Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...Я замечал какой-то abandon [
отчужденность ] в Пушкине, но не искал проникать в его задушевное и оставлял,
так сказать, без особенного внимания. В дороге, в обратный путь в Кишинев, мы
разговорились с Алексеевым и начали находить в Пушкине большую перемену, даже в
суждениях. По некоторым вырывавшимся у него словам Алексеев, бывший к нему ближе
и интимнее, нежели я, думал видеть в нем как будто бы какое-то ожесточение.
В Одессе было общество, которое могло занимать Пушкина во всех отношениях.
Не говоря о высших кругах, как, например, в домах гр. Воронцова, Л. А.
Нарышкина, Башмакова, кишиневского его знакомца П. С. Пущина (женившегося в
Одессе на дочери полковника Бриммера, сестре жены графа Ланжерона) и некоторых
других. Но я понимал, по крайней мере, по собственному образу мыслей, что такой
круг не мог удовлетворять Пушкина; ему, по природе его, нужно было разнообразие
с разительными противоположностями, как встречал он их в продолжение почти
трехлетнего пребывания своего в Кишиневе. Он отвык и, как говорил, никогда и не
любил аристократических, семейных, этикетных обществ, существовавших в
вышеназванных домах, а от них перешедших в салоны и к некоторым более
значительным негоциантам. Но вместе с тем мне казалось странным, что он не то
чтобы избегал безусловно, но и не искал быть в кругу лиц, шедших тем же
литературным путем, как и он. Из них сослуживцами ему были А. И. Левшин и В. И.
Туманский; первого находил он слишком серьезным прозаиком, с другим он был
ближе, но не так и не в тех отношениях, в каких он был в Кишиневе с В. Ф.
Раевским и В. П. Горчаковым. Во время пребывания Пушкина в Одессе в почтамте
служил молодой человек, очень образованный, кажется, Подолинский, коего мелкие
стихотворения печатались в журналах. Пушкин встречался с ним, но не знаю, какого
он был мнения о его таланте; знаю только, что не искал с ним сблизиться. Он без
видимой охоты посещал и литературные вечера Варвары Дмитриевны Казначеевой,
урожденной княжны Волконской, очень умной, любезной и начитанной женщины,
страстной любительницы литературы. Радушное гостеприимство мужа ее, Александра
Ивановича, тогда правителя канцелярии графа Воронцова, не привязывало Пушкина.
Тут он встречал также жену капитана над одесским портом, госпожу Зонтаг,
родственницу Жуковского. По приглашению ее бывать и у ней, он ограничивался
редкими визитами. Помню очень хорошо, как Пушкин издевался над Туманским за
чтение в этом собрании Фауста и пр. Приезды А. Н. Раевск
ого развлекали Пушкина, как будто оживляли его, точно так же, как когда
встречался он с кем-либо из кишиневских. Тогда расспросам не было конца; обед,
ужин, завтрак с старыми знакомцами оживляли его, и действительно, повторяю, что,
сравнительно с Одессой, Кишинев как нельзя более соответствовал характеру
Пушкина. В Одессе, независимо от встреч с знакомыми бессарабцами, театр иногда
служил развлечением. Из всех домов, посещаемых Пушкиным в Одессе, особенно любил
он обедать у негоцианта Сикара, некогда французского консула, одного из
старейших жителей Одессы [ с Сикаром Пушкин познакомился, или, лучше сказать,
только раза два виделся, в Кишиневе, в 1821 г., когда первый приезжал покупать в
Бессарабии имение. Сикар особенно полюбил Александра Сергеевича. Этот почтенный
негоциант погиб безвестно; по заключении Адрианопольского мира он сел на корабль
и отправился в Константинополь. Корабль погиб, где и как не узнано; младший
брат его остался в Одессе ] и автора брошюры на французском языке о торговле в
Одессе. Пять-шесть обедов в год, им даваемых, не иначе как званых и
немноголюдных (не более как двадцати четырех человек, без женщин) действительно
были замечательны отсутствием всякого этикета, при высшей сервировке стола.
