Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...гнева на 16-ю дивизию,
а отчасти и меры, предпринимаемые против либералистов.
23
Пущин и Пушкин обедали у наместника, и оба за столом шутили. Инзов говорил
мало и, как я мог заметить, принял их с притворною ласкою...
...Генерал Пущин объявил себя несостоятельным к платежу долгов, и пожитки
его продавали сегодня с публичного торга за бесценок [ Пущин вскоре после
продажи вещей своих отправился в Одессу, а оттуда полагает ехать в Париж.
Хорошо, у кого деньги останутся. Можно еще поездить после худой отставки и
потопить свое горе в различных рассеяниях. Пушкин в бытность Орлова и Пущина
почти вовсе не ходил к Инзову. Теперь редкий день у него не обедает. Старик его
ласкает, и я уверен даже, что предпочитает его многим другим, несмотря на то что
Пушкин прежде так пренебрегал им ].
Обедал у наместника полковник артиллерийский Эйсмонт моих лет и обвешан
орденами. Рассказывают, что, будучи при князе Яшвиле, он много выиграл по службе
от чрезвычайного угождения сладострастию сего начальника, который, вместо
наложниц, держал адъютантов. Теперь Эйсмонт смеется над молвою, имеет хороший
чин, знаки отличия и, как слышно, готовится быть зятем князю Суццо. Пушкин и он
спорили за столом на счет рабства наших крестьян. Первый утверждал с
горячностию, что он никогда крепостных за собою людей иметь не будет, потому что
не ручается составить их благополучие, и всякого владеющего крестьянами почитает
бесчестным, исключая отца своего, который хотя честен, но не имеет па этот счет
одинаких с ним правил. Эйсмонт ловил Пушкина на словах, но не мог выдержать с
ним равенства в состязании. Что принадлежит до наместника, то он слушал и
принимался также опровергать его, но слабо и более шутками, нежели доводами
сильными и убедительными. Я не охуждаю с своей стороны таковых диспутов,
соглашусь даже и в том, что многие замечания Пушкина справедливы, да и большая
часть благомыслящих и просвещенных людей молча сознаются, что деспотизм мелких
наших помещиков делает стыд человечеству и законам, но не одобряю привычки
трактовать о таких предметах на русском языке. Пушкин ругает правительство,
помещиков, говорит остро, убедительно, а за стульями слушают и внимают
соблазнительным мыслям и суждениям...
МАИЯ
За столом у наместника Пушкин, составляя, так сказать, душу нашего
собрания, рассказывал по обыкновению разные анекдоты, потом начал рассуждать о
Наполеонове походе, о тогдашних политических переворотах в Европе, и, переходя
от одного обстоятельства к другому, вдруг отпустил нам следующий силлогизм:
"Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский
воюет с народом, Прусский воюет с народом, Гишпанский тоже; нетрудно расчесть,
чья сторона возьмет верх". Глубокое молчание после этих слов. Оно продолжалось
несколько минут, и Инзов перервал его, повернув разговор па другие предметы.
ИЮНЯ
У наместника обедал статский советник Эльфельд, занимающийся здесь
поручениями по горной части. Имея, может быть, достаточные сведения в
собственной своей науке, он хотел отличить себя рассуждениями и о других
предметах, как, например, о торговле нашей с англичанами, о философии нынешнего
века, болтая много, и все утверждал решительно. Пушкин, не уступая также в
способности обнять все и судить обо всем, сразился с ним и довольно основательно
опровергал некоторые его заключения.
ИЮЛЯ
Наместник ездил сегодня на охоту с ружьем и собакою. В отсутствие его
накрыт был стол для домашних. за которым и я обедал с Пушкиным. Сей последний,
видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России.
Охота взяла переводчика Смирнова спорить с ним, и чем более он опровергал его,
тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец полетели
ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты
большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно
нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с
удовольствием затягивал бы петли.
