Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...племянником.
Таушев указал Пушкину на одно сладострастное выражение, которое, по его
мнению, также оригинально, а именно, сколько помню, следующее:
Встречал ли девы молодой
Любовь во взорах сквозь ресницы?
В усталом сне ее с тобой
Встречал ли первый луч денницы?
Пушкин находил, что выражение "в усталом сне" "хорошо, очень хорошо! но
стихи не хороши, а притом это не ново", и вдруг начал бороться с Таушевым.
Потом, обратясь ко мне, сказал: "А хорошо бы довести Соловкину до такой
усталости", схватил Таушева под руку, надел на него фуражку и ушел. На другой
день Таушев сказывал мне, что Пушкин ему говорил, что мысль первых стихов едва
ли Раевский не первый высказал. "Однако, прибавил он, я что-то видел
подобное, не помню только где, а хорошо", и несколько раз повторял помянутый
стих; вторую же мысль он приписывал себе, где-то печатно и гораздо лучше
высказанную.
Когда я приехал с Пушкиным в Аккерман прямо к полковнику Непенину и назвал
своего сопутника, то, после самого радушного приема Пушкину и между тем как этот
последний разговаривал с Кюрто, Непенин спросил меня вполголоса, но так, что
Александр Сергеевич мог услышать: "Что, это тот Пушкин, который написал
Буянова?" На такой вопрос и при тогдашних условиях, нас окружавших, мне не
осталось ничего более отвечать, чтобы скорее прекратить дальнейшие расспросы,
что "это тот самый, но он не любит, чтобы ему говорили об этом". Я боялся, что,
пожалуй, Андрей Григорьевич за столом заведет о том разговор. После обеда, за
который тотчас сели, Пушкин подошел ко мне, как бы оскорбленный вопросом
Непенина, и наградил его многими эпитетами. Тут нельзя было много объясняться с
ним; но когда мы пришли после ужина в назначенную нам комнату, Пушкин возобновил
опять о том же речь, называя Непенина необтесанным, невежей и т. п.,
присовокупив, что Непенин не сообразил даже и лет его с появлением помянутого
рассказа и пр. На вопрос мой, что разве пьеса эта так плоха, что он может за нее
краснеть? "Совсем не плоха, отвечал он, она оригинальна и лучшая из всего
того, что дядя написал". "Так что же; пускай Непенин и думает, что она ваша".
Пушкин показался мне как бы успокоившимся; он сказал только: "Как же, полковник
и еще георгиевский кавалер не мог сообразить моих лет с появлением рассказа!" Мы
легли, продолжая разговаривать о его знакомце Кюрто, которого он так неожиданно
здесь встретил, и он после некоторого молчания возобновил опять разговор о
Непенине и присовокупил, что ему говорили и в Петербурге, что лет через
пятьдесят никто не поверит, чтобы Василий Львович мог быть автором "Опасного
соседа", и стихотворение это припишется ему. Я заметил, что поэтому нечего
сердиться и на Непенина, который прежде пятидесяти лет усвоил уже это мнение.
Пушкин проговорил несколько мест из стихотворения, и мы заснули. Поутру он встал
очень веселым и сердился на Непенина только за то, что он не сообразил его лет.
Дорогой как-то зашла речь
о том, и Александр Сергеевич повторил, что пьеса дяди так хороша и так
отделяется от всего того, что он писал, что никто не отнесет к нему сочинение
оной и пр. Пушкин охотно, как замечено было выше, входил в спор по всем
предметам, но не всегда терпел какие-либо замечания о своих стихах, что
свидетельствуется и на стр. 1134-й рассматриваемой статьи. В. П. Горчаков
говорит, что когда он заметил Пушкину, что в "Черной шали" сказано: "В глазах
потемнело, я весь изнемог", и потом: "Вхожу в отдаленный покой". "Так что ж?