Пушкин был всегда приглашаем, и здесь я его находил, как говорится, совершенно в
своей тарелке, дающим иногда волю болтовне, которая любезно принималась
собеседниками. Так, однажды кто-то за столом рассказывал подробности бывшей
охоты, и в одном случае был упомянут некто Том, относительно встречи с волком,
от которого он отделался проявлением присутствия духа. Пушкин, которого всякий
подобный случай особенно занимал, спросил: "который Том 1-й, 2-й или 3-й?"
Один из присутствовавших, почтенной наружности пожилой человек, очень любезно
ответил: "Это был 3-й Том". Ответ этот вызвал общий смех, к которому
присоединился и Пушкин. Том был австрийский консул в Одессе и старожил города,
человек, уважаемый всеми и гостеприимный. У него было два сына, почти одинаковых
лет с Пушкиным, с
которыми он иногда встречался у Отона, в театральном фойе, и в общем разговоре
обменивался словами; но отца их он никогда не видел до вышеприведенного ответа.
Узнав после стола об имени отвечавшего, Пушкин подошел к нему с извинением, и
впоследствии он не раз был приглашаем стариком на дачу, кажется, около Дольника.
До отъезда Пушкина я был еще раза три в Одессе и каждый раз находил его
более и более недовольным; та веселость, которая одушевляла его в Кишиневе,
проявлялась только тогда, когда он находился с мавром Али. Мрачное настроение
духа Александра Сергеевича породило много эпиграмм, из которых едва ли не
большая часть была им только сказана, но попала на бумагу и сделалась известной.
Эпиграммы эти касались многих и из канцелярии графа, так, например, про
начальника отделения Артемьева особенно отличалась от других своими
убийственными, но верными выражениями. Стихи его на некоторых дам, бывших на
бале у графа, своим содержанием раздражили всех [ все дамы описаны в том же
роде, как, например: Мадам Ризнич с римским носом,|| С русской ж"..." Рено и т.
д. Ризнич один из первых негоциантов, особенно ласкаемый графом, но смерти здесь
упоминаемой жены своей скоро женился на дочери Швейковского из Киева (на другой
сестре впоследствии женился граф Потоцкий, тульчинский, и она-то была причиной
его погибели). Старик Рено, во втором браке с молодой француженкой, очень
дородной, о которой Пушкин и говорит. Сын Рено, Осип, в штате графа, был тогда
директором театра. Все это было близко и к графу и к графине, которая также не
была пощажена ]. Начались сплетни, интриги, которые еще более раздражали
Пушкина. Говорили, что будто бы граф, через кого-то, изъявил Пушкину свое
неудовольствие и что это было поводом известных стихов к портрету [ я не мог
отыскать их у себя: вероятно, кому-нибудь были отданы и не возвращены. Полагаю,
что они есть у В. П. Горчакова. Сколько помню, в них находились следующие
выражения: "Полу-милорд, полу-герой, полу-купец, полу-подлец, и есть надежда,
что будет полным наконец". Кажется, было еще что-то, не помню, как все это было
расположено, но помню положительно, что начиналось: "полу-милорд" и оканчивалось
"и будет полным наконец". Пушкин заверял меня, что стихи эти написаны не были,
но как-то раза два или три им были повторены и так попали на бумагу.
В. П. Горчаков: "Не самолюбие, которое нельзя же смешивать с чувством
собственного достоинства, с первого дня представления Пушкина гр. Воронцову уже
поселило в Пушкине нерасположение к графу, а далее совокупность различных
выходок графа, наведенного другими врагами Пушкина, зажгли эту яркую надпись к
портрету подробности этих отношений есть в дневнике моем" ].
Услужливость некоторых тотчас же распространила их. Не нужно было искать,
к чьему портрету они метили. Граф не показал вида какого-либо негодования: попрежнему
приглашал Пушкина к обеду, по-прежнему обменивался с ним несколькими
словами.