История Пушкина с отставным офицером Рутковским. Офицер этот служил
некогда под начальством Инзова и по приглашению его приехал сюда для определения
к месту. Сегодня за столом зашел между прочим разговор о граде, и Рутковский
утверждал, что он помнит град весом в 3 фунта. Пушкин, злобясь на офицера со
вчерашнего дни, стал смеяться его рассказам, и сей, вышед из терпения, сказал
только: "Если вам верят, почему же вы не хотите верить другим". Этого было
довольно. Лишь только успели встать из-за стола, и наместник вышел в гостиную,
началось объяснение чести. Пушкин назвал офицера подлецом, офицер его
мальчишкой, и оба решились кончить размолвку выстрелами. Офицер пошел с Пушкиным
к нему, и что у них происходило, это им известно. Рутковский рассказал, что на
него бросились с ножом, а Смирнов, что он отвел удар Пушкина; но всего вернее
то, что Рутковский хотел вырвать пистолеты и, вероятно, собирался с помощью
прибежавшего Смирнова попотчевать молодого человека кулаками, а сей тогда уже
принялся за нож. К счастию, ни пуля, ни железо не действовали, и в ту же минуту
дали знать наместнику, который велел Пушкина отвести домой и приставить к дверям
его караул [ Пушкин заслужил большее наказание, но и офицер не совсем прав,
однако ж ему, кажется, и выговора не сделали ]. Сильная гроза ночью.
Пушкин опять выпущен из-под ареста, вероятно, по ходатайству
возвратившегося из Москвы бригадного генерала Болховского. Теперь он, верно,
долго не покажется у наместника.
Н. А. ДУРОВА
ИЗ ПОВЕСТИ "ГОД ЖИЗНИ В ПЕТЕРБУРГЕ"
Прежде, нежели решилась я везти в столицу огромную тетрадь своих записок
на суд и распоряжение Александра Сергеевича Пушкина, в семье моей много было
планов и толкований о том, как это покажется публике, как примут, что скажут?..
Брат мой приходил в восторг от одной мысли, какое действие произведет на публику
раскрытие тайны столь необычайного происшествия, но, видя, что я не разделяю его
уверенности, старался ободрить и вразумить меня примером.
"Вы представьте себе, говорил он, что я, по какому-нибудь случаю,
надел в юности женское платье и оставался в нем несколько лет, живя в кругу дам
и считаясь всеми за даму, не правда ли, что описание такого необыкновенного
случая заинтересовало бы всех, и всякий очень охотно прочитал бы его; всякому
любопытно было бы знать, как я жил, что случалось в этом чуждом для меня мире,
как умел так подделаться к полу, которого роль взял на себя?.. Одним словом,
описание этой шалости, или вынужденного преобразования, разобрали б в один
месяц, сколько б я ни напечатал их... А история вашей жизни должна быть
несравненно занимательнее".
Долго было бы описывать все доводы брата моего, которыми он старался
передать мне свои надежды на успех, и хотя я иногда увлекалась его
красноречивыми описаниями, но чаще недоверие к себе брало верх над всем, что он
ни представлял мне. Я думала, что буду очень смешна, появившись в Петербург с
ничтожными записками для того, чтоб их напечатать.
"Не смею подумать, Александр Сергеевич! писала я к славному поэту. Не
смею подумать представить глазам света картину воинственной жизни моей иначе,
как под покровительством гения вашего".
"Посылаю вам несколько листков моих записок, и если вы найдете, что можно
мне показать их свету, не опасаясь обвинения в дерзкой самонадеянности, то в
таком случае сделайте мне честь напечатать их в вашем "Современнике". Но если
они таковы; какими кажутся мне самой, пришлите их обратно".
Я получила ответ, исполненный вежливости и похвал, и сверх этого
предложение руководствовать в сем случае моею неопытностию. Такая радостная
весть!.. Такое лестнее одобрение от одного из первых поэтов в Европе чуть не
вскружило мне головы! мною овладело такое ж восхищение, какое испытывала еще в
детстве, когда могла бегать в поле без надзора.
Теперь нерешимость моя исчезла, и я так же, как и брат мой, начала
основывать кое-какие надежды на успех моих записок.
"..." На новой квартире своей я живу под облаками; мне достался номер в
четвертом этаже!.. Что подумает Александр Сергеевич, когда увидит, сколько
лестниц надобно будет пройти ему?.. Однако ж нечего делать!.. К лучшим номерам
приступу нет, по крайности для меня, потому что у меня осталось только двести
рублей, а в виду ничего еще покамест; хорошо, если Пушкин отдаст мне мою тысячу
рублей теперь же, а если нет?..
Я написала к Александру Сергеевичу коротенькую записочку, в которой
уведомляла его просто, что я в Петербурге, квартирую вот тут-то.
