Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...нное. Как обыкновенно бывает во всем и
всегда, где нет положительного права, кто переспорит другого или, как говорит
пословица: "Кто раньше встал, палку взял, тот и капрал". Так случилось и с
Пушкиным. На одном из подобных вечеров в Казино Пушкин условился с Полторацким
и другими приятелями начать мазурку; как вдруг никому не знакомый молодой
егерский офицер подполковника Старова полка, не предварив никого из постоянных
посетителей Казино , скомандовал играть кадриль, эту так называемую русскую
кадриль, уже уступавшую в то время право гражданства мазурке и вновь вводимому
контрдансу , или французской кадрили . На эту команду офицера Пушкин по условию
перекомандовал: "Мазурку!" Офицер повторил: "Играй кадриль!" Пушкин, смеясь,
снова повторил: "Мазурку!" и музыканты, несмотря на то что сами были военные,
а Пушкин фрачник, приняли команду Пушкина, потому ли, что он и по их понятиям
был не то что другие фрачники, или потому, что знали его лично, как частого
посетителя: как бы то ни было, а мазурка началась. В этой мазурке офицер не
принял участия. Полковник Старов, несмотря на разность лет сравнительно с
Пушкиным, конечно, был не менее его пылок и
взыскателен, по понятиям того времени, во всем, что касалось хотя бы мнимого
уклонения от уважения к личности, а поэтому и не удивительно, что Старов,
заметив неудачу своего офицера, вспыхнул негодованием против Пушкина и, подозвав
к себе офицера, заметил ему, что он должен требовать от Пушкина объяснения в его
поступке. "Пушкин должен, прибавил Старов, по крайности, извиниться перед
вами; кончится мазурка, и вы непременно переговорите с ним". Неопытного и
застенчивого офицера смутили слова пылкого полковника, и он, краснея и заикаясь,
робко отвечал полковнику: "Да как же-с, полковник, я пойду говорить с ним, я их
совсем не знаю!" "Не знаете, сухо заметил Старов, ну, так и не ходите; я
за вас пойду", прибавил он и с этим словом подошел к Пушкину, только что
кончившему свою фигуру. "Вы сделали невежливость моему офицеру, сказал Старов,
взглянув решительно на Пушкина, так не угодно ли вам извиниться перед ним, или
вы будете иметь лично дело со мною". "В чем извиняться, полковник, отвечал
быстро Пушкин, я не знаю; что же касается до вас, то я к вашим услугам".
"Так до завтра, Александр Сергеевич". "Очень хорошо, полковник". Пожав друг
другу руку, они расстались. Мазурка продолжалась, одна фигура сменяла другую, и
на первую минуту никто даже не воображал о предстоящей опасности двум достойным
членам нашего общества. Все разъехались довольно поздно. Пушкин и полковник
уехали из последних. На другой день утром, в девять часов, дуэль была назначена:
положено стрелять в двух верстах от Кишинева; Пушкин взял к себе в секунданты Н.
С. Алексеева. По дороге они заехали к полковнику Липранди, к которому Пушкин
имел исключительное доверие, особенно в делах этого рода, как к человеку
опытному и, так сказать, весьма бывалому. Липранди встретил Пушкина
поздравлением, что он будет иметь дело с благородным человеком, который за свою
честь умеет постоять и не способен играть честию другого. Подобные замечания о
Старове и мы не раз слыхали, и не от одного Липранди, а от многих, и между
многими можем назвать:
Михаила Федоровича Орлова, Павла Сергеевича Пущина, этих участников в битвах
12-го года и под стенами Парижа, где и С. Н. Старов также участвовал, и со
славою, еще будучи молодым офицером. Мы не имели чести видеть Старова в огне,
потому что сами в то время не служили и не могли служить; но зато впоследствии,
смеем уверить каждого, мы ни разу не слышали, чтоб кто-нибудь упрекнул Старова в
трусости или в чем-либо неблагородном. Имя Семена Никитича Старова всеми его
сослуживцами и знакомыми произносилось с уважением. Расставаясь с Пушкиным,
Липранди выразил опасение, что очень может статься, что на этот день дуэль не
будет кончена. "Это отчего же?" быстро спросил Пушкин. "Да оттого, отвечал
Липранди, что метель будет". Действительно, так и случилось: когда съехались
па место дуэли, метель с сильным ветром мешала прицелу: противники сделали по
выстрелу и оба дали промах; секунданты советовали было отложить дуэль до другого
дня, но противники с равным хладнокровием потребовали повторения; делать было
нечего, пистолеты зарядили снова еще по выстрелу, и снова промах; тогда
секунданты решительно настояли, чтоб дуэль, если не хотят так кончить, была
отложена непременно, и уверяли, что нет уже более зарядов. "Итак, до другого
разу", повторили оба в один голос. "До свидания, Александр Сергеевич!" "До
свидания, полковник!"