прервал Пушкин с быстротой молнии, вспыхнув сам, как зарница, это не значит,
что я ослеп!" На последующей странице видно то же самодовольствие при объяснении
с Орловым.
Я уже имел случай сказать, что Александр Сергеевич всегда восхищался
подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным
вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало
жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали,
и вдруг часто он задумывался. Не могу судить о степени его славы и поэзии, но
могу утвердительно сказать, что он создан был для поприща военного, и на нем,
конечно, он был бы лицом замечательным; но, с другой стороны, едва ли к нему не
подходят слова императрицы Екатерины II, сказавшей, что она "в самом младшем
чине пала бы в первом же сражении на поле славы" [ было до исправления
Бартеневым: "не дожила бы до капитанского чина..." ].
Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его; в продолжение нескольких
и многих дней он ни о чем другом не говорил, выпытывая мнения других: что на
чьей сторона более чести, кто оказал более самоотвержения и т. п.? Он
предпочитал поступок И. Н. Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего
начальника главного штаба, фаворита государя. Мнения были разделены. Я был за
Киселева; мои доводы были недействительными. Н. С. Алексеев разделял также мое
мнение, но Пушкин остался при своем, приписывая Алексееву пристрастие к
Киселеву, с домом которого он был близок. Пушкин не переносил, как он говорил,
"оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного", и
пророчил Алексееву разочарование в своем идоле, что действительно этот, в полном
смысле достойный человек, через тридцать лет и испытал. В сороковых (и в 1851-м)
годах, видевшись почти ежедневно с Алексеевым, когда он после последней поездки
своей в Саратовскую губернию, по частному делу Киселева, оконченному самым
удовлетворительным образом, не видя поощрения ни по служебным понятиям, ни за
оказываемые по частным делам удовлетворения, вынужден был оставить службу при
Киселеве и искать другого ведомства, он как-то в разговоре со мной, с горькой
улыбкой, припомнил прорицание Пушкина.
В заключение не лишним считаю сказать, что дуэли особенно занимали
Пушкина. "..."
Стр. 1157-я. Действительно, Пушкин имел особенный дар юмористически
изображать физиономии и вообще всю фигуру. В. П. Горчаков, передавая это
относительно Крупянской, попеременно переходящей в Пушкина и обратно, должен
помнить, что Александр Сергеевич на ломберном столе мелом, а иногда и особо
карандашом, изображал сестру Катакази, Тарсису Мадонной и на руках у ней
младенцам генерала Шульмана, с оригинальной большой головой, в больших очках, с
поднятыми руками, и пр. Пушкин это делал вдруг с поразительно-уморительным
сходством [ В. П. Горчаков: "Это действительно так. При этом не лишнее сказать,
что в сочинении подобного рисунка Пушкин поступал пророчески; тогда еще никому
на мысль не приходило рисовать фигуры с головой обыкновенной величины, а
остальные части двойного размера, что впоследствии до нашего времени сделалось
обыкновенным. Сказав о рисовании, необходимо заметить, что Пушкин имел очевидную
способность к рисованию. У меня еще на памяти мне сделанный им рисунок его
собственной личности. Он нарисован карандашом во весь рост, в сюртуке, без
шляпы, словом, точно такой, каким изображен в статуэтках, появившихся вскоре
после его кончины. Это замечательно" ]. "..."