Но не то Александр Сергеевич думал видеть в графине, заметно сделавшейся
холоднее, и, конечно, Пушкин опять-таки имел неосторожность при
недоброжелательных ему лицах сказать, что холодность эта происходит "не за
подпись к портрету, а за стихи на бал" и пр.
Чрез несколько времени получены были из разных мест известия о появлении
саранчи, выходившей уже из зимних квартир своих, на иных местах еще ползающей,
на других перешедшей в период скачки. Несмотря па меры, принятые местными
губернаторами, граф послал и от себя несколько военных и гражданских чиновников
(от полковника до губернского секретаря); в числе их был назначен и Пушкин,
положительно с целью, чтобы, по окончании командировки, иметь повод сделать о
нем представление к какой-либо награде. Но Пушкин, с настроением своего духа,
принял это за оскорбление, за месть и т. д. Нашлись люди, которые, вместо
успокоения его раздражительности, старались еще более усилить оную, или
молчанием, когда он кричал во всеуслышанье, или даже подтакиванием, и
последствием этого было известное письмо его па французском языке к графу, в
сильных и можно сказать неуместных выражениях. Я вполне убежден, что если бы
в это время был Н. С. Алексеев, и даже я, то Пушкин не поступил бы так, как он
это сделал; он не был чужд гласу благоразумия. Граф сделал сношение с
Петербургом, в самых легких выражениях, и Пушкину назначено пребывание в имении
в Псковской губернии. Я смотрю, с своей точки зрения, на этот отъезд Пушкина как
на событие, самое счастливое в его жизни: ибо, вслед за его выездом, поселился в
Одессе князь С. Г. Волконский, женившийся на Раевской; приехали оба графа
Булгари, Поджио и другие; из Петербурга из гвардейского генерального штаба шт.-
к. Корнилович делегатом Северного общества; из армии являлись: генерал-интендант
Юшневский, полковники Пестель, Абрамов, Бурцов и пр. и пр. Все это помещало
князя Волковского (как это видно из Донесения следственной комиссии), и Пушкин,
с мрачно-ожесточенным духом, легко мог быть свидетелем бредней, обуревающиx
наших строителей государства, и невинно сделаться жертвой, как я заметил это в
другом уже месте.
Пушкин до упомянутого выше провозглашения неловкого "здоровья" предпочитал
обедывать у Дмитрия Николаевича Бологовского [ и после этого "здоровья" он,
хотя и реже, но продолжал бывать, но уж с обеих сторон была видимая сдержанность
], который охотно соединял у себя попеременно все оттенки кишиневского общества.
Здесь разговор был самый игривый, ум и опытность самого хозяина придавали еще
более интереса. В числе лиц, иногда приглашавшихся к генералу, были два брата
Дино и Янко, то есть Дмитрий и Иван Яковлевич Руссо, которых Пушкин встречал у
Крупянского, у Земфираки, или Стамо, и редко у меня, в особенности Дмитрия,
более жившего в поместье. Эти два оригинальные лица попали в мой дневник, а
потому я сокращенно выберу из него только то, что может касаться Пушкина.
Оба брата, довольно с хорошим состоянием, были совершенно противоположных
свойств по образованию и наружности, не менее того в высшей степени оригиналы
каждый в своем роде. Старший, Дмитрий Яковлевич (женатый), постоянно жил в
деревне и зимой только являлся в Кишинев; носил вначале молдавское платье и,
переодевшись в европейское, не оставлял некоторых принадлежностей первого. Знал
один свой природный язык, худо по-гречески, а еще хуже по-русски, а в обращении
был медведем. В 1818 году государь посетил Бессарабию; в одном из цынутов
(уездов) Дмитрий Руссо был исправником. С ночлега, где государь останавливался
на ночь, кухня была отправлена вперед, в место, назначенное для обеда. Так как
пункт этот находился в цынуте Дмитрия Руссо, то наместник А. Н. Бахметев,
сопровождавший государя, приказал исправнику ехать туда, чтобы облегчить
доставку необходимого. Руссо прискакал и нашел, что все уже в деле, но, с ужасом
заметив, что дрова употреблены обыкновенные, пришел в отчаянье и, рассвирепев на
находившегося тут заседателя, перебил каларашей и тотчас послал людей за
несколько сажен, к речке, где приготовлен был дубовый лес, уже обделанный в
разные формы для строящейся мельницы; немедленно перекололи колеса, клинья и т.
