Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...вылечить испугом.
Раз Пушкин-ребенок гулял по роще. Он любил гулять, воображал себя богатырем,
расхаживал по роще и палкою сбивал верхушки и головки растений. Возвращаясь
домой после одной из прогулок, на дворе он встречает свою сумасшедшую сестру,
растрепанную, в белом платье, взволнованную. Она выбежала из своей комнаты.
Увидя Пушкина, она подбегает к нему и кричит: " Mon frиre, on me prend pour un
incendie " [брат, они меня приняли за пожар].
Дело в том, что для испуга к ней в окошко провели кишку пожарной трубы и
стали поливать ее водою. Пушкин, видно, знавший это, спокойно и с любезностью
начал уверять ее, что ее сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также
поливают.
У Пушкина был еще, кроме Льва, брат, который умер в малолетстве. Пушкин
вспоминал, что он перед смертью показал ему язык. Они прежде ссорились, играли;
и, когда малютка заболел, Пушкину стало его жаль, он подошел к кроватке с
участием; больной братец, чтобы подразнить его, показал ему язык и вскоре затем
умер (см. рассказ Шевырева; вероятно, это тот самый брат).
Следующий рассказ относится уже к совершенно другой эпохе жизни Пушкина.
Пушкин сообщал его за тайну Нащокину и даже не хотел на первый раз сказать имени
действующего лица, обещал открыть его после. Уже в нынешнее царствование, в
Петербурге, при дворе была одна дама, друг императрицы, стоявшая на высокой
степени придворного и светского значения. Муж ее был гораздо старше ее, и,
несмотря на то, ее младые лета не были опозорены молвою; она была безукоризненна
в общем мнении любящего сплетни и интриги света. Пушкин рассказал Нащокину свои
отношения к ней по случаю их разговора о силе воли. Пушкин уверял, что при
необходимости можно удержаться от обморока и изнеможения, отложить их до другого
времени. Эта блистательная, безукоризненная дама наконец поддалась обаяниям
поэта и назначила ему свидание в своем доме. Вечером Пушкину удалось пробраться
в ее великолепный дворец; по условию он лег под диваном в гостиной и должен был
дожидаться ее приезда домой. Долго лежал он, терял терпение, но оставить дело
было уже невозможно, воротиться назад опасно. Наконец после долгих ожиданий он
слышит: подъехала карета. В доме засуетились. Двое лакеев внесли канделябры и
осветили гостиную. Вошла хозяйка в сопровождении какой-то фрейлины: они
возвращались из театра или из дворца. Через несколько минут разговора фрейлина
уехала в той же карете. Хозяйка осталась одна. " Etes-vous lа ?" [Вы здесь?],
и Пушкин был перед нею. Они перешли в спальню. Дверь была заперта; густые,
роскошные гардины задернуты. Начались восторги сладострастия. Они играли,
веселились. Пред камином была разостлана пышная полость из медвежьего меха. Они
разделись донага, вылили на себя все духи, какие были в комнате, ложились на
мех... Быстро проходило время в наслаждениях. Наконец Пушкин как-то случайно
подошел к окну, отдернул занавес и с ужасом видит, что уже совсем рассвело, уже
белый день. Как быть? Он наскоро, кое-как оделся, поспешая выбраться. Смущенная
хозяйка ведет его к стеклянным дверям выхода, но люди уже встали. У самых двере
й они встречают дворецкого, итальянца. Эта встреча до того поразила хозяйку, что
ей сделалось дурно; она готова была лишиться чувств, но Пушкин, сжав ей крепко
руку, умолял ее отложить обморок до другого времени, а теперь выпустить его, как
для него, так и для себя самой. Женщина преодолела себя. В своем критическом
положении они решились прибегнуть к посредству третьего. Хозяйка позвала свою
служанку, старую, чопорную француженку, уже давно одетую и ловкую в подобных
случаях. К ней-то обратились с просьбою провести из дому. Француженка взялась.
Она свела Пушкина вниз, прямо в комнаты мужа. Тот еще спал. Шум шагов его
разбудил. Его кровать была за ширмами. Из-за ширм он спросил: "Кто здесь?"
