Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...частие. На
следующий же день он написал Геккерну-отцу, обвиняя его в сообщничестве, и
вызвал его в весьма оскорбительных выражениях. Ответил ему Дантес, приняв на
себя вызов за своего приемного отца. Этого-то и хотел Пушкин. В несколько часов
все было устроено: г. д'Аршиак из французского посольства стал секундантом
Дантеса, а бывший школьный товарищ Пушкина по фамилии Данзас его секундантом.
Все четверо поехали на острова, и там, среди глубокого снега, в пять часов
пополудни состоялась эта ужасная дуэль. Дантес выстрелил первый, Пушкин,
смертельно раненный, упал, но все же имел силы целиться в течение нескольких
секунд и выстрелить в него. Он ранил Дантеса в руку, видел, как тот пошатнулся,
и спросил: "Он убит?" "Нет", ответили ему. "Ну, тогда придется начать все
снова". Его перевезли домой, куда он прибыл, чувствуя себя еще довольно крепким.
Он попросил жену, которая подошла к двери, оставить его ненадолго одного.
Послали за докторами. Когда они прозондировали рану, он захотел узнать,
смертельна ли она. Ему ответили, что на сохранение его жизни очень мало надежды.
Тогда он послал за своими близкими друзьями: Жуковским, Вяземским, Тургеневым и
некоторыми другими. Он написал императору, поручая ему свою жену и детей. После
этого он разрешил войти своей глубоко несчастной жене, которая не хотела ни
поверить своему горю, ни понять его. Он повторял ей тысячу раз, и все с
возрастающей нежностью, что считает ее чистой и невинной, что должен был
отомстить за свою поруганную честь, но что он сам никогда не сом
невался ни в ее любви, ни в ее добродетели. Когда пришел священник, он
исповедался и исполнил все, что полагалось. Император, всегда великодушный и
благородный в тех случаях, где нужно сердце, написал ему эти драгоценные строки:
"Я тебя прощаю. Если нам не суждено больше увидеться на этой земле, утешь меня,
умри христианином и исполни свой последний долг. Что касается твоей жены и
детей, будь спокоен они будут моими". Пушкин, которого так часто упрекали в
либерализме, в революционном духе, поцеловал это письмо императора и велел ему
сказать, что он умирает с сожалением, так как хотел бы жить, чтобы быть его
поэтом и историком! Агония продолжалась 36 часов. В течение этих ужасных часов
он ни на минуту не терял сознания. Его ум оставался светлым, ясным, спокойным.
Он говорил о дуэли только для того, чтобы получить от своего секунданта обещание
не мстить за него и чтобы передать своим отсутствующим шурьям запрещение драться
с Дантесом. К тому же все, что он сказал своей жене, было ласково, нежно,
утешительно. Он ни от кого ничего не принимал, кроме как из ее рук. Обернувшись
к своим книгам, он им сказал: "Прощайте, друзья!" Наконец он как бы заснул,
произнеся слово "Кончина!" [Слово "Кончина" написано графиней Фикельмон порусски;
затем по-французски " C'est fini ".] "Все кончено". Жуковский,
который любил его, как отец, и все эти часы сидел около него, рассказывает, что
в это последнее мгновение лицо Пушкина как бы озарилось новым светом, а в
серьезном выражении его лица было словно удивление, точно он увидел нечто
великое, неожиданное и прекрасное. Эта очень поэтическая мысль достойна чистой,
невинной, глубоко верующей, ясной души Жуковского!
Несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее,
казалось, неудержимо влекло мрачное и глубокое отчаяние. Император был
великолепен во всем, что он сделал для этой несчастной семьи.
Дантес, после того как его долго судили, был разжалован в солдаты и выслан
за границу; его приемный отец, которого общественное мнение осыпало упреками и
проклятиями, просил отозвать его и покинул Россию вероятно, навсегда. Но какая
женщина посмела бы осудить госпожу Пушкину? Ни одна, потому что все мы находим
удовольствие в том, чтобы нами восхищались и нас любили, все мы слишком часто
бываем неосторожны и играем с сердцами в эту ужасную и безрасчетную игру! Мы
видели, как эта роковая история начиналась среди нас подобно стольким другим
кокетствам, мы видели, как она росла, увеличивалась, становилась мрачнее,
делалась такой горестной, она должна была бы стать большим и сильным уроком
несчастий, к которым могут привести непоследовательность, легкомыслие, светские
толки и неосторожные поступки друзей, но кто бы воспользовался этим уроком?
