [ В. П. Горчаков: "У губернатора Катакази была сестра,
девица некоторых лет, некрасивая, но умная и образованная. Ее-то Пушкин называет
"кишиневскою Жанлис", и далее "Будь глупа, да хороша", и все это говорится в
одном шутливом и неизданном стихотворении, написанном Пушкиным в 1821 году "Дай,
Никита, мне одеться" ]. Сестра ее Марья (Мариола) была девушка лет осьмнадцати,
приятельница Пулхерицы, но гораздо красивее последней и лицом, и ростом, и
формами, и к тому двумя или тремя годами моложе [ В. П. Горчаков: "В 1823 году
еще Пушкин не без восторга выражался о Пулхерице, говоря: Что наша деваголубица,
|| Моя Киприда, моя кумир? и проч." ]. Пушкин в особенности любил
танцевать с ней. У Ради танцевали очень редко, но там были чаще музыкальные
вечера. В последний год пребывания Пушкина в Кишиневе она вышла замуж за
капитана Селентинского полка барона Метлеркампфа, впоследствии гусарского
майора, и сделалась очень несчастной "..."
Пушкин любил всех хорошеньких, всех свободных болтуний. Из числа первых
ему нравилась Марья Петровна Шрейбер, семнадцатилетняя дочь председателя
врачебной управы с. с. Петра Ивановича, но она отличалась особенной скромностию,
или, лучше сказать, застенчивостью; ее он видал только в клубах. Она скоро вышла
замуж за адъютанта генерала Желтухина, Сычугова, и уехала в Казань. К числу
вторых принадлежала Виктория Ивановна Вакар, жена подполковника этого имени; она
была дочь вдовы Кешко, богатой помещицы, вышедшей потом замуж за Друганова.
Вакарша была маленького роста, чрезвычайно жива, вообще недурна и
привлекательна, образованная в Одесском пансионе и неразлучная приятельница с
Марьей Егоровной Эйхфельдт. Пушкин находил удовольствие с ней танцевать и вести
нестесняющий разговор. Едва ли он не сошелся с ней и ближе, но, конечно, не
надолго. В этом же роде была очень миленькая девица Аника Сандулаки,
впоследствии замужем за помещиком города Бельцы, Катаржи. Пушкин любил ее за
резвость и, как говорил, за смуглость лица, которому он придавал какое-то
особенное значение. Одна из более его интересовавших была Елена Федоровна
Соловкина, жена полкового командира Охотского полка, урожденная Бем, внука
генерала Катаржи. Она иногда приезжала в Кишинев к сестре своей Марье Федоровне,
жене подполковника Камчатского полка П. С. Лишина. Но все усилия Пушкина, чтобы
познакомиться в доме, были тщетны. (Муж казался из бурбонов. В другом месте
скажу об этом.) Недоумеваю, как при исчислении домов, знакомых Пушкину в
Кишиневе, упоминаются даже и такие, в которых никогда не было приема, как,
например, у Катакази, которого Пушкин мог только встречать в митрополии, в
большие праздники у Инзова, пожалуй, и у Орлова, в особенные торжественные дни в
клубе, но, конечно, не у него самого. Сестра его, Тарсиса, дева лет сорока,
некрасивая, но образованная (вроде урода с претензией) и прозванная "кишиневская
Жанлис", посещала одна Крупянского. Точно так же говорится и о доме Прункула,
также решительно никого и никогда не принимавшего у себя,
кроме обычных визитов в большие годовые праздники; но ни слова не говорится о
двух самых гостеприимных домах, и домах совершенно на европейской ноге и
образованных. Это были два дома князей Кантакузиных "...". Князь Георгий был
женат на княжне Елене Михайловне Горчаковой, сестре нынешнего министра
иностранных дел, женщине замечательного характера, как в другом месте это будет
видно. Дня через три после приезда Пушкина я обедал у князя; зашла речь о
приехавшем поэте. Князь просил меня ввести его в дом, а княгиня присовокупила,
что брат ее тоже лицеист и недавно приезжал к ним па несколько дней. Я обещал
это сделать впоследствии, присовокупив, что сам только вчера у Михаила
Федоровича Орлова поменялся с ним несколькими словами. Но с Пушкиным знакомство
склеивалось скоро, и на другой день, встретив его у Ф. Ф. Орлова, я имел случай
сообщить ему желание княгини Кантакузин. Федор Федорович Орлов вызвался ехать с
нами, и Пушкин сел на его дрожки, через полчаса возвратился во фраке, и мы
отправились. Нас оставили обедать, и князь Георгий, любя покутить, задержал
далеко за полночь. Здесь Пушкин познакомился с братом князя Георгия, Александром
Матвеевичем, начал посещать и его, но реже, нежели князя Георгия, у которого
этикет не столько был соблюдаем, как у первого. Из князей Ипсиланти, Александр,
когда бывал в Кишиневе, посещал князя Георгия чаще, нежели князя Александра, что
впоследствии объяснилось их отъездом в Яссы. Раза два они уезжали вместе в
Скуляны. Князю Инсиланти не было такого предлога, как князю Георгию, у которого
была в Яссах мать. С открытием гетерии оба дома Кантакузиных выехали из
Кишинева: семейство одного в Атаки, другого в Хотин. Мужья увлечены были в
гетерию.