На другой день, в половине первого часа, карета знаменитого поэта нашего
остановилась у подъезда; я покраснела, представляя себе, как он взносится с
лестницы на лестницу и удивляется, не видя им конца!.. но вот отворилась дверь в
прихожую!.. я жду с любопытством и нетерпением!.. отворяется дверь, и ко мне...
но это еще пока мой Тишка; он говорит мне шепотом и вытянувшись: "Александр
Сергеевич Пушкин!" "Проси!.." Входит Александр Сергеевич!.. к этим словам
прибавить нечего!..
Я не буду повторять тех похвал, какими вежливый писатель и поэт осыпал
слог моих записок, полагая, что в этом случае он говорил тем языком, каким
обыкновенно люди образованные говорят с дамами... Впрочем, любезный гость мой
приходил в приметное замешательство всякой раз, когда я, рассказывая что-нибудь
относящееся ко мне, говорила: "был!... пришел!... пошел!... увидел!..."
Долговременная привычка употреблять "ъ" вместо "а" делала для меня эту перемену
очень обыкновенною, и я продолжала разговаривать, нисколько не затрудняясь своею
ролею, обратившеюся мне уже в природу! Наконец Пушкин поспешил кончить и
посещение и разговор, начинавшийся делаться для него до крайности трудным.
Он взял мою рукопись, говоря, что отдаст ее сейчас переписывать;
поблагодарил меня за честь, которую, говорил он, я делаю ему, избирая его
издателем моих записок, и, оканчивая обязательную речь свою, поцеловал мою
руку!.. Я поспешно выхватила ее, покраснела и уже вовсе не знаю для чего
сказала: "Ах, боже мой! Я так давно отвык от этого!" На лице Александра
Сергеевича не показалось и тени усмешки, но полагаю, что дома он не принуждал
себя и, рассказывая домашним обстоятельства первого свидания со мною, верно,
смеялся от души над этим последним восклицанием.
28-е мая. "Что вы не остановились у меня, Александр Андреевич?
спрашивал меня Пушкин, приехав ко мне на третий день. Вам здесь не так
покойно; не угодно ли занять мою квартиру в городе?.. я теперь живу на даче".
"Много обязан вам, Александр Сергеевич, и очень охотно принимаю ваше
предложение. У вас, верно, есть кто-нибудь при доме?"
"Человек, один только; я теперь заеду туда, прикажу, чтоб приготовили вам
комнаты".
Он уехал, оставя меня очарованною обязательностию его поступков и тою
честию, что буду жить у него, то есть буду избранным гостем славного писателя.
30-го мая. Сегодня принесли мне записку от Александра Сергеевича; он
пишет, что прочитал всю мою рукопись, к этому присоединил множество похвал и
заключил вопросом: переехала ль я на его квартиру, которая готова уж к принятию
меня.
Я послала своего лон-лакея, которого необходимо должна была нанять, потому
что мой Тишка из всякой откомандировки, хотя б она поручалась ему на рассвете,
возвращался непременно по закате солнца; послала узнать, можно ли переехать в
дом, занимаемый Александром Сергеевичем Пушкиным? и получила очень забавный
ответ, что квартира эта не только не в моей власти, но и не во власти самого
Александра Сергеевича; что как он переехал на дачу и за наем расплатился совсем,
то ее отдали уже другому.
Я не знала, что подумать о такой странности, и рассудила, что лучше вовсе
не думать об ней. Отписала к Пушкину о разрушении надежд моих на перемещение;
поблагодарила его за благосклонный отзыв о записках моих и просила его
поправить, где найдет нужным: "Вы, как славный живописец, который двумя или
тремя чертами кисти своей делает из карикатурного изображения небесную красоту,
можете несколькими фразами, несколькими даже словами дать моим запискам ту
занимательность, ту увлекательность, ту чарующую гармонию, по которым ваши
сочинения узнаются среди миллиона других".
Я не льстила, писавши это. Дышу презрением к этому низкому способу
выигрывать расположение людей, и к тому ж я более способна сказать колкость,
нежели лесть, но в отношении к дарованиям славного поэта я точно так думала,
как писала, и всегда считала, что он из скромности только подписывается под
своими стихотворениями, но что они вовсе не имеют в этом надобности, что их
можно узнать и без подписи.
Отправив записку, я отправилась и сама взглянуть на те места, в которых
жила четыре года.
Александр Сергеевич приехал звать меня обедать к себе.
Из уважения к вашим провинциальным обычаям, сказал он, усмехаясь,
мы будем обедать в пять часов.