Никогда, напротив, петербургский свет не был так кокетлив, так легкомыслен, так
неосторожен в гостиных, как в эту зиму!
Печальна эта зима 1837 года, похитившая у нас Пушкина, друга сердца
маменьки, и затем у меня Ричарда Артура (?), друга, брата моей молодости, моей
счастливой и прекрасной неаполитанской молодости! Он скончался в Париже от
последствий гриппа, оставив молодую прелестную жену, двухлетнего сына и бедную
безутешную мать! Он был провидением своей многочисленной семьи и всех своих
друзей благородное и большое сердце, рыцарский и чистый характер, способный на
редкую и драгоценную дружбу, характер, какой можно встретить только по особой
милости бога! Его место в моем сердце остается пустым так же, как и место
Адели! Это два листа книги моей жизни, которые закрылись навсегда!
А. А. ФУКС
А. С. ПУШКИН В КАЗАНИ
1833 года, 6 сентября, задумавшись, сидела я в своем кабинете, ожидая к
себе нашего известного поэта Баратынского, который обещался заехать проститься,
и грустила о его отъезде. Баратынский вошел ко мне в комнату с таким веселым
лицом, что мне стало даже досадно. Я приготовилась было сделать ему упрек за
такой равнодушный прощальный визит, но он предупредил меня, обрадовав меня
новостью о приезде в Казань Александра Сергеевича Пушкина и о желании его видеть
нас. Надобно признаться, что такая неожиданная и радостная весть заставила меня
проститься с Баратынским гораздо равнодушнее, нежели как бывало прежде.
7 сентября, в 9 часов утра, муж мой ездил провожать Баратынского, видел
там Пушкина и в полчаса успел так хорошо с ним познакомиться, как бы они уже
долго жили вместе.
Пушкин ехал в Оренбург собирать сведенья для истории Пугачева и по той же
причине останавливался на одни сутки в Казани. Он знал, что в Казани мой муж,
как старожил, постоянно занимавшийся исследованием здешнего края, всего более
мог удовлетворить его желанию, и потому, может быть, и желал с нами
познакомиться.
В этот же день, поутру, Пушкин ездил, тройкою на дрожках, один к Троицкой
мельнице, по сибирскому тракту, за десять верст от города; здесь был лагерь
Пугачева, когда он подступал к Казани. Затем, объехав Арское поле, был в
крепости, обежал ее кругом и потом возвратился домой, где оставался целое утро,
до двух часов, и писал, обедал у Е. П. Перцова, с которым был знаком еще в
Петербурге; там обедал и муж мой.
В шесть часов вечера мне сказали о приезде к нам Пушкина. Я встретила его
в зале. Он взял дружески мою руку с следующими ласковыми словами: "Нам не нужно
с вами рекомендоваться; музы нас познакомили заочно, а Баратынский еще более". С
Карлом Федоровичем они встретились, как уже коротко знакомые.
Мы все сидели в гостиной. Ты знаешь, что я не могу похвалиться ни
ловкостью, ни любезностью, особенно при первом знакомстве, и потому долго не
могла прийти в свою тарелку; да к тому же и разговор был о Пугачеве: мне
казалось неловко в него вмешиваться.
Напившись чаю, Пушкин и К. Ф. поехали к казанскому первой гильдии купцу
Крупеникову, бывшему в плену у Пугачева, и пробыли там часа полтора; возвратясь
к нам в дом, у подъезда, Пушкин благодарил моего мужа. "Как вы добры, Карл
Федорович, сказал он, как дружелюбно и приветливо принимаете нас,
путешественников!.. Для чего вы это делаете? Вы теряете вашу приветливость
понапрасну: вам из нас никто этим не заплатит. Мы так не поступаем; мы в
Петербурге живем только для себя". Окончив говорить, он так сильно сжал руку
моего мужа, что несколько дней на ней были знаки от ногтей. Пушкин имел такие
большие ногти, что мне, право, они показались не менее полувершка.