"Это я", отвечала ловкая наперсница и провела Пушкина в сени, откуда он
свободно вышел: если б кто его здесь и встретил, то здесь его появление уже не
могло быть предосудительным. На другой же день Пушкин предложил итальянцудворецкому
золотом 1000 руб., чтобы он молчал, и хотя он отказывался от платы,
но Пушкин принудил его взять. Таким образом все дело осталось тайною. Но
блистательная дама в продолжение четырех месяцев не могла без дурноты вспомнить
об этом происшествии "..."
Пушкин был человек самого многостороннего знания и огромной начитанности.
Известный египтолог Гульянов, встретясь с ним у Нащокина, не мог надивиться, как
много он знал даже по такому предмету, каково языковедение. Он изумлял Гульянова
своими светлыми мыслями, меткими, верными замечаниями. Раз, Нащокин помнит, у
них был разговор о всеобщем языке. Пушкин заметил между прочим, что на всех
языках в словах, означающих свет, блеск, слышится буква "л". "..."
По словам Нащокина и жены его, Пушкин был исполнен предрассудков суеверия,
исполнен веры в разные приметы. Засветить три свечки, пролить прованское масло
(что раз он и сделал за обедом у Нащокина и сам смутился этою дурною приметою) и
проч. для него предвещало несчастие. В Петербург раз приехала гадательница
Киргоф. Никита и Александр Всеволодские и Мансуров (Павел), актер Сосницкий и
Пушкин отправились к ней (она жила около Морской). Сперва она раскладывала карты
для Всеволодского и Сосницкого. После них Пушкин попросил ее загадать и про
него. Разложив карты, она с некоторым изумлением сказала: "О! Это голова важная!
Вы человек не простой!" (то есть сказала в этом смысле, потому что, вероятно,
она не знала по-русски. Слова ее поразили Всеволодского и Сосницкого, ибо
действительно были справедливы). Она, между прочим, предвещала ему, что он умрет
или от белой лошади, или от белой головы (Weisskopf). После Пушкин в Москве
перед женитьбой, думая отправиться в Польшу, говорил, что, верно, его убьет
Вейскопф, один из польских мятежников, действовавших в тогдашнюю войну. Нащокин
сам не менее Пушкина мнителен и суеверен. Он носил кольцо с бирюзой против
насильственной смерти. В последнее посещение Пушкина (весною 1836 г. из Болдино
приезжал) Нащокин настоял, чтоб Пушкин принял от него такое же кольцо от
насильственной смерти. Нарочно было заказано оно; его долго делали, и Пушкин не
уехал, не дождавшись его: оно было принесено в 1 ночи, перед самым отъездом
Пушкина в Петербург. Но этот талисман не спас поэта: по свидетельству Данзаса,
он не имел его во время дуэли, а на смертном одре сказал Данзасу, чтобы он подал
ему шкатулку, вынул из нее это бирюзовое кольцо и отдал Данзасу, прибавивши:
"Оно от общего нашего друга". Сам Пушкин носил сердоликовый перстень. Нащокин
отвергает показание Анненкова, который говорил мне, что с этим перстнем
(доставшимся Далю) Пушкин соединял свое поэтическое дарование: с утратою его
должна была утратиться в нем и сила поэзии.
Нетерпеливость Пушкина, потребность быстрой смены обстоятельств, вообще
пылкий характер его выражается, между прочим, и в том, что он было хотел было
совсем оставить свою женитьбу и уехать в Польшу единственно потому, что свадьба
по денежным обстоятельствам не могла скоро состояться. ( NB. Венчание
происходило у Старого Вознесения на Никитской.) Нащокин был постоянно против
этого. Он даже имел с ним горячий разговор по этому случаю, в доме кн.
Вяземского. Намереваясь отправиться в Польшу, Пушкин все напевал Нащокину: "Не
женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи". "..."