В самом начале 1824 года, проезжая в Одессу, как обыкновенно, я заезжал к
бендерскому полицеймейстеру, майору А. И. Бароцци, и там ожидал, пока приведут с
почты переменных лошадей. В этот раз я застал у него человек пять поселян (все
малороссы), по разбирательству какого-то дела. На одного из них Бароцци мне
указал, что он помнит Карла XII. На вид Никола Искра имел лет шестьдесят,
высокого роста, стан прямой, вообще сухощав, с густыми на голове и на груди (по
обычаю, в том крае у малороссов ворот у рубашки не застегивается) волосами,
желтовато-седыми, зубы целы. Я знал, что такое открытие будет находкой для графа
Воронцова, который за год перед тем (в августе) ездил из Бендер на место, где
была Варница, но мы тогда ничего не нашли; не менее того мне, занимавшемуся
местной статистикой, поручил он обозреть подробно место, описать его и
командировал ко мне чиновника Келлера (сына директора минц-кабинета при
Эрмитаже), как хорошего рисовальщика, для снятия всевозможных видов с развалин
Варницы и пр. Все это побудило меня порасспросить Искру подробнее, и я
удостоверился, что действительно он помнит событие, которое было почти за 115
лет пред тем. И каких лет он мог быть тогда сам? Положительно лет себе Искра
определить не мог, но говорил, что он тогда был уже "добрым хлопцем", так что
мать его, жившая на хуторе за восемь верст, где и поныне он живет, ежедневно
посылала его на тележке в Варницкий лагерь с творогом, молоком, маслом и яйцами
и что после того, как татары разорили лагерь шведов, па другой год он женился.
Из сего надо было заключить, что Искре было около ста тридцати пяти лет. Он
описывал короля (Карла XII), которого видел почти каждый раз и впервые принял
его даже и не за офицера, а за слугу, потому что он, выйдя из занимаемого им
домика, каждое яйцо брал в руку, взвешивал его и смотрел через оное на солнце.
Граф Воронцов был очень рад такому открытию и положил недели через две
отправиться в Бендеры, приказав мне приехать к тому времени в Одессу и, проезжая
через Бендеры, сказать Бароцци, чтоб вызвал к себе Искру, который бы ожидал
нашего приезда. Я пробыл в Одессе только несколько часов и поспешил по некоторым
делам обратно.
Через две недели, к назначенному дню, я выехал из Кишинева, захватив с
собой все сочинения, специально говорящие о пребывании Карла XII около Бендер в
Варнице [ из них в особенности Нордберга, духовника короля, 2 части, в которых
было изображение лагеря и пр. п пр., а равно путешествие Де ла Мотрея, 2 части,
бывшего в этих местах год спустя, с приложением любопытных рисунков. В одном из
этих сочинений я встретил план лагеря на Пруте с названием полков и пр. ].
Оставив все у Бароцци, я поспешил в Одессу. Первые два дня граф не отменял
своего намерения, но на третий отложил поездку на неопределенное время, по
случаю каких-то особенных дел [ в августе того же года, возвращаясь из поездки
по южной части Бессарабии и остановившись на ночлеге у генерала М. И. Понсета, в
Леонтьеве, в 20-ти верстах от Бендер, мы вместе с ним осмотрели место бывшей
Варницы, и граф выдал 25 червонцев Искре ]. Между тем Пушкин проведал о
предначертании графа быть в Бендерах и выпросил позволения сопутствовать ему; но
как решено было, что граф отложил поездку, то убедительно просил меня взять его
с собой на обратном моем пути; граф отпустил его, и дня через два мы
отправились.
Бендеры занимали Пушкина по многим отношениям, и, конечно, Варница была не
на первом плане, хотя он и воображал в окрестностях Бендер найти следы могилы
Мазепы, вполне полагаясь на указания Искры, которые бы он мог ему сделать. Во
время пребывания Александра Сергеевича в Кишиневе в Бендерах совершилось
несколько приключений, которые не могли не сделать сильного впечатления на его
пылкие страсти. Здесь егерский капитан Сазонович был оскоплен и, соделавшись
ярым последователем этой чудовищной секты, увлек в оную юнкера и несколько
солдат (до тридцати!) своей роты. Он был судим и сослан в Соловецкий монастырь [
впоследствии он принес покаяние, и рукопись его высшего интереса, послужила
мне к дальнейшим открытиям и пр., когда я был председателем скопческой комиссии
с 1843 по 1852 г. ]. Другой капитан, Бороздна, в Бендерах же, в
противоположность товарищу своему Сазоновичу, предался содомитству и
распространил оное в своей роте. Он также был судим и подвергся наказанию.