По возвращении от Крупеникова прислали за моим мужем от одного больного;
он хотел было отказаться, но Пушкин принудил его ехать. Я осталась с моим
знаменитым гостем одна и, признаюсь, не была этим довольна. Он тотчас заметил
мое смущение и своею приветливою любезностью заставил меня с ним говорить, как с
коротким знакомым. Мы сели в моем кабинете. Он просил показать ему стихи,
написанные ко мне Баратынским, Языковым и Ознобишиным, читал их все сам вслух и
очень хвалил стихи Языкова. Потом просил меня непременно прочитать стихи моего
сочинения. Я прочла сказку "Жених", и он, слушая меня, как бы в самом деле
хорошего поэта, вероятно, из любезности, несколько раз останавливал мое чтение
похвалами, а иные стихи заставлял повторять и прочитывал сам.
После чтения он начал меня расспрашивать о нашем семействе, о том, где я
училась, кто были мои учители; рассказывал мне о Петербурге, о тамошней
рассеянной жизни и несколько раз звал меня туда приехать: "Приезжайте,
пожалуйста, приезжайте; я познакомлю с вами жену мою; поверьте, мы будем уметь
отвечать вам на казанскую приветливость не петербургской благодарностью".
Потом разговоры наши были гораздо откровеннее; он много говорил о духе
нынешнего времени, о его влиянии на литературу, о наших литераторах, о поэтах, о
каждом из них сказал мне свое мнение и наконец прибавил: "Смотрите, сегодняшний
вечер была моя исповедь; чтобы наши разговоры остались между нами".
Мой муж и Перцов приехали уже в десять часов, нашли нас в дружеской беседе
и поддержали наш литературный разговор. Пушкин, говоря о русских поэтах, очень
хвалил родного моего дядю, Гаврилу Петровича Каменева, возвратился опять в мой
кабинет, чтобы взглянуть на его портрет, и, посмотрев на него несколько минут,
сказал: "Этот человек достоин был уважения; он первый в России осмелился
отступить от классицизма. Мы, русские романтики, должны принести должную дань
его памяти: этот человек много бы сделал, ежели бы не умер так рано". Он просил
меня собрать все сведения о Каменеве и обещал написать его биографию.
Пушкин, без отговорок, несмотря на то что располагался до света ехать,
остался у нас ужинать и за столом сел подле меня. В продолжение ужина разговор
был о магнетизме. Карл Федорович не верит ему, потому что очень учен, а я не
верю, потому что ничего тут не понимаю. Пушкин старался всевозможными
доказательствами нас уверить в истине магнетизма.
"Испытайте, говорил он мне, когда вы будете в большом обществ,
выберите из них одного человека, вовсе вам незнакомого, который сидел бы к вам
даже спиною, устремите на него все ваши мысли, пожелайте, чтобы незнакомец
обратил на вас внимание, но пожелайте сильно, всею вашею душою, и вы увидите,
что незнакомый, как бы невольно, оборотится и будет на вас смотреть".
"Это не может быть, сказала я, как иногда я желала, чтобы на меня
смотрели, желала и сердцем и душою, но кто не хотел смотреть, не взглянул ни
разу".
Мой ответ рассмешил его. "Неужели это с вами случилось? О нет, я этому не
поверю; прошу вас, пожалуйста, верьте магнетизму и бойтесь его волшебной силы;
вы еще не знаете, какие он чудеса делает над женщинами?"
"Не верю и не желаю знать", отвечала я. "Но я уверяю вас, по чести,
продолжал он, я был очевидцем таких примеров, что женщина, любивши самою
страстною любовью, при такой же взаимной любви, остается добродетельною; но
бывали случаи, что эта же самая женщина, вовсе не любивши, как бы невольно, со
страхом, исполняет все желания мужчины даже до самоотвержения. Вот это-то и есть
сила магнетизма".
Я была очень рада, когда кончился разговор о магнетизме, хотя занял его
другой, еще менее интересный, о посещении духов, о предсказаниях и о многом,
касающемся суеверия.
"Вам, может быть, покажется удивительным, начал опять говорить Пушкин,
что я верю многому невероятному и непостижимому; быть так суеверным заставил
меня один случай. Раз пошел я с Н. В. В. ходить по Невскому проспекту, и из
проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы просили ее погадать и, не говоря о
прошедшем, сказать будущее. "Вы, сказала она мне, на этих днях встретитесь с
вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место;
потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; а третье, я
должна вам сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественною смертью..." Без
сомнения, я забыл в тот же день и о гадании и о гадальщице. Но спустя недели две
после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно
встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве при великом
князе Константине Павловиче и перешел служить в Петербург; он мне предлагал и
советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что цесаревич этого желает.