Вот отношения Пушкина к царю и ко двору. Кроме разговора по приезде из
Михайловского, Пушкин еще писал к царю. Во время Турецкой кампании, когда царя в
Петербурге не было, кто-то из офицеров переписал и снова пустил в ход
"Гавриилиаду". Она попалась в руки к какому-то лицу, который донес об ней
синоду. Синод потребовал, чтоб нашли автора. Петербургский генерал-губернатор
послал за Пушкиным. (Эти обстоятельства Нащокин слышал не от самого Пушкина
(который не любил вспоминать "Гаврилиаду"), а от некоего Муханова, который был
адъютантом у ген.-губернатора.) Сначала Пушкин отозвался, что не один он писал и
чтоб его не беспокоили. Но губернатор послал за ним вторично. Тут Пушкин сказал,
что он не может отвечать на этот допрос, но так как государь позволил ему писать
к себе (стало быть, у них были разговоры), то он просит, чтобы ему дали
объясниться с самим царем. Пушкину дали бумаги, и он у самого губернатора
написал письмо к царю. Вследствие этого письма государь прислал приказ
прекратить преследование, ибо он сам знает, кто виновник этих стихов.
Пушкин очень любил царя и все его семейство. Императрица удивительно как
ему нравилась; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное
влечение. Но он отнюдь не доискивался близости ко двору. Когда он приехал с
женою в Петербург, то они познакомились со всею знатью (посредницею была
Загряжская). Графиня Нессельроде, жена министра, раз без ведома Пушкина взяла
жену его и повезла на небольшой Аничковский вечер: Пушкина очень понравилась
императрице. Но сам Пушкин ужасно был взбешен этим, наговорил грубостей графине
и, между прочим, сказал: "Я не хочу, чтоб жена моя ездила туда, где я сам не
бываю". Слова эти были переданы, и Пушкина сделали камер-юнкером. Но друзья,
Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камерюнкера:
до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи
вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить
грубостей самому царю. Впоследствии (как видно из письма к Нащокину) он
убедился, что царь не хотел его обидеть, и успокоился. Но камер-юнкерского
мундира у него не было. Многие его обвиняли в том, будто он домогался камерюнкерства.
Говоря об этом, он сказал Нащокину, что мог ли он добиваться, когда
три года до этого сам Бенкендорф предлагал ему камергера, желая его ближе иметь
к себе, но он отказался, заметив: "Вы хотите, чтоб меня так же упрекали, как
Вольтера!" "Мне не камер-юнкерство дорого, говорил он Нащокину, дорого то,
что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в
лентах и в мундирах". Пушкину действительно позволялось являться на балы в
простом фраке, что, конечно, оскорбляло придворную знать.
Будучи членом Академии русской словесности (жетоны Академии он приваживал
к Нащокину), Пушкин сильно добивался быть членом Академии наук, но Уваров не
допускал его, и это было одною из причин их неудовольствия.
Великий Гете, разговорившись с одним путешественником об России и слыша о
Пушкине, сказал: "Передайте моему собрату вот мое перо". Пером этим он только
что писал. Гусиное перо великого поэта было доставлено Пушкину. Он сделал для
него красный сафьянный футляр, на котором было напечатано: Перо Гете, и дорожил
им.
Ни наших университетов, ни наших театров Пушкин не любил. Не ценил
Каратыгина, ниже Мочалова. С Сосницким был хорош.
[Пушкин был великодушен, щедр на деньги. Бедному он не подавал меньше 25
рублей. Но он как будто старался быть скупее и любил показывать, будто он скуп.
Перед свадьбою ему надо было сшить фрак. Не желая расходоваться, он не сшил его
себе, а венчался и ходил во фраке Нащокина. В этом фраке, кажется, он и
похоронен.]
Натура могучая, Пушкин и телесно был отлично сложен, строен, крепок,
отличные ноги. В банях, куда езжал с Нащокиным тотчас по приезде в Москву, он,
выпарившись на полке, бросался в ванну со льдом и потом уходил опять на полок. К
концу жизни у него уже начала показываться лысина и волосы его переставали
виться.