Происшествие это было поводом к известному четырехстишию, экспромтом сказанному
Пушкиным:
Накажи, святой угодник,
Капитана Бороздну,
Разлюбил он, греховодник,
Нашу матушку п...у [ В. П. Горчаков: "Это было в 1822 году составлено
и прочитано на квартире Пущина" ].
Затем самые Бендеры представляли особую характеристику своих жителей.
Независимо от того, что здесь сосредоточивались всевозможные раскольничьи толки
нашего исповедания и еврейского, но и фабрикация фальшивой мелкой монеты и в
особенности турецких пар, выделываемых просто из старых солдатских манерок;
подделка ассигнаций, паспортов и других видов. Чтобы запастись ими, стекались из
отдаленных мест. Замечательнее всего было то, что до вступления на
наместничество графа Воронцова в Бендерах, кроме солдат, никто не умирал с
самого присоединения области, и народонаселение города, или форштата, быстро
усиливалось. Бендерское население не иначе было известно, как под названием
"бессмертного общества". Александр Сергеевич все это слышал, а в последнее время
пребывания его в Бессарабии два происшествия, разъяснившиеся уже тогда, когда он
был в Одессе, своею оригинальностью подстрекнули еще более его любопытство. Он с
нетерпением желал видеть Бендеры и оттуда съездить в Каушаны, где все грезилось
ему, что он найдет какие-либо следы столицы буджацких ханов, не допуская и
мысли, чтобы могло все исчезнуть.
Около четырех часов пополудни мы были уже в Тирасполе и остановились у
брата моего. Несмотря на все желание Пушкина тотчас же ехать в Бендеры, до
которых оставалось десять верст, я не мог сделать того, ибо, по обыкновению,
имел поручение от графа к И. В. Сабанееву. Я приглашал с собой Пушкина, который
переменил уже мнение о Сабанееве, как это скажу в другом месте, но он лепился
почиститься. Это, однако же, не помогло ему: когда Иван Васильевич спросил меня,
где брат? и получил в ответ, что он остался дома с Пушкиным, то тотчас был
послан ординарец за ними. Пушкин не раскаивался в этом посещении, был весел,
разговорчив даже до болтовни и очень понравился Пулхерии Яковлевне, жене
Сабанеева. После ужина, в 11 часов, мы ушли. Простое обращение Сабанеева, его
умный разговор сделали впечатление на Пушкина, и когда мы рассказали ему первый
брак Сабанеева, то он сделался для него, как выразился, "лицом очень
интересным".
На другой день, в восемь часов утра, взяв с собой брата, мы отправились в
Бендеры и через полтора часа были уже у Бароцци. Искра был налицо; для графа
была приготовлена квартира у письмоводителя, о котором скажется далее. Пушкин
неотменно желал, чтобы мы остановились там 2 ему хотелось видеть и узнать
поближе это замечательное лицо. Бароцци не отпускал нас от себя, наконец
согласился и сам пошел указать квартиру. Пушкин и брат отправились в нее, а я в
крепость к коменданту Збиевскому, к которому также имел я от графа поручение.
Хлебосол-старик неотменно хотел, чтобы мы обедали у него; я объяснил ему, что
имею поручение тотчас осмотреть кой-какие места, но, несмотря на все мои
отговорки, должен был обещать быть "на чашку", как старик называл пунш.