В пять часов?.. в котором же часу обедаете вы, когда нет надобности
уважать провинциальных привычек?
В седьмом, осьмом, иногда и девятом.
Ужасное искажение времени! никогда б я не мог примениться к нему.
Так кажется; постепенно можно привыкнуть ко всему.
Пушкин уехал, сказав, что приедет за мною в три часа с половиною.
С ужасом и содроганием отвратила я взор свой от места, где несчастные
приняли достойно заслуженную ими казнь!.. Александр Сергеевич указал мне его.
Искусственная природа бывает иногда так же хороша, как и настоящая.
Каменный остров, где Пушкин нанимает дачу, показался мне прелестен.
С нами вместе обедал один из искренних друзей Александра Сергеевича,
господин П"летнев" да три дамы, родственницы жены его; сама она больна после
родов и потому не выходила.
За столом я имела случай заметить странность в моем любезном хозяине; у
него четверо детей, старшая из них, девочка лет пяти, как мне казалось, сидела с
нами за столом; друг Пушкина стал говорить с нею, спрашивая, не раздумала ль она
идти за него замуж? "Нет, отвечало дитя, не раздумала". "А за кого ты
охотнее пойдешь, за меня или за папеньку?" "За тебя и за папеньку". "Кого ж
ты больше любишь, меня или папеньку?" "Тебя больше люблю и папеньку больше
люблю". "Ну а этого гостя, спросил Александр Сергеевич, показывая на меня,
любишь? хочешь за него замуж?" Девочка отвечала поспешно: "Нет, нет!" При этом
ответе я увидела, что Пушкин покраснел... неужели он думал, что я обижусь
словами ребенка?.. Я стала говорить, чтоб прервать молчание, которое очень
некстати наступило за словами девочки: "Нет, нет!" и спросила ее: "Как же это!
Гостя надобно бы больше любить". Дитя смотрело на меня недоверчиво и наконец
стало кушать; тем кончилась эта маленькая интермедия!.. но Александр
Сергеевич!.. отчего он покраснел?.. или это уже верх его деликатности, что даже
и в шутку, даже от ребенка не хотел бы он, чтоб я слышала что-нибудь не так
вежливое?.. или он имеет странное понятие о всех живущих в уездных городах?
15-го июля. Сегодня опять был у меня Александр Сергеевич; он привез с
собою мою рукопись, переписанную так, чтоб ее можно было читать: я имею дар
писать таким почерком, которого часто не разбираю сама, и ставлю запятые, точки
и запятые вовсе некстати, а к довершению всего у меня везде одно "е".
Отдавая мне рукопись, Пушкин имел очень озабоченный вид; я спросила о
причине. "Ах, у меня такая пропасть дел, что голова идет кругом... позвольте мне
оставить вас; я должен быть еще в двадцати местах до обеда". Он уехал.
Две недели Александр Сергеевич не был у меня; рукопись моя лежит!.. пора
бы пустить ее в дело. Я поехала сама на дачу к Пушкину его нет дома.
"Вы напрасно хотите обременить Пушкина изданием ваших записок, сказал
мне один из его искренних друзей, и именно тот, с которыми вместе обедала.
Разумеется, он столько вежлив, что возьмется за эти хлопоты, и возьмется очень
радушно, по поверьте, что это будет для нет о величайшим затруднением; он с
своими собственными делами не успевает управиться, такое их множество, где же
ему набирать дел еще и от других!.. Если вам издание ваших записок к спеху, то
займитесь ими сами или поручите кому другому".
Мне казалось, что Александр Сергеевич был очень доволен, когда я сказала,
что боюсь слишком обременить его, поручая ему издание моих записок, и что прошу
его позволить мне передать этот труд моему родственнику. Вежливый поэт сохранил,
однако ж, обычную форму в таких случаях. Он отвечал, что брался за это дело
очень охотно, вовсе не считая его обременением для себя; но если я хочу сделать
эту честь кому другому, то он не смеет противиться моей воле. "Впрочем,
прибавил он, прошу вас покорнейше во всем, в чем будете иметь надобность в
отношении к изданию ваших записок, употреблять меня, как одного из преданнейших
вам людей".
Так-то я имела глупость лишить свои записки блистательнейшего их
украшения... их высшей славы имени бессмертного поэта! Последняя ли уже это
глупость?.. Должна быть последняя, потому что она уже самая крупная!..