п. Сам исправник, подавая пример каларашам, вытаскивал из печей горящие дрова и
замещал их принесенными, повторяя, что "как можно было допустить употреблять для
императора дрова, которые употребляет каждый царап (мужик)", и вменял подвиг
свой в большую себе честь. Он получил потом чин коллежского асессора [ В. П.
Горчаков: "Полно, не на кизяке ли готовили, тогда подобная заботливость стоит
награды, ибо иначе бы, пожалуй, новый властелин остался бы без обеда..." ].
Помню очень хорошо, что Пушкин, вполне сознавая неловкость Руссо, вместе с тем
соглашался, что вновь завоеванные народы должны благоговеть каждый по своему
разуму перед царем, и пр.
Младший брат Дмитрия, Янко Руссо (Иван Яковлевич), провел пятнадцать лет
за границей, преимущественно в Париже, очень хорошо говорил по-французски и
одинаково, как и брат его, был прост в своем роде. Бессарабцы смотрели на него
как на чудо, по степени образованности, и гордились им. В то время Париж не был
еще так знаком молдаванам, как это ныне. "..." Иван Яковлевич Руссо был лет
тридцати, довольно тучен, с широким лицом, изображавшим тупость и
самодовольство; одевался не щегольски, но очень опрятно, всегда с тростью, под
предлогом раны в ноге, будто бы полученной им на поединке во Франции. Говор его
был тих, с расстановкой; он вытвердил несколько имен французских авторов и ими
бросал пыль в глаза соотечественников своих, не понимающих по-французски.
Любезничал с женщинами и искал всегда серьезных разговоров: не был застольным
товарищем; в карты не играл и, кроме воды, ничего не пил.
Пушкин чувствовал к нему антипатию, которую скрывать не мог, и полагаю,
что к этой ненависти много содействовало и то, что Руссо не был обычного
направления тогдашней кишиневской молодежи, увивавшейся за Пушкиным [ В. П.
Горчаков: "Да Пушкин не любил заискивания, и в этом отношении у него были
чувства самые тонкие" ]. Александр Сергеевич встречался с ним у Крупянского, у
Стамо, или у Земфираки, редко у меня и иногда у Бологовского, который, как
замечено выше, забавлялся, созывая к себе поочередно обедать по нескольку
оригиналов. Александр Сергеевич не мог переносить равнодушно присутствия Янки
Руссо; самодовольствие этого последнего вызывало первого из себя. Однажды у
Бологовского приглашена была обедать другая серия, в составе которой находился
местный поэт Стамати (о нем скажу после). Без намерения или с намерением шутить
Бологовский за столом начал расточать похвалы Янке Руссо, что очень нравилось
Стамати и его двум-трем тут бывшим соотечественникам, но чего не выносил Пушкин,
хотя и был убежден, что Дмитрий Николаевич шутит и как будто вызывает его
сказать свое мнение; но Пушкин вертелся от нетерпения на стуле; видно было, что
накипь у него усиливалась. Раз Бологовский, обратясь к Стамати, сказал ему, что
он с большим удовольствием прочитал рукопись Янки Руссо о впечатлении, сделанном
на него в первое время приезда в Париж, и о сравнении с венским обществом, и что
тут Бологовский нашел очень много глубокой философии и пр. Бологовский, видимо,
смеялся над этой рукописью, навязываемою нам всем; по Стамати принял это за
чистую монету и с некоторою гордостью самодовольно отвечал: "C'est notre JeanJacques
Rousseau".