Я умалчиваю здесь о некоторых других домах, в которые Пушкин иногда с
знакомыми являлся, как, например, к Ивану Дмитриевичу Стрижескулу, у которого
чересчур дородная жена Мария Ивановна имела забавные претензии; к мадам Майе,
некогда содержавшей девичий пансион в Одессе, а потом в Кишиневе [ В. П.
Горчаков: "Во время Пушкина М. Майе уже не содержала пансиона, а промышляла, как
говорили, закладами" ]; к Кешко, куда очень часто заходил есть дульчецу, в
особенности когда у ней квартировал В. Ф. Раевский.
Но Пушкину, кажется, по преимуществу нравились собрания и общество
Крупянского и Варфоломея: у первого была на первом плане игра и неотменно с сим
изрядный ужин, а у второго танцы. В обоих этих местах он встречал военных, и в
каждом из этих обществ был у него его интимный: у Крупянского Н. С. Алексеев, у
Варфоломея В. П. Горчаков. Что касается до обедов, то в те дни, когда он не
оставался у Инзова, то, конечно, предпочитал всякому туземному столу обед у
Орлова и у Бологовского и с приятелями в трактире.
Не заключа еще первого и второго отделов кишиневского общества в первую
половину пребывания среди оного Пушкина, нахожу нелишним заметить сказанное на
стр. 1156-й:
"Нередко хаживал он "Пушкин" также обедать к вице-губернатору Крупянскому,
жена которого Екатерина Христофоровна жила и кормила по-русски, что не могло не
нравиться Пушкину, потому что ему надоели плацинды и каймаки других кишиневских
хлебосолов".
Пушкин часто хаживал к Матвею Егоровичу Крупянскому по вечерам, а не
обедать. Если же стол его был лучше других "кишиневских хлебосолов" (у которых,
впрочем, никто не обедывал без особенного зова, и то только изредка у
Варфоломея), то уже, во всяком случае, он был несравненно хуже обеда Орлова,
Бологовского, Инзова, Черемисинова, Кантакузиных, где Пушкину не пришлось бы
скучать за плациндами и каймаками. Пушкин и пользовался этим, но действительно
не для того только, чтобы избегнуть упомянутых блюд, а, как я думаю, потому, что
Пушкин предпочитал всему беседу с людьми, его понимающими. "..."
С открытием гетерии, перед половиной марта 1821 года, из бывшего до того
времени кишиневского общества выбыли два дома Кантакузиных, а равно и все
Ипсилантиевы ушли в Молдавию. Но взамен сего, с половины марта, начался наплыв
буженаров (так называют там выходцев), и наплыв этот более и более усиливался.
"..." Эта новая общественная сфера, казалось мне, пробудила Пушкина; с
одной стороны, она предоставляла более, так сказать, разгулу его живому
характеру, страстно преданному всевозможным наслаждениям, с другой он встречал
в некоторых фанариотах, как, например, в Ризо, в Скине, людей с глубокими,
серьезными познаниями. В особенности ему нравился последний, как потому, что он
был едва ли не вдвое моложе Ризо, так и потому, что он не прочь был иногда
серьезное перемешивать с болтовней, очень нравившейся Пушкину; сверх того, Скина
обладал огромной памятью и мог читать наизусть целые французские поэмы. Однажды,
завернув к Пушкину, я его застал отвечающим Скине на записку, при которой этот
прислал ему "Le мйthamorphoses" d'Apulйе [ "Метаморфозы" Апулея ]. На вопрос
мой, что ему вздумалось читать эту книгу, он отвечал, что давно желал видеть
французский перевод, и потом опять дал мне слово не брать прямо от греков книг [
однажды с кем-то из них в разговоре упомянуто было о каком-то сочинении. Пушкин
просил достать ему. Тот с удивлением спросил его: "Как! вы поэт и не знаете об
этой книге?!" Пушкину показалось это обидно, и он хотел вызвать возразившего на
дуэль. Решено было так: когда книга была ему доставлена, то он, при записке,
возвратил оную, сказав, что эту он знает, и пр. После сего мы и условились: если
что нужно будет, а у меня того не окажется, то я доставать буду на свое имя.