Записки мои печатаются! Но я ни о чем так мало не думаю, как о них, и ни
от чего не ожидаю так мало пользы, как от них!..
Не тою дорогою пошла я, которою надобно было идти!.. Теперь я вижу ее...
Ах, как она была б выгодна для меня... теперь светло вокруг меня, но поздно!..
Д. Ф. ФИКЕЛЬМОН
ИЗ ДНЕВНИКА
1829. 10 декабря. Пушкин, писатель, ведет беседу очаровательным образом
без притязаний, с увлечением и огнем; невозможно быть более некрасивым это
смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и
сохранил еще некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде.
1830. 13 января. Вчера 12-го мы доставили себе удовольствие поехать в
домино и масках по разным домам. Нас было восемь маменька, Катрин "гр. Е. Ф.
Тиренгаузен", г-жа Мейендорф и я, Геккерн, Пушкин, Скарятин и Фриц
"Лихтенштейн". Мы побывали у английской посольши, у Лудольфов и у Олениных. Мы
очень позабавились, хотя маменька и Пушкин были тотчас узнаны, и вернулись
ужинать к нам. Был прием в Эрмитаже, но послы были там без своих жен.
1830. 11 августа. Вяземский уехал в Москву и с ним Пушкин, писатель; он
приезжал сюда на некоторое время, чтобы устроить дела, а теперь возвращается,
чтобы жениться. Никогда еще он не был таким любезным, таким полным оживления и
веселости в разговоре невозможно быть менее притязательным и более умным в
манере выражаться.
1831. 21 мая. Пушкин приехал из Москвы и привез свою жену, но не хочет
еще ее показывать. Я видела ее у маменьки это очень молодая и очень красивая
особа, тонкая, стройная, высокая, лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с
кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, глаза зеленовато-карие,
светлые и прозрачные, взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, тонкие
черты, красивые черные волосы. Он очень в нее влюблен, рядом с ней его
уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, чего
ему недостает, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом,
без всякого педантства.
1831. 25 октября. Госпожа Пушкина, жена поэта, здесь "у Фикельмонов"
впервые явилась в свете; она очень красива, и во всем ее облике есть что-то
поэтическое ее стан великолепен, черты лица правильны, рот изящен и взгляд,
хотя и неопределенный, красив; в ее лице есть что-то кроткое и утонченное; я еще
не знаю, как она разговаривает, ведь среди 150 человек вовсе не разговаривают,
но муж говорит, что она умна. Что до него, то он перестает быть поэтом в ее
присутствии; мне показалось, что он вчера испытывал все мелкие ощущения, все
возбуждение и волнение, какие чувствует муж, желающий, чтобы его жена имела
успех в свете"
1831. 12 ноября. Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до
самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике
эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Она носит на челе печать
страдания. Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь
открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова ее склоняется, и
весь ее облик как будто говорит: "Я страдаю". Но и какую же трудную предстоит ей
нести судьбу быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин!
1832. Сентябрь. Госпожа Пушкина, жена поэта, пользуется самым большим
успехом; невозможно быть прекраснее, ни иметь более поэтическую внешность, а
между тем у нее немного ума и даже, кажется, мало воображения.
1832. 17 ноября. Графиня Пушкина "Э. К. Мусина-Пушкина" очень хороша в
этом году, она сияет новым блеском благодаря поклонению, которое ей воздает
Пушкин-поэт.
1832. 21 ноября. Самой красивой вчера была, однако ж, Пушкина, которую
мы прозвали поэтической, как из-за ее мужа, так и из-за ее небесной и
несравненной красоты. Это образ, перед которым можно оставаться часами, как
перед совершеннейшим созданием творца.
1837. 29 января. Сегодня Россия потеряла своего дорогого, горячо
любимого поэта Пушкина, этот прекрасный талант, полный творческого духа и силы!
И какая печальная и мучительная катастрофа заставила угаснуть этот прекрасный,
сияющий светоч, которому как будто предназначено была все сильнее и сильнее
освещать все, что его окружало, и который, казалось, имел перед собой еще долгие
годы!