Здесь Пушкин не в силах был более удерживать себя; вскочил со стула и
отвечал уже по-русски: "Это правда, что он Иван, что он Яковлевич, что он Руссо,
но не Жан-Жак, а просто рыжий дурак!" (roux sot): он действительно несколько
рыжеват. Эта выходка заставила всех смеяться, что разделял, и, кажется,
искренне, и сам Стамати, который почитал себя классиком и возродителем
молдавской поэзии.
Стамати, как замечено выше, был в числе других иногда приглашаем к обеду
Д. Н. Бологовским. Он и младший брат его служили в Верховном совете. В приезд
свой в Бессарабию П. П. Свиньин, не знаю (ибо было за два года до меня), по
рекомендации или по случаю назначения ему квартиры у Стамати, сблизился с
старшим братом (отец и мать были уже умершими) и выхлопотал у А. Н. Бахметева
разрешение сопутствовать ему (Свиньину) в путешествии по Бессарабии, плодом
которого, между прочим, было определение ссылки Овидия в Аккерман. Говорили, что
будто бы Свиньин уверил Стамати, что он литератор, и поощрил его на этот путь. В
маленьком садике, сзади дома Стамати, поставлена в память Павла Петровича
колонка, на которой красовался гипсовый бюст Анакреона и надпись: "В память П.
П. Свиньину".
Стамати пустился писать с такой смелостью, что начал переводить на
молдавский язык трагедии Вольтера и Расина. Пушкин встречал его в разных домах,
и, несмотря на все усилия Стамати сблизиться с нашим поэтом, этот был равнодушен
к вызовам первого прослушать перевод "Федры", чтобы оценить гармонию молдавского
языка. Пушкин постоянно отклонялся, довольствуясь уже тем, что слышал некоторые
отрывки, повторенные в каком-то обществе и заставившие Пушкина помирать со смеху
[ однажды, когда мы проходили мимо дома Стамати, этот сидел на крыльце;
поклонившись, мы обменялись несколькими словами, не останавливаясь; но спутник
мой пожелал, чтобы я завел его посмотреть Анакреона, поставленного в честь
Свиньину. Я остановился и отнесся с какою-то речью к Стамати, он поспешил
пригласить нас. Мы сели на крыльце же, прохлаждаясь тотчас поданной дульчецей.
Чтобы скорей окончить посещение, я просил Стамати показать Пушкину свой садик с
обелиском, что тотчас и было исполнено. Хозяин был в восхищении от посещения его
Пушкиным и пригласил нас на другой день обедать, но спутник мой под вымышленным
предлогом отложил это до другого раза. На вопрос мой, когда мы от него вышли,
почему он отказался, тем более что Стамати хорошо угощает, Пушкин отвечал: "Что
же толку в том: после обеда он непременно бы перевернул всю внутренность мою
своею "Федрой"; он во что бы то ни стало хочет мне прочитать ее от доски до
доски, а я не выдержал бы, чтобы не расхохотаться, что было бы невежливо у него
в доме. Да и сестра его уж какая микстура!"
Действительно, она была очень невзрачна и с претензиями на ум и
любезность. Пушкин часто встречал ее у Крупянской, с которой она была в дружбе
].
Д. Н. Бологовский, при высшем своем образовании, был не чужд иногда
потешиться кой-какими сценами вроде того, как это было с Дино Руссо; так и здесь
ему хотелось свести Пушкина с Стамати. После обеда он пригласил бессарабского
поэта прочитать свою пиесу, прибавив, что, не зная молдаванского языка, он
желает слышать гармонию стихов и что Пушкин по принадлежности будет судьей.
Чтение при общем молчании началось; но так как длинно было бы читать всю
трагедию, Пушкин предложил избрать какое-либо место, по которому можно будет
судить о языке и всей пиесе, и очень серьезно назвал это место Стамати. Пушкин
сел против Дмитрия Николаевича, и глаза их устремились друг на друга с более или
менее сдержанною улыбкой. Но когда дошло до места, которого Пушкин переварить
никак не мог, то он разразился смехом, за ним другие, а там и Бологовский, хотя
и сдержаннее других; и как бы относя смех свой не к произнесенным словам
читавшего, а более к Пушкину, спрашивая его, что он тут находит смешного?