На возвратном пути из-за города Пушкин заехал к Алексею Павловичу
Полторацкому и, не застав его дома, оставил ему записку следующего содержания:
Я жив,
Старов
Здоров,
Дуэль не кончен.
В тот же день мы с Полторацким знали все подробности этой дуэли и не могли
не пожалеть о неприятном столкновении людей, любимых и уважаемых нами, которые
ни по чему не могли иметь взаимной ненависти. Да и сама причина размолвки не
была довольно значительна для дуэли. Полторацкому вместе с Алексеевым пришла
мысль помирить врагов, которые по преимуществу должны быть друзьями. И вот через
день эта добрая мысль осуществилась. Примирители распорядились этим делом с
любовью. По их соображениям, им не следовало уговаривать того или другого
явиться для примирения первым; уступчивость этого рода, по свойственному
соперникам самолюбию могла бы помешать делу; чтоб отклонить подобное неудобство,
они избрали для переговоров общественный дом ресторатора Николети, куда мы
нередко собирались обедать и где Пушкин любил играть на бильярде. Без дальнего
вступления со стороны примирителей и недавних врагов примирение совершилось
быстро. "Я вас всегда уважал, полковник, и потому принял ваше предложение",
сказал Пушкин. "И хорошо сделали, Александр Сергеевич, отвечал Старов, этим
вы еще более увеличили мое уважение к вам, и я должен сказать по правде, что вы
так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете". Эти слова искреннего
привета тронули Пушкина, и он кинулся обнимать Старова. Итак, в сущности, все
дело обделалось, как и можно было ожидать от людей истинно благородных и умеющих
уважать друг друга. Но так называемая публика, всегда готовая к превратным
толкам, распустила с чего-то иные слухи: одни утверждали, что Старов просил
извинения; другие то же самое взвалили на Пушкина, а были и такие храбрецы на
словах, постоянно готовые чужими руками жар загребать, которые втихомолку
твердили, что так дуэли не должны кончаться. Но из рассказа нашего ясно,
кажется, видна вся несправедливость подобных толков.
Дня через два после примирения Пушкин как-то зашел к Николети и, по
обыкновению, с кем-то принялся играть на бильярде. В той комнате находилось
несколько человек туземной молодежи, которые, собравшись в кружок, о чем-то
толковали вполголоса, но так, что слова их не могли не доходить до Пушкина. Речь
шла об его дуэли с Старовым. Они превозносили Пушкина и порицали Старова. Пушкин
вспыхнул, бросил кий и прямо и быстро подошел к молодежи. "Господа, сказал он,
как мы кончили с Старовым это наше дело, но я вам объявляю, что если вы
позволите себе охуждать Старова, которого я не могу не уважать, то я приму это
за личную обиду, и каждый из вас будет отвечать мне, как следует!"
Знаменательность слов Пушкина и твердость, с которою были произнесены слова его,
смутили молодежь, еще так недавно получившую в Вене одно легкое наружное
образование и притом нисколько не знакомую с дымом пороха и тяжестью свинца. И
вот молодежь начала извиняться, обещая вполне исполнить его желание. Пушкин
вышел от Николети победителем.
А. М. КАРАТЫГИНА
МОЕ ЗНАКОМСТВО С А. С. ПУШКИНЫМ
I
В 1879 году на страницах "Русской старины" была напечатана эпиграмма,
написанная на меня Александром Сергеевичем Пушкиным в лета нашей с ним юности.
"Все пленяет нас в Эсфири:
Упоительная речь,
Поступь важная в порфире,
Кудри черные до плеч,
Голос нежный, взор любови,
Набеленная рука,
Размалеванные брови
И огромная нога!"
Стихотворениям подобного рода знаменитый наш поэт не только не придавал
никакого значения, но всего чаще, по миновании его безотчетной досады на лиц, не
только совершенно безвинно, но и поделом им уязвленных, спешил залечить укол
своей сатиры каким-нибудь любезным мадригалом или хвалебным дифирамбом. То же
самое было и со стихами, которыми поэт ни за что ни про что ядовито посмеялся
надо мною в роли "Эсфири".