Возвратясь, я нашел все готовым, и мы отправились на место бывшей Варницы, взяв
с собой второй том Нордберга и Мотрея, где изображен план лагеря, окопов, фасады
строений, находившихся в Варницком укреплении, и несколько изображений во весь
рост Карла XII. Рассказ Искры о костюме этого короля поразительно был верен с
изображением его в книгах. Не менее изумителен был рассказ его о начертании
окопов, ворот, ведущих в оные, и некоторые неровности в поле соответствовали
местам, где находились бастионы, и т. д.; но не это занимало Пушкина: он
добивался от Искры своими расспросами узнать что-либо о Мазепе, а тот не только
что не мог указать ему желаемую могилу или место, но и объявил, что такого и
имени не слыхал. Пушкин не отставал, толкуя ему, что Мазепа был казачий генерал
и православный, а не бусурман, как шведы, все напрасно. Спрашивал, нет ли еще
таких же стариков, как он, Искра; нет ли старинных церквей поблизости, и получил
в ответ, что старее его нет никого; что церкви еще прежде были "спалены
татарами" и т. п. С недовольным духом Пушкин возвратился с нами к
полицеймейстеру. За обедом все повеселели, и кофе, по предложению Пушкина, пошли
пить к письмоводительше, нашей хозяйке. Около 4-х часов Пушкин сел на
перекладную вместе с квартальным, которого ему дал Бар
оцци, и отправился в Каушаны; ему не терпелось скорей увидеть развалины дворцов
и фонтанов. Часа через два мы с братом отправились к Збиевскому и возвратились в
11 часов; Пушкин только что приехал разочарованный, так же как и в надежде
открыть могилу Мазепы. Вскоре после полуночи я уехал в Кишинев, а Пушкин с
братом моим в Тирасполь, где, переночевав, рано продолжал путь в Одессу.
Теперь скажу о помянутых двух происшествиях, которые долго подавали
Пушкину повод к остротам, иногда довольно резким, что многим из бюрократов, в
обществе которых он был, очень не нравилось. Первое из этих происшествий было
следующее. Губернатор Катакази, по вступлении графа Воронцова в должность, едва
ли не в первый раз обозревал свою область. В Бендерах ему приготовлена была
квартира в доме письмоводителя, ловкого малороссиянина или бог знает его породу.
Жена его, толстая, предупредительная и словоохотливая русская женщина, лет
сорока. Три комнаты, чрезвычайно чистые, по-тамошнему хорошо меблированные, с
увешанными по стенам картинами, чисто вымытыми полами, с бездной канареек и
других певчих птиц в клетках. Едва Катакази приехал, как явился самовар и пр. и
пр. Кроткий, добрый Катакази был как бы очарован гостеприимством. Осмотрев, что
ему было нужно, отобедав у Збиевского, вечером он принимал служащих и, оставшись
один, пустился в разговоры с словоохотливой хозяйкой, передававшей ему все
бендерские новости. Катакази призвал и мужа ее, расспрашивал о делах и получал
самые удовлетворительные ответы, которых ему никак не мог дать Бароцци,
созданный более для монашеской жизни, нежели для полицейской. Катакази узнал от
своего хозяина, что он уже пятнадцать лет письмоводителем, и на вопрос, какого
он чина? удивился, что он не более как мещанин. На другой день, уезжая, он
спросил у Бароцци, доволен ли он письмоводителем, и, получив самый
удовлетворительный ответ, приказал представить его к чину. Представление послано
в областное управление, оттуда поступило к Катакази, от Катакази к Воронцову с
самым одобрительным отзывом, от графа к министру внутренних дел с прибавкой
рекомендации; от министра в герольдию. Герольдия возвратила представление на
том основании, что не был приложен формуляр, ибо письмоводитель занимает штатное
место и утвержден властью полномочного наместника. Представление пошло по тем же
этапам до бендерского полицеймейстера. Формуляр был приложен, и представление
двинулось опять в областное
правление и из оного к Катакази, который, препровождая все это к графу, усилил
еще более ходатайство о награждении "этого примерного человека". От графа к
министру и опять в герольдию. Надо полагать, что канцелярия герольдии была
первым местом, где заглянули в формуляр, в котором значилось, что письмоводитель
этот в 1809 году за участие в конокрадстве наказан был двадцатью пятью ударами
плетей, в стенах, и оставлен на месте жительства под надзором полиции. Пушкин
хотел видеть это лицо, говорить с ним, чтобы потом иногда, кого нужно,
покалывать "усердием" к бюрократизму "...".