Смеялся и сам Стамати. "Помилуйте, ваше превосходительство, может быть, это
очень хорошо, очень грамотно, очень верно передано, но какая же гармония в
чифаче Ипполит? и в ответ: бояру! Саракуаль Мурит?" Все, вместе с молдавским
поэтом, смеялись, но Бологовский поддерживал, что особенно неприятного для слуха
он ничего не находит. Это одушевило Стамати, начавшего произносить из перевода
еще кой-какие места. Но Пушкин и слышать не хотел о гармонии языка и, обратясь к
Стамати, сказал ему, что он очень хорошо делает, занимаясь литературой и, в
особенности, не придерживаясь, как это делают теперь запрутские, вводя латинские
и французские слова и вытесняя из языка славянские и пр.; но чтобы о гармонии
для европейского уха не было бы и речи; это все равно, если бы уверяли, что
цыганские хоры лучше хороших европейских оркестров. Пушкин, видимо, разжигался;
казалось, что он уже не мог видеть, что Бологовский, как хозяин и как охотник до
подобных потех, не мог прямо разделять его мнение. Пушкин не понимал, что
уклончивым отзывом Дмитрий Николае
вич вызывал на арену самого Стамати, и начал приводить разные молдаванские
слова, которые для нашего слуха действительно одни как-то дики, другие смешны,
и, наконец, присовокупил: "Да вот как, ваше превосходительство, если бы вам
пришлось отвечать кому-либо на письмо из России, в котором вас спрашивают о
вашем адресе, как поживаете, дорого или дешево жить, какие деньги ходят здесь и
пр., то вам пришлось бы отвечать, что живете вы в Читате-ди-жос, возле Бессерики
Бонавестины; в кассе исправника Еманди; что кила пшеницы стоит здесь 1 махмудье"
и т. п., то есть в Нижнем городе, возле церкви Благовещения, в доме исправника
Еманди; кила (весовая мера) продается за махмудье (золотая монета в общем
обращении тогда 25 левов) и т. п. "Хорошо примут эту гармонию у нас в
России!.." Затем следовали еще несколько примеров, при общем смехе, в котором
принимал немалое участие и сам Стамати, свертывая свою рукопись. Когда
бессарабский поэт ушел, Бологовский взял под руку Пушкина и, ведя его в кабинет,
сказал ему по-французски, чтобы он написал все то, что он сказал, потому что
именно он получил письмо такого содержания из Петербурга от сослуживца своего
Обрезкова и хочет удовлетворить его. Пушкин написал. Посмеявшись еще, разошлись.
Этот эпизод, не знаю почему, попал ко мне в дневник, и здесь я рассказал его
потому более, что из числа аристократических домов Кишинева Пушкин нигде не был
развязнее, как в обществе Бологовского. Только после вышеупомянутого "здоровья"
замечалась какая-то сдержанность, преимущественно в Пушкине, который не раз
раскаивался в наивности своей, по его словам, "связывающей теперь ему язык".
На последних страницах статьи "Пушкин в Южной России", где идет речь об
определении времени и места, откуда Пушкин писал письма, рассказ мне кажется
неясным.
В конце апреля 1823 года, когда не было еще слуха о назначении графа
Воронцова, Пушкин получил позволение от Инзова побывать в Одессе и пробыть,
"может быть", как говорил "с месяц". В это время последовало назначение графа;
начали приезжать из Петербурга вновь назначенные к нему лица, наконец и он сам.
Пушкин возвратился в Кишинев, куда недели через две, на несколько дней, приехал
и граф, но тогда не было еще слышно о перечислении Пушкина в его штат, что
последовало гораздо после, и я говорил уже, что Пушкин окончательно оставил
Кишинев и переехал в Одессу в первые дни июля (прежде 4-го числа) 1823 года
"..."