Александр Пушкин, вопреки советам всех своих друзей, пять лет тому назад
вступил в брак, женившись на Наталье Гончаровой, совсем юной, без состояния и
необыкновенно красивой. С очень поэтической внешностью, но с заурядным умом и
характером она с самого начала заняла в свете место, подобавшее такой
неоспоримой красавице. Многие несли к ее ногам дань своего восхищения, но она
любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни. Она веселилась от души
и без всякого кокетства, пока один француз по фамилии Дантес, кавалергардский
офицер, усыновленный голландским посланником Геккерном, не начал за ней
ухаживать. Он был влюблен в течение года, как это бывает позволительно всякому
молодому человеку, живо ею восхищаясь, но ведя себя сдержанно и не бывая у них в
доме. Но он постоянно встречал ее в свете, и вскоре в тесном дружеском кругу
стал более открыто проявлять свою любовь. Одна из сестер госпожи Пушкиной, к
несчастью, влюбилась в него, и, быть может, увлеченная своей любовью, забывая о
всем том, что могло из-за этого произойти для ее сестры, эта молодая особа
учащала возможности встреч с Дантесом; наконец все мы видели, как росла и
усиливалась эта гибельная гроза! То ли одно тщеславие госпожи Пушкиной было
польщено и возбуждено, то ли Дантес действительно тронул и смутил ее сердце, как
бы то ни было, она не могла больше отвергать или останавливать проявления этой
необузданной любви. Вскоре Дантес, забывая всякую деликатность благоразумного
человека, вопреки всем светским приличиям, обнаружил на глазах всего общества
проявления восхищения, совершенно недопустимые по, отношению к замужней женщине.
Казалось при этом, что она бледнеет и трепещет под его взглядами, но было
очевидно, что она совершенно потеряла способность обуздывать этого человека и он
был решителен в намерении довести ее до крайности. Пушкин тогда совершил большую
ошибку, разрешая своей молодой и очень красивой жене выезжать в свет без него.
Его доверие к ней было безгранично, тем более что она давала ему во всем отчет и
пересказывала слова Да
нтеса большая, ужасная неосторожность! Семейное счастье начало уже нарушаться,
когда чья-то гнусная рука направила мужу анонимные письма, оскорбительные и
ужасные, в которых ему сообщались все дурные слухи, и имена его жены и Дантеса
были соединены с самой едкой, самой жестокой иронией. Пушкин, глубоко
оскорбленный, понял, что, как бы он лично ни был уверен и убежден в невинности
своей жены, она была виновна в глазах общества, в особенности того общества,
которому его имя дорого и ценно. Большой свет видел все и мог считать, что само
поведение Дантеса было верным доказательством невинности госпожи Пушкиной, но
десяток других петербургских кругов, гораздо более значительных в его глазах,
потому что там были его друзья, его сотрудники и, наконец, его читатели, считали
со виновной и бросали в нее каменья. Он написал Дантесу, требуя от него
объяснений по поводу его оскорбительного поведения. Единственный ответ, который
он получил, заключался в том, что он ошибается, так же как и другие, и что все
стремления Дантеса направлены только к девице Гончаровой, свояченице Пушкина.
Геккерн сам приехал просить ее руки для своего приемного сына. Так как молодая
особа сразу приняла это предложение, Пушкину нечего было больше сказать, но он
решительно заявил, что никогда не примет у себя в доме мужа своей свояченицы.
Общество с удивлением и недоверием узнало об этом неожиданном браке. Сразу стали
заключаться пари в том, что вряд ли он состоится и что это не что иное, как
увертка. Однако Пушкин казался очень довольным и удовлетворенным. Он всюду
вывозил свою жену: на балы, в театр, ко двору, и теперь бедная женщина оказалась
в самом фальшивом положении. Не смея заговорить со своим будущим зятем, не смея
поднять на него глаза, наблюдаемая всем обществом, она постоянно трепетала; не
желая верить, что Дантес предпочел ей сестру, она по наивности, или, скорее, по
своей удивительной простоте, спорила с мужем о возможности такой перемены в
сердце, любовью которого она дорожила, быть может, только из одного тщеславия.
Пушкин не хотел п
рисутствовать на свадьбе своей свояченицы, ни видеть их после нее, но общие
друзья, весьма неосторожные, надеясь привести их к примирению или хотя бы к
сближению, почти ежедневно сводили их вместе. Вскоре Дантес, хотя и женатый,
возобновил прежние приемы, прежние преследования. Наконец, на одном балу, он так
скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все
ужаснулись, а решение Пушкина было с тех пор принято окончательно. Чаша
переполнилась, больше не было никакого средства остановить нес
...Поділитися у соцмережах