Его "Послание к П. А. Катенину":
"Кто мне пришлет ее портрет,
Черты волшебницы прекрасной?
Талантов обожатель страстный,
Я прежде был ее поэт.
С досады, может быть, неправой,
Когда одна в дыму кадил
Красавица блистала славой,
Я свистом гимны заглушил.
Погибни, злобы миг единый,
Погибни, лиры ложный звук!
Она виновна, милый друг,
Пред Селименой и Моиной.
Так легкомысленной душой,
О боги! смертный вас поносит;
Но вскоре трепетной рукой
Вам жертвы новые приносит, "
должно было изгладить злую эпиграмму из памяти лиц, которым Пушкин читал
ее; меня самое она более смешила, нежели огорчила: и теперь, по прошествии
стольких лет, я не обратила бы особенного внимания на эту эпиграмму, явившуюся в
печати, если бы это появление не было нарушением слова, данного мною Пушкину,
никогда не вспоминать о ней.
На эту строгость в исполнении данного слова мне могут возразить
напоминанием о давности времени... Но Пушкин вне законов давности: бессмертный
в памяти всей России, он должен оставаться чист и безукоризнен в глазах
потомства! Стихи, которых он впоследствии сам стыдился, не должны входить в
собрание его сочинений, как бы мы ни дорожили его памятью... Скажу более: самое
уважение к памяти Пушкина требует умолчания о тех из его мелких стихотворений,
которым он сам не придавал никакой цены.
Как бы то ни было, но эпиграмма на мой третий дебют в роли Эсфири (3
января 1819 года) напечатана в весьма распространенном, уважаемом публикою
издании; перепечатана во всех наших газетах. Эта огласка вызывает меня
припомнить давно минувшее время и на страницах той же уважаемой "Русской
старины" передать небольшой рассказ о моем знакомстве с незабвенным А. С.
Пушкиным.
Готовясь к дебюту под руководством князя Шаховского (о котором так много
любопытных рассказов в "Записках" моего покойного деверя П. А. Каратыгина,
напечатанных в "Русской старине"), я иногда встречала Пушкина у него в доме.
Князь с похвалою отзывался о даровании этого юноши, не особенно красивого собою,
резвого, вертлявого, почти мальчика...
"Сашу Пушкина" он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея
Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого "Саши" наступила пора
обратной рекомендации, и о родителях его говорили: "они отец и мать Пушкина"; их
озарил отблеск славы гениального сына.
Знакомцы князя Шаховского А. С. Грибоедов, П. А. Катенин, А. А. Жандр
ласкали талантливого юношу, но покуда относились к нему как старшие к младшему;
он дорожил их мнением и как бы гордился их приязнью. Понятно, что в их кругу
Пушкин не занимал первого места и почти не имел голоса. Изредка, к слову о
театре и литературе, будущий гений смешил их остроумною шуткой, экспромтом или
справедливым замечанием, обличавшим его тонкий эстетический вкус и далеко не
юношескую наблюдательность.
Встречаясь у князя Шаховского, мы взаимно не обращали друг на друга
особенного внимания; а между тем семейство Пушкиных, жившее тогда в доме рядом с
графинею Екатериною Марковною Ивелич (на Фонтанке, близ Калинкина моста), было
точно так же близко знакомо с нею, как и мы с матушкою.
Пушкины и графиня Ивелич на страстной неделе говели вместе с нами в церкви
театрального училища (на Офицерской улице, близ Большого театра).
Помню, как графиня Екатерина Марковна рассказывала мне, что Саша Пушкин,
видя меня глубоко растроганною за всенощною великой пятницы, при выносе святой
плащаницы, просил сестру свою, Ольгу Сергеевну, напомнить мне, что ему очень
больно видеть мою горесть, тем более что спаситель воскрес; о чем же мне
плакать?
Этой шуткой он, видимо, хотел обратить на себя мое внимание; сам же,
конечно, не мог быть равнодушен к шестнадцатилетней девочке.
Vous aviez seize ans, lorsque je vous ai vue, говорил он мне
впоследствии, pourquoi ne me l'avez vous pas dit? [ Вам было шестнадцать лет,
когда я вас увидел, почему вы мне этого не сказали? ]
Et alors? [ А что бы тогда? ] смеялась я ему.
C'est que j'adore ce bel вge! [ А то, что я обожаю этот прекрасный
возраст! ]
В "Онегине" Пушкин жестоко нападает на альбомы провинциальных барышень и
великосветских барынь:
...Разрозненные томы
Из библиотеки чертей...