В. П. Горчаков: "И. П., постоянно и явно выражающий свое презрение к
молдаванам, валахам и грекам, из участного самолюбия в ограду Пушкину мог
придумать подобную хитрость, но принять ее к делу Пушкин мог согласиться только
шутя" ]. Во всяком случае, я заметил перемену в Пушкине в эту вторую половину
пребывания его в Кишиневе, как это в замечаниях на третий, военный отдел
кишиневского общества будет разъяснено.
В другом месте говорится о некоторых отдельных женских личностях
кишиневского общества, во вторую половину пребывания Пушкина в этом городе, как,
например, о Марье Балш, о Альбрехтине и пр. Но здесь, в заключение, должно
сказать о пресловутой Калипсе Полихрони. Она бежала из Константинополя вначале в
Одессу и около половины 1821 года поселилась в Кишиневе. Она была чрезвычайно
маленького роста, с едва заметной грудью; длинное сухое лицо всегда, по обычаю
некоторых мест Турции, нарумяненное; огромный нос как бы сверху донизу разделял
ее лицо; густые и длинные волосы, с огромными огненными глазами, которым она еще
более придавала сладострастия употреблением "сурьме". Мать ее, вдова, была очень
бедная женщина, жена логофета, и потерявшая все, что имела, во время бегства;
она нанимала две маленькие комнаты около Мило. В обществах она мало
показывалась, но дома радушно принимала. Пела она на восточный тон, в нос; это
очень забавляло Пушкина, в особенности турецкие сладострастные заунывные песни,
с аккомпанементом глаз, а иногда жестов. Там была еще певица в таком же роде, но
несравненно красивее и моложе, дочь ясского доктора грека Самуркаша, Роксандра.
А. Ф. Вельтман, конечно, ее помнит, и помнит так ему тогда нравившуюся песню
"Прим-амория Дульчеца" и пр. Очень справедливо замечено в статье, что Пушкин не
был влюблен в Калипсу: были экземпляры несравненно лучше, и, как я полагаю, что
ни одна из всех бывших тогда в Кишиневе не могла в нем порождать ничего, более
временного каприза; и если он бредил иногда Соловкиной, то и это, полагаю, не по
чему другому, как потому только, что не успел войти в ее дом, когда она по
временам приезжала из Орхея в Кишинев.
Говоря о Калипсе, нельзя не упомянуть о Ф. Ф. Вигеле, который писал
записки свои "зря". Так, между прочим, говоря, что Пушкин будто бы познакомил
его с Калипсой, утверждает он (часть VI, гл. 10), что Александр Сергеевич одну
из турецких песен, петых Калипсой, переложил на "Черную шаль". Калипса приехала
в Кишинев после гетерии, в половине 1821 года, а "Черная шаль" написана в
октябре 1820 года (это еще более, нежели, как сказано на стр. 50, что Пушкин
переложил с песни какой-то Мариолы). Но для Вигеля это нипочем, точно так, как
он, не довольствуясь тем, что не мог равнодушно видеть Пушкина, трунившего
иногда над ним в глаза, репетируя какие-то стихи, вывезенные им из Петербурга,
где намекается на ""известную слабость"" Филиппа Филипповича, но и в "Записках"
клеймит его вольнодумцем и пр. [ по окончании "Записок" Вигеля я укажу на
множество мест, где он грешит против истины. Его начали уже уличать относительно
Чаадаева, Тургенева и Потемкина, но мне нужно окончание для полного обзора их ]
"..."
Теперь обращаюсь к описанию третьего отдела кишиневского общества. На стр.
1125-й так сказано о нем: "В третьем, самом замечательном для нас, отделе были
люди военные". Назван начальник 126-й дивизии генерал-майор М. Ф. Орлов и
бригадный командир генерал-майор Павел Сергеевич Пущин, к которому, между
прочим, приложено "и почитавшийся масоном". Он действительно был масон и имел
самую неприятную по сему случаю историю в Кишиневе, много ему повредившую [
масонская ложа была устроена в доме Кацики, занимаемом дивизионным доктором
Шулером (родом из Эльзаса, взятым в плен в 1812 году на Березине из младших
хирургов одного конного французского полка). Он или Пущин был главным мастером,
не знаю. В число привлеченных выходцев-простаков был один болгарский архимандрит
Ефрем. Дом Кацика находился в нижней части города, недалеко от старого собора,
на площади, где всегда толпилось много болгар и арнаутов, обративших внимание на
то, что архимандрит, въехав на двор, огражденный решеткой, отправил свою коляску
домой, что сделали и некоторые другие, вопреки существовавшего обычая. Это
привлекло любопытных к решетке тем более, что в народе прошла молва, что в доме
этом происходит "судилище диавольское". Когда же увидели, что дв
...Поділитися у соцмережах