Вот первый раз после гадания, когда я вспоминал о гадальщице. Через несколько
дней после встречи с знакомым я в самом деле получил с почты письмо с деньгами;
и мог ли ожидать их? Эти деньги прислал мне лицейский товарищ, с которым мы,
бывши еще учениками, играли в карты, и я его обыгрывал. Он, получа после
умершего отца наследство, прислал мне долг, который я не только не ожидал, но и
забыл о нем. Теперь надо сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно
уверен..."
Суеверие такого образованного человека меня очень тогда удивило; я
упомянула о том в первом письме из чебоксарской поездки, напечатанной в 1833
году.
После ужина Пушкин опять пошел ко мне в кабинет. Пересматривая книги, он
раскрыл сочинения одного казанского профессора; видав в них прозу и стихи, он
опять закрыл книгу и, как бы с досадою, сказал; "О, эта проза и стихи! Как
жалки те поэты, которые начинают писать прозой; признаюсь, ежели бы я не был
вынужден обстоятельствами, я бы для прозы не обмакнул пера в чернила..." Он
просидел у нас до часу и простился с нами, как со старыми знакомыми; несколько
раз обнимал моего мужа и, кажется, оставил нас не с притворным сожалением,
сказавши при прощании: "Я никак не думал, чтобы минутное знакомство было
причиною такого грустного прощания; но мы в Петербурге увидимся".
Па другой день я встала в пять часов утра, написала на проезд нашего
знаменитого гостя стихи и послала их в восемь часов к Пушкину, но его не било
в Казани; он выехал на рассвете в Оренбург, а ко мне оставил письмо. Я,
простившись с ним, думала, что его обязательная приветливость была обыкновенною
светскою любезностью, но ошиблась. До самого конца жизни, где только было
возможно, он оказывал мне особенное расположение; не писав почти ни к кому, он
писал ко мне несколько раз в год и всегда собственною своею рукою; познакомил
меня заочно со всеми замечательнейшими русскими литераторами и наговорил им обо
мне столько для меня лестного, что я, по приезде моем в Москву и Петербург, была
удостоена их посещением...
Ф. Н. ГЛИНКА
УДАЛЕНИЕ А. С. ПУШКИНА ИЗ С.-ПЕТЕРБУРГА В 1820 ГОДУ
Познакомившись и сойдясь с Пушкиным с самого выпуска его из Лицея, я очень
его любил как Пушкина и уважал как в высшей степени талантливого поэта. Кажется,
и он это чувствовал и потому дозволял мне говорить ему прямо-напрямо насчет
тогдашней его разгульной жизни. Мне удалось даже отвести его от одной дуэли. Но
это постороннее: приступаю к делу. Раз утром выхожу я из своей квартиры (на
Театральной площади) и вижу Пушкина, идущего мне навстречу. Он был, как и
всегда, бодр и свеж; но обычная (по крайней мере, при встречах со мною) улыбка
не играла на его лице, и легкий оттенок бледности замечался на щеках.
Я к вам.
А я от себя!
И мы пошли вдоль площади. Пушкин заговорил первый:
Я шел к вам посоветоваться. Вот видите: слух о моих и не моих (под моим
именем) пиесах, разбежавшихся по рукам, дошел до правительства. Вчера, когда я
возвратился поздно домой, мой старый дядька объявил, что приходил в квартиру
какой-то неизвестный человек и давал ему пятьдесят рублей, прося дать ему
почитать моих сочинений и уверяя, что скоро принесет их назад. Но мой верный
старик не согласился, а я взял да и сжег все мои бумаги.
При этом рассказе я тотчас узнал Фогеля с его проделками.
Теперь, продолжал Пушкин, немного озабоченный, меня требуют к
Милорадовичу! Я знаю его по публике, но не знаю, как и что будет и с чего с ним
взяться... Вот я и шел посоветоваться с вами...
Мы остановились и обсуждали дело со всех сторон. В заключение я сказал
ему:
Идите прямо к Милорадовичу, не смущаясь и без всякого опасения. Он не
поэт; но в душе и рыцарских его выходках у него много романтизма и поэзии: его
не понимают! Идите и положитесь безусловно на благородство его души: он не
употребит во зло вашей доверенности.