Ф. Н. ЛУГИНИН
ИЗ "ДНЕВНИКА"
1822
17 мая, середа... Ввечеру был в саду, где ходит несколько офицеров,
молдаваны в высоких круглых шапках (самые богатые и знатные); другие не так
высоких шапках, но все вроде поповских ряс, полукафтанов разного цвета, снизу
коих есть еще узкий кафтан, юбка и панталоны. Дамы одеваются по-европейски;
здесь много греков, сербов, арнаутов, коих одеяние очень красиво. Турков очень
"?" мало, есть сербы. Экипажей в городе видно очень много, все коляски и кареты.
Город велик, но выстроен нехорошо. Улицы тесны, переулков тьма, домов каменных
очень мало, деревянных также, все мазанки по причине недостатку леса. Домы очень
малы и тесны. Кишинев расположен в долине по реке Бык.
Сегодня был я в саду с Метлеркампфом и познакомился там с Пушкиным,
который написал оду...
21 мая воскресенье... Сегодня приехали в Кишинев двое наших, Вельтман и
Горчаков, с которыми я познакомился. Весь день был я скучен.
26 мая пятница... Воротившись домой, было уже темно, и я, раздевшись,
долго читал роман Атала и Шактас, который взял я у Стамати, бывши нынче после
обеда у них.
2 июня пятница ... Вечером зашел ко мне Горчаков. Сидели, разговаривали
и между прочим читали комедию "Не любо, не слушай, а лгать не мешай"...
4 июня, воскресенье. Наконец собрался и я сходить к обедне и был в
здешней Митрополии, где бывает довольно много. Видел там Пушкина...
5 июня, понедельник... Оставшись свободен, пошел я к Метлеркампфу, от
коего узнал, что полковник очень сердит на меня и, по крайней мере, столько же,
как на Полторацких, и что теперь буду ходить я в чертежную; у Метлеркампфа был
Ралли. Разговор начался мундирами, потом судили об дуэлях и, наконец, об войне,
где, по словам капитана, главное иметь должно храбрость, но что она без силы!
Посидев с час, капитан пошел в сад, а я с Ралли отправился к Стамати. Сестры и
меньшего брата не было дома, и я провел часа два, разговаривая со стариками и
еще какою-то дамою-старухою.
Бессарабия и Молдавия ужасно плодородны жители свободны, отчего здесь
пропасть русских, бежавших от господ. Господа имеют здесь только землю, мужики
живут на условии работать несколько времени 25 и 30 дней на господина. В
Молдавии главный город Яссы, в Валахии Бухарест. Господа носят здесь огромные
шапки двух фасонов. Но борода означает здесь чин, штаб-офицеры носят легкие
шубы, меху что на царских мантиях, шлафороки с широкими рукавами, внизу коих
есть это платье. Экипажей хотя здесь много, но особенного вкуса и рода от
московских. Кучера одеваются по-гусарски и ездят более парами. Народ вообще
бород не носит; булгары носят все красные ермолки, панталоны широкие, связанные
внизу так, что заменяют чулок: носят усы. Посидев часу до 1-го у Стамати, пошел
я домой, взяв у них книги Коцебу, Анахарзиса и Овидия "L'art d' aimer" [
"Искусство любви" ].
11 июня, воскресенье, в Кишиневе. Ныне был я опять у обедни в
Митрополии, хотя и застал уже на конце. Там был также полковник наш и я был в
мундире. От обедни зашел я к Метлеркампфу и предложил отдать визит Ралли и
Литке, которые вчера у меня были. Пошли, и я познакомился с этим домом. Старик
Ралли Симфераки старый молдаванский бояр. Дочернего, одна за г-м Стамо, другая,
Мария, еще не замужем, и трое больших сыновей. Я пробыл у них до обеда, но как
впервой неловко было остаться обедать, то я и ушел. Познакомился также с одним
офицером Герасимовским. У Ралли были Пушкин и Катаржи, капитан лейб-драгунский.
Пришед от них, писал журнал и часов в 6 был в саду где нынче было очень
довольно и музыка была. Из знакомых мн
...Поділитися у соцмережах