но в то время альбом был такой же неизбежной принадлежностью каждой
барышни, как во времена наших бабушек опахала. Я завела себе хорошенький
альбом еще в бытность мою в пансионе. Бережливости ради я обложила его сафьянный
переплет листом чистой бумаги. Впоследствии эту обертку и я сама и мои подруги
испестрили разными росчерками, "пробами пера", карикатурными рожицами.
Раз, бывши в гостях у графини Ивелич, Пушкин увидал мой альбом и принялся
его рассматривать; потом начал приставать к графине, чтобы она тайком от меня
одолжила ему этот альбом на несколько времени, обещая написать в него стихи и
что-нибудь нарисовать...
Графиня уступила его просьбам. Пушкин сдержал свое обещание: исписал
несколько страниц очень милыми стихами и что-то нарисовал.
Грустно мне каяться в моем вандализме: впоследствии я затеряла этот
альбом, не придавая ни стихам, ни рисункам Пушкина никакого значения!.. Так,
увы, в большинстве случаев относятся современники гениальных писателей к их
автографам: не дорожат ими, не сберегают их, тогда как потомство вполне
справедливо считает бесценным малейший лоскут бумаги, к которому прикасалась
рука творца "Руслана", "Онегина", "Кавказского пленника".
Но стихами и рисунками в моем альбоме Пушкин не ограничился. Он имел
терпение скопировать все росчерки и наброски пером на бумажной обложке
переплета: подлинную взял себе, а копиею подменил ее, и так искусно, что мы с
графинею долгое время не замечали этого "подлога".
Зачем вы это сделали? спрашивали мы его.
Старую обложку я оставил себе на память! смеялся милый шалун.
Наконец он познакомился с нами и стал довольно часто посещать нас. Мы с
матушкой от души его полюбили. Угрюмый и молчаливый в многочисленном обществе,
"Саша Пушкин", бывая у нас, смешил своею резвостью и ребяческою шаловливостью.
Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает,
пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моем
вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою...
Да уймешься ли ты, стрекоза! крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна,
перестань, наконец!
Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то
матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: "остричь ему когти", так
называла она его огромные, отпущенные на руках ногти.
Держи его за руку, сказала она мне, взяв ножницы, а я остригу!
Я взяла Пушкина за руку, по он поднял крик на весь дом, начал притворно
всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил пас...
Одним словом, это был сущий ребенок, но истинно благовоспитанный, enfant de
bonne maison.
В 1818 году, после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик.
Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно ее
красило.
Как-то в Большом театре он вошел к нам в ложу. Мы усадили его в полной
уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно. Ничуть не бывало! В
самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им
обмахиваться, как веером. Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на
нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула
соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец кое-как
надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него! Так
он и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пиесы
и игры актеров. Можно ли было сердиться на этого забавника?
Но за что Пушкин мог рассердиться на меня, чтобы после наших добрых
отношений бросить в меня пасквилем? Нет действия без причины, и в данном случае,
как я узнала впоследствии, причиною озлобления Пушкина была нелепая сплетня,
выдуманная на мой счет каким-то "доброжелателем".
Говоря о Пушкине у князя Шаховского, Грибоедов назвал поэта "мартышкой"
(un sapajou). Пушкину перевели, будто бы это прозвище было дано ему мною!
Плохо же он знал меня, если мог поверить, чтобы я позволила себе так дерзко
отозваться о нем, особенно о его наружности; но как быть! Раздраженный,
раздосадованный, не взяв труда доискаться правды, поэт осмеял меня (в 1819 году)
в этом пасквиле.
Катенин и Грибоедов пеняли ему, настаивали на том, чтобы он извинился
передо мною; укоряя его, они говорили, что выходка его тем стыднее, что ее могут
приписать угодливости поэта "Клитемнестре" (так называли они К. С. Семенову).
Пушкин сознался в своей опрометчивости, ругал себя и намеревался ехать ко мне с
повинной... Но тут последовала его высылка из Петербурга, и в течение семи или
восьми лет мы с ним не видались.
Далее я расскажу о нашей встрече после этой долгой разлуки: теперь же, к
слову, припомню о Катерине Семеновне Семеновой.