Тут, еще поговорив немного, мы расстались: Пушкин пошел к Милорадовичу, а
мне путь лежал в другое место.
Часа через три явился и я к Милорадовичу, при котором, как при генералгубернаторе,
состоял я, по высочайшему повелению, по особым поручениям, в чине
полковника гвардии. Лишь только ступил я на порог кабинета, Милорадович,
лежавший на своем зеленом диване, окутанный дорогими шалями, закричал мне
навстречу:
Знаешь, душа моя! (это его поговорка) у меня сейчас был Пушкин! Мне ведь
велено взять его и забрать все его бумаги; но я счел более деликатным (это
тоже любимое его выражение) пригласить его к себе и уж от него самого
вытребовать бумаги. Вот он и явился, очень спокоен, с светлым лицом, и когда я
спросил о бумагах, он отвечал: "Граф! все мои стихи сожжены! у меня ничего не
найдется на квартире; но если вам угодно, все найдется здесь (указал пальцем
па свой лоб). Прикажите подать бумаги, я напишу все, что когда-либо написано
мною (разумеется, кроме печатного) с отметкою , что мое и что разошлось под
моим именем ". Подали бумаги. Пушкин сел и писал, писал... и написал целую
тетрадь ... Вон она (указывая на стол у окна), полюбуйся!.. Завтра я отвезу
ее государю. А знаешь ли Пушкин пленил меня своим благородным тоном и манерою
(это тоже его словцо) обхождения.
После этого мы перешли к очередным делам, а там занялись разговорами о
делах графа, о Вороньках (имение в Полтавской губернии), где он выстроил
великолепный дом, развел чудесный сад (он очень любил садоводство) и всем этим
хотел пожертвовать в пользу института для бедных девиц Полтавской губернии.
На другой день я постарался прийти к Милорадовичу поранее и поджидал
возвращения его от государя. Он возвратился, и первым словом его было:
Ну, вот дело Пушкина и решено!
Разоблачившись потом от мундирной формы, он продолжал:
Я вошел к государю с своим сокровищем, подал ему тетрадь и сказал:
"Здесь все, что разбрелось в публике, но вам, государь, лучше этого не читать!"
Государь улыбнулся на мою заботливость. Потом я рассказал подробно, как у нас
дело было. Государь слушал внимательно, а наконец спросил: "А что ж ты сделал с
автором ?" "Я?.. сказал Милорадович, я объявил ему от имени вашего
величества прощение !.." Тут мне показалось, продолжал Милорадович, что
государь слегка нахмурился. Помолчав немного, государь с живостью сказал: "Не
рано ли?!" Потом, еще подумав, прибавил: "Ну коли уж так, то мы распорядимся
иначе: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и, с соответствующим чином
и с соблюдением возможной благовидности, отправить его на службу на юг".
Вот как было дело. Между тем, в промежутке двух суток, разнеслось по
городу, что Пушкина берут и ссылают. Гнедич, с заплаканными глазами (я сам
застал его в слезах), бросился к Оленину; Карамзин, как говорили, обратился к
государыне; а (незабвенный для меня) Чаадаев хлопотал у Васильчикова, и всякий
старался замолвить слово за Пушкина. Но слова шли своею дорогою, а дело
исполнялось буквально по решению ...
Кто таков помянутый здесь Фогель? Фогель был одним из знаменитейших,
современных ему, агентов тайной полиции. В чине надбровного советника он
числился (для вида) по полиции; но действовал отдельно и самостоятельно. Он
хорошо говорил по-французски, знал немецкий язык, как немец, говорил и писал порусски,
как русский. Во время Семеновой истории он много работал и удивлял
своими донесениями. Служил он прежде у Вязмитинова, потом у Балашева, и вот один
из фактов его искусства в ремесле. В конце 1811 года с весьма секретными
бумагами на имя французского посла в С.-Петербурге выехал из Парижа тайный
агент. Его перехватили и перевезли прямо в Шлюссельбургские казематы, а коляску
его представили к Балашеву, по приказанию которого ее обыскали, ничего не нашли
и поставили с министерскими экипажами. Фогеля послали на разведку. Он разведал и
объявил, что есть надежда открыть, если его посадят, как преступника, рядом с
заключенным. Так и сделали. Там, отделенный только тонкою перегородкою от нумера
арестанта, Фогель своими вздохами, жалобами и восклицаниями привлек внимание
француза, вошел с ним в сношение, выиграл его доверенность и через два месяца
неволи вызнал всю тайну. Возвратясь в С.-Петербург, Фогель отправился прямо в
каретный сарай, снял правое заднее колесо у коляски, велел отодрать шину и из
выдолбленного под нею углубления достал все бумаги, которые, как оказавшиеся
чрезвычайно важными, поднес министру. Вот какого полета была эта птица,
носившаяся и над головою Пушкина!