Недели через две я должен был опять ехать в Одессу. В Тирасполе узнал, что
Пушкин, возвращаясь из Бендер, после тщетной попытки отыскать могилу Мазепы и
ханские дворцы с фонтанами в Каушанах, хотел продолжать путь ночью, и только
внезапный холодный дождь заставил его отдохнуть, с тем чтобы назавтра выехать со
светом; по трехсуточная усталость и умственное напряжение погрузили его в
крепкий сон. Когда он проснулся, брат мой был уже у Сабанеева и, возвратясь,
нашел Пушкина готовым к отъезду. Но предложение видеться с В. Ф. Раевским, на
что Сабанеев, знавший их близкое знакомство, сам выразил согласие, Пушкин
решительно отвергнул, объявивши, что в этот день, к известному часу, ему
неотменно надо быть в Одессе. По приезде моем в сию последнюю, через полчаса, я
был уже с Пушкиным, потому, как замечено мною выше, всегда останавливался в
клубном доме Отона, где поселился и Александр Сергеевич. На вопрос мой, почему
он не повидался с Раевским, когда ему было предложено самим корпусным
командиром, Пушкин, как мне показалось, будто бы несколько был озадачен моим
вопросом и стал оправдываться тем, что он спешил, и кончил полным признанием,
что в его положении ему нельзя было воспользоваться этим предложением, хотя он
был убежден, что оно сделано было Сабанеевым с искренним желанием доставить ему
и Раевскому удовольствие, но что немец Вахтен не упустил бы сообщить этого
свидания в Тульчин, "а там много усерднейших, которые поспешат сделать то же в
Петербург", и пр. Я переменил разговор, видя, что куплеты "Певца в темнице"
были главной причиной отказа, и находил, что Пушкин поступил благоразумно: ибо
Раевский не воздержался бы от сильных выражений, что, при коменданте или при
дежурном, было бы очень неловко, и, как заключил я во время разговора, Александр
Сергеевич принимал это в соображение. "Жаль нашего Спартанца", не раз вздыхая
говорил он.
В этот день мне случилось в первый раз обедать с Пушкиным у графа. Он
сидел довольно далеко от меня и через стол часто переговаривался с Ольгой
Станиславовной Нарышкиной (урожденной графинею Потоцкой, сестрой С. С.
Киселевой); но разговор почему-то вовсе не одушевлялся. Графиня Воронцова и
Башмакова (Варвара Аркадьевна, урожденная княжна Суворова) иногда вмешивались в
разговор двумя-тремя словами. Пушкин был чрезвычайно сдержан и в мрачном
настроении духа. Вставши из-за стола, мы с ним столкнулись, когда он отыскивал,
между многими, свою шляпу, и на вопрос мой куда? "Отдохнуть! отвечал он
мне, присовокупив: Это не обеды Бологовского, Орлова и даже..." не окончил,
вышел, сказав, что когда я приеду, то дал бы знать. В эту ночь я должен был
возвратиться в Кишинев, чтобы через несколько дней опять приехать в Одессу.