Никогда, во все продолжение одновременной моей службы с Семеновой, я не
унижала себя завистью и, еще того менее, соперничеством с нею. Одаренная
громадным талантом, но равномерно ему и себялюбивая, Семенова желала
главенствовать на сцене. Желание неисполнимое! Превосходная трагическая актриса,
она была невозможна в высокой комедии и современной драме ( la haute coмйdie et
le drame moderne ), то есть именно в тех ролях, в которых я заслуживала лестное
для меня одобрение публики. Каждому свое! Неподражаемая Федра, Клитемнестра,
Гекуба, Медея, Семенова не могла назваться безукоризненною в ролях Моины,
Химены, Ксении, Антигоны, Ифигении.
П. А. Каратыгин в своих "Записках" рассказывает, как однажды Катерина
Семеновна Семенова и Софья Васильевна Самойлова играли наивных девочек в комедии
И. А. Крылова "Урок дочкам"; в другой раз, по той же шаловливости, Семеновой
вздумалось играть роль субретки Саши в "Воздушных замках" Н. И. Хмельницкого...
Оно, действительно, было очень смешно; но с тем вместе это было глумление самой
актрисы над собственным талантом и над сценическим искусством... Ни за какие
блага в мире я не позволила бы себе, в бытность мою на сцене, играть роль в
каком-нибудь водевиле!
Впоследствии времени, когда Катерина Семеновна, тогда уже княгиня
Гагарина, приезжала в Петербург из Москвы по поводу несчастного семейного
процесса ее дочери, она часто бывала у нас, обедывала и проводила вечера. Мы
вспоминали с нею былое, ее беспричинную вражду, неосновательное подозрение меня
в невозможном соперничестве и от души смеялись...
До самой кончины княгини Гагариной мы были с нею в самых добрых и
приязненных отношениях. Когда она скончалась, мы с мужем провожали ее прах на
Митрофаниевское кладбище и присутствовали на отпевании. Немногие лица из
театрального мира отдали последний долг знаменитой актрисе. При этих проводах я
вспомнила погребение Ивана Афанасьевича Дмитревского (в октябре "1821" года);
тогда представителями драматической труппы точно так же были: В. А. Каратыгин и
я тогда еще Колосова-младшая.
2
Пушкина, после его отъезда на юг России и возвращения из ссылки, я увидела
в 1827 году, когда я была уже замужем за Василием Андреевичем. Это было на Малом
театре (он находился на том самом месте, где теперь Александринский).
В тот вечер играли комедию Мариво "Обман в пользу любви" ("Les fausses
confidences"), в переводе П. А. Катенина. Он привел ко мне в уборную "кающегося
грешника", как называл себя Пушкин.
"Размалеванные брови", напомнила я ему, смеясь.
Полноте, бога ради, перебил он меня, конфузясь и целуя мою руку, кто
старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы
никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве!..
Слово было дано; мы вполне примирились... За "Сашу Пушкина" передо мною
извинился Александр Сергеевич Пушкин слава и гордость родной словесности!
С мужем моим он сблизился в доме покойного князя Владимира Федоровича
Одоевского, где собирались: граф Михаил Юрьевич Виельгорский, Веневитинов, граф
В. А. Соллогуб и многие другие.
Впоследствии времени, уже в начале тридцатых годов, Александр Сергеевич
при И. А. Крылове читал у нас своего "Бориса Годунова". Он очень желал, чтобы мы
с мужем прочитали на театре сцену у фонтана, Димитрия с Мариною. Несмотря,
однако же, на наши многочисленные личные просьбы, гр. А. X. Бенкендорф, с
обычною своею любезностью и извинениями, отказал нам в своем согласии: личность
самозванца была тогда запрещенным плодом на сцене.
После того Пушкин подарил моему мужу, для его бенефиса, своего "Скупого
рыцаря"... Но и эта пьеса не была играна при жизни автора по каким-то цензурным
недоразумениям...
Одним словом, дружественные наши отношения к Пушкину продолжались по самый
день его несчастной кончины. В самую ее минуту я дожидалась в санях у подъезда
квартиры Александра Сергеевича, известясь о его положении: муж мой, выйдя ко мне
с графом Виельгорским и князем Петром Андреевичем Вяземским, сообщил мне тогда
роковую весть, что Пушкина не стало!
По присланному нам приглашению от Наталии Николаевны Пушкиной, мы с мужем
присутствовали при отпевании великого поэта в Конюшенной церкви; мы оплакивали
его, как родного... Да и могло ли быть иначе!