Н. В. ГОГОЛЬ
ОТРЫВКИ ИЗ СТАТЕЙ
ИЗ СТАТЬИ "О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ СЛОВО"
Пушкин, когда прочитал следующие стихи из оды Державина к Храповицкому:
За слова меня пусть гложет,
За дела сатирик чтит...
сказал так: "Державин не совсем прав: слова поэта суть уже его дела".
ИЗ СТАТЬИ "О ЛИРИЗМЕ НАШИХ ПОЭТОВ"
Как умно определял Пушкин значение полномощного монарха и как он вообще
был умен во всем, что ни говорил в последнее время своей жизни! "Зачем нужно,
говорил он, чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем,
что закон дерево; в законе слышит человек что-то жесткое и небратское. С одним
буквальным исполненьем закона недалеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его
никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон,
которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без
полномощного монарха автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего
достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек
в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без
полномощного монарха то же, что оркестр без капельмейстера: как ни хороши будь
все музыканты, но если нет среди их одного такого, который бы движеньем палочки
всему подавал знак, никуды не пойдет концерт. А, кажется, он сам ничего не
делает, не играет ни на каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да
поглядывает на всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в
том и другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной дуракбарабан
или неуклюжий тулумбас. При нем и мастерская скрипка не смеет слишком
разгуляться на счет других: блюдет он общий строй, всего оживитель, верховодец
верховного согласья!" Как метко выражался Пушкин! Как понимал он значенье
великих истин! Это внутреннее существо силу самодержавного монарха он даже
отчасти выразил в одном своем стихотворении, которое, между прочим, ты сам
напечатал в посмертном собранье его сочинений, выправил даже в нем стих, а
смысла не угадал. Тайну его теперь открою. Я говорю об оде императору Николаю,
появившейся в печати под скромным именем: К Н***. Вот ее происхожденье. Был
вечер в Аничковом дворце, один из тех вечеров, к которым, как известно,
приглашались одни избранные из нашего общества. Между ними был тогда и Пушкин.
Все в залах уже собра
лося; но государь долго не выходил. Отдалившись от всех в другую половину дворца
и воспользовавшись первой досужей от дел минутой, он развернул "Илиаду" и
увлекся нечувствительно ее чтеньем во все то время, когда в залах давно уже
гремела музыка и кипели танцы. Сошел он на бал уже несколько поздно, принеся на
лице своем следы иных впечатлений. Сближенье этих двух противоположностей
скользнуло незамеченным для всех, но в душе Пушкина оно оставило сильное
впечатленье, и плодом его была следующая величественная ода, которую повторю
здесь всю. "..."
ИЗ СТАТЬИ "ЧЕТЫРЕ ПИСЬМА К РАЗНЫМ ЛИЦАМ ПО ПОВОДУ "МЕРТВЫХ ДУШ"
Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного
существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил
всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко
пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся
та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое
главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других
писателей. "..."
Когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мертвых душ" в том виде, как
они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был
охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а
наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес
голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин,
который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная
выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная
правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и
пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы
смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести "Мертвые души".
ИЗ СТАТЬИ "В ЧЕМ ЖЕ, НАКОНЕЦ СУЩЕСТВО РУССКОЙ ПОЭЗИИ И В ЧЕМ ЕЕ
ОСОБЕННОСТЬ"
Пушкин сильно на него "Жуковского" сердился за то, что он не пишет критик.
По его мненью, никто, кроме Жуковского, не мог так разъять и определить всякое
художественное произведение "..."
Из поэтов времени Пушкина более всех отделился Языков. "..." Когда
появились его стихи отдельной книгой, Пушкин сказал с досадой: "Зачем он назвал
их: Стихотворенья Языкова их бы следовало назвать просто: хмель! Человек с
обыкновенными силами ничего не сделает подобно
...Поділитися у соцмережах