Получив от графа еще кой-какие поручения, я объездил некоторых лиц, что было
необходимо по службе; в восемь часов возвратился домой и, проходя мимо номера
Пушкина, зашел к нему. Я застал его в самом веселом расположении духа, без
сюртука, сидящим на коленях у мавра Али. Этот мавр, родом из Туниса, был
капитаном, то есть шкипером коммерческого или своего судна, человек очень
веселого характера, лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с лицом
загорелым и несколько рябоватым, но очень приятной физиономии. Али очень полюбил
Пушкина, который не иначе называл его, как корсаром. Али говорил несколько пофранцузски
и очень хорошо по-итальянски. Мой приход не переменил их положения;
Пушкин мне рекомендовал его, присовокупив, что "у меня лежит к нему душа: кто
знает, может быть, мой дед с его предком были близкой родней". И вслед за сим
начал его щекотать, чего мавр не выносил, а это забавляло Пушкина. Я пригласил
его к себе пить чай, сказав, что, по обыкновению, оба Сафоновы, Лекс и еще коекто
обещали проводить меня. Пушкин принял это с большим удовольствием,
присовокупив, что это напомнит ему Кишинев, и вызвался привести с собой Али; я
очень был рад, ибо любил этого рода людей. Лекс уже зна
л Али, бывавшего в канцелярии гр. Воронцова по какому-то делу. Господствующий
разговор был о Кишиневе, где переменялось все; Александр Сергеевич находил, что
положение его во всех отношениях было гораздо выносимее там, нежели в Одессе, и
несколько раз принимался щекотать Али, говоря, что он составляет здесь для него
единственное наслаждение. После веселого ужина я отправился, дав всем слово
приехать к приближающейся масленице.
Дней через десять, в десять часов утра, я приехал опять в Одессу, вместе с
Н. С. Алексеевым, и тотчас послал дать знать Пушкину. Человек возвратился с
известием, что он еще спит, что пришел домой в пять часов утра из маскарада.
Отправившись к графу и к некоторым еще другим лицам, я узнал, что маскарад был у
графа. В час мы нашли Пушкина еще в кровати, с поджатыми, по обыкновению, ногами
и что-то пишущим. Он был очень не в духе от бывшего маскарада; рассказал
некоторые эпизоды и в особенности был раздражен на (тогда коллежского асессора)
барона Брунова (ныне нашего посла в Лондоне) и на улыбку довольствия графа. Так
как первым условием маскарада было костюмироваться (Пушкин был в домино с
маской), то Брунов костюмировался валетом червей и сплошь обшил себя червонными
валетами. Подойдя к графу и к графине и подавая какие-то стихи на французском
языке, он сказал что-то вроде, что: "Le valet de coeur fait hommageau roi des
coeurs" [ валет червей преподносит в дар королю сердец ]. Пушкин не переваривал
этих слов. "Милорд (так иногда он называл графа) и чета его приняли это с
большим удовольствием", и вдруг расхохотался и, обняв Алексеева, продолжал: "А
вот кто потешил меня так это Иван Васильевич" (Сабанеев), и рассказал нам, что
граф и графиня неотступно просили Сабанеева тоже быть в каком-либо костюме. Как
ни отговаривался Иван Васильевич и ни ссылался на свою фигуру, но должен был
наконец обещать и сдержал свое слово "как подобает русскому", прибавил
Пушкин. Генерал Сабанеев надел фрак, в котором фигура его, вообще взятая, не
могла не быть смешной. Это было еще ничего, но он на шею и на фрак нацепил все
имевшиеся у него иностранные ордена (а их было много, ибо, будучи начальником
главного штаба главной армии в 1813 и 1814 годах, он получил оные от всех
союзников и по нескольку) и ни одного русского. Пушкин был в восторге, что
Сабанеев употребил иностранные ордена как маскарадный костюм. Восторг этот
разделяли, однако же, не все, а иностранные консулы думали даже видеть в этом
недобр
ожелательное намерение и как бы желание оскорбить значение их орденов в глазах
русских [ надо полагать, что это так и было передано в Петербург, ибо Иван
Васильевич получил от князя П. М. Волконского сообщение, что государю такое
костюмирование не было приятно ].
В эту мою поездку в Одессу, где пробыл я неделю, я начал замечать, но
безотчетно, что Пушкин был недоволен своим пребыванием относительно общества, в
котором он, как говорятся, более или менее вращался. Находясь в Одессе, я не
проникал в эти причины, хотя очень часто с ним и еще с двумя-тремя делали
экскурсии, где, как говорится, все распоясывались.
...Поділитися у соцмережах