К сожалению, как говорят французы: le sinistre trйbuche quelquefois sur
le ridicule (печальное иногда спотыкается о смешное). Я стояла близ гроба в
группе дам, между которыми находилась добрая, искренно мною уважаемая Елизавета
Михайловна Хитрово. Заливаясь слезами, выражая свое сожаление о кончине Пушкина,
она шепнула мне сквозь слезы, кивнув головою на стоявших у гроба официантов во
фраках, с пучками разноцветных лент на плечах:
Voyez, je vous prie, ces gens: sont-ils insensibles? [ Посмотрите,
прошу вас, на этих людей: не бесчувственны ли они? ] Хоть бы слезинку проронили!
Потом она тронула одного из них за локоть: Что же ты, милый, не плачешь?
Разве тебе не жаль твоего барина?
Официант обернулся и отвечал невозмутимо:
Никак нет-с. Мы, значит, от гробовщика, по наряду.
Плакать мне какая стать:
Ведь я не здешнего прихода!
шепнул нам С. А. Соболевский.
И можно ли требовать слез от наемника? продолжал он, обращаясь к
Елизавете Михайловне. Да и вы сами, быть может, умерите ваши сетования, если я
вам напомню, что покойный отзывался о вас не совсем-то благосклонно...
Что же такое? спросила Елизавета Михайловна.
Но вы не рассердитесь? Оно, конечно, здесь и не место и не время
поминать лихом нашего Пушкина, однако же зачем скрываться. Как-то под веселый
час Александр Сергеевич написал такого рода стишки:
Лиза в городе жила,
С дочкой Долинькой;
Лиза в городе слыла
Лизой голенькой.
Окончания не припомню; знаю только, что в этих стихах, прочитанных
Соболевским, Пушкин довольно зло посмеялся над Елизаветой Михайловной, в
особенности над ее слабостью рядиться не по летам.
При всей своей незлобивости и любви к Пушкину, она, видимо, рассердилась и
во все продолжение церковной службы была угрюма и молчалива.
Эта выходка Соболевского, неуместная и неприличная, тем более со стороны
человека, имевшего притязания быть другом Пушкина, раздосадовала и меня. Не
ручаюсь за подлинность стихов, читанных Соболевским: не были ли они его
собственным произведением, выданным за сочинение Пушкина? По окончании
богослужения я заметила Сергею Александровичу, что эти стихи он мог бы прочитать
при иной обстановке.
Совершенно с вами согласен, отвечал он, но мне надоели стенания и
причитывания Елизаветы Михайловны: вы видели, что после стихов она их
прекратила!
Весьма сожалею, что с воспоминанием о прощании с останками Пушкина у меня
сопряжен этот эпизод со стихами его или Соболевского... Не имею причин
злословить памяти ни того, ни другого; тем не менее факт налицо.
К слову о Пушкине, припомню о его отце, Сергее Львовиче. В одну из моих с
ним встреч он рассказывал мне о своем участии в любительских спектаклях в
Москве. Он отличался во французских пиесах, а Федор Федорович Кокошкин (по его
словам) был его несчастным соперником в русских. Он играл в "Димитрии Донском" и
в "Мизантропе" своего перевода. Шутливые свои рассказы он заключил анекдотом:
Когда хоронили жену Кокошкина (рожденную Архарову) и выносили ее гроб
мимо его кабинета, куда отнесли лишившегося чувств Федора Федоровича, дверь
вдруг отворилась, и на пороге явился он сам, с поднятыми на лоб золотыми очками,
с распущенным галстухом и с носовым платком в приподнятой руке.
Возьми меня с собою! продекламировал он мрачным голосом вслед за
уносимым гробом.
C'etait la sсиne la plus rйussie de toutes celles que je lui ai vu
reprйsenter! [ Это была сцена, наиболее удавшаяся из всех тех, которые я видел
в его исполнении. ] заключил свой рассказ Сергей Львович Пушкин.
Когда я потом рассказывала это Александру Сергеевичу, он заметил, смеясь:
Rivalitй de мйtier! [ Соперничество по ремеслу. ]
Вот все, что сохранилось в моей памяти о Пушкине, вместе с благоговением к
его бессмертному имени.
П. А. КАТЕНИН
ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ
Знакомство мое с Л. С. Пушкиным началось летом в 1817 году. Был я в
театре, Семенова играла какую-то трагедию; кресла мои были с правой стороны во
втором ряду; в антракте увидел я Гнедича, сидящего в третьем ряду несколько
левее середины, и как знакомые люди мы с ним раскланялись издали. Не дожидаясь
маленькой пиесы и проходя мимо меня, остан
...Поділитися у соцмережах