Почти все произведения Пушкина были слышаны Нащокиным от него самого, еще
до печати. Между прочим, читая Бориса Годунова, на сцене у фонтана, Пушкин
сказывал ему, что эту сцену он сочинил, едучи куда-то на лошади верхом. Приехав
домой, он не нашел пера, чернила высохли, это его раздосадовало, и сцена была
записана не раньше, как недели через три; но в первый раз сочиненная им, она, по
собственным его словам, была несравненно прекраснее. ("И тайные стихи обдумывать
люблю...")
Нащокин помнит также, Пушкин говорил ему, что ему хотелось написать
стихотворение или поэму, где выразить это непонятное желание человека, когда он
стоит на высоте, броситься вниз. Это его занимало. "..."
В бытность Пушкина у Нащокина в Москве к ним приезживал Денис Васильевич
Давыдов. С живейшим любопытством, бывало, спрашивал он у Пушкина: "Ну что,
Александр Сергеевич, нет ли чего новенького?" "Есть, есть", приветливо
говаривал на это Пушкин и приносил тетрадку или читал ему что-нибудь наизусть.
Но все это без всякой натяжки, с добродушною простотою. "..."
По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину.
Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, принимал к
себе Гоголя, оказывал ему покровительство, заботился о внимании к нему публики,
хлопотал лично о постановке на сцену "Ревизора", одним словом, выводил Гоголя в
люди, Нащокин никак не может согласиться, чтобы Гоголь читал Пушкину свои
"Мертвые души" (см. Переписку, с. 145). Он говорит, что Пушкин всегда
рассказывал ему о всяком замечательном произведении. О Мертвых же душах не
говорил. Хвалил он ему "Ревизора", особенно "Тараса Бульбу". О сей последней
пьесе Пушкин рассказывал Нащокину, что описание степей внушил он. Пушкину какойто
знакомый господин очень живо описывал в разговоре степи. Пушкин дал случай
Гоголю послушать и внушил ему вставить в Бульбу описание степи. От себя
прибавлю, что здесь, верно, есть недоразумение и много можно сделать вопросов.
Иначе что за лгун Гоголь перед публикой. Нащокин, уважая талант Гоголя, не
уважает его как человека, противопоставляя его искание эффектов, самомнение
простодушию и доброте, безыскусственности Пушкина в этом он, конечно, до
некоторой степени прав.
Отношения "царя" к жене Пушкина. Сам Пушкин говорил Нащокину, что "царь",
как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз
проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда
шторы опущены. Сам Пушкин сообщал Нащокину свою совершенную уверенность в
чистом поведении Натальи Николаевны. "..."
У Пушкина был дальний родственник, некто Оболенский, человек без правил,
но не без ума. Он постоянно вел игру. Раз Пушкин в Петербурге (жил тогда на
Черной речке; дочери его Марье тогда было не больше двух лет) не имел вовсе
денег; он пешком пришел к Оболенскому просить взаймы. Он застал его за игрою в
банк. Оболенский предлагает ему играть. Не имея денег, Пушкин отказывается, но
принимает вызов Оболенского играть пополам. По окончании игры Оболенский остался
в выигрыше большом и по уходе проигравшего, отсчитывая Пушкину следующую ему
часть, сказал: "Каково! Ты не заметил, ведь я играл наверное!" Как ни нужны были
Пушкину деньги, но, услышав это, он, как сам выразился, до того пришел вне себя,
что едва дошел до двери и поспешил домой. "..."
"Пиковую даму" Пушкин сам читал Нащокину и рассказывал ему, что главная
завязка повести не вымышлена. Старуха графиня это Наталья Петровна Голицына,
мать Дмитрия Владимировича, московского генерал-губернатора, действительно
жившая в Париже в том роде, как описал Пушкин. Внук ее, Голицын, рассказывал
Пушкину, что раз он проигрался и пришел к бабке просить денег. Денег она ему не
дала, а сказала три карты, назначенные ей в Париже С.-Жерменем. "Попробуй",
сказала бабушка. Внучек поставил карты и отыгрался. Дальнейшее развитие повести
все вымышлено. Нащокин заметил Пушкину, что графиня не похожа на Голицыну, но
что в ней больше сходства с Натальей Кирилловной Загряжскою, другою старухою.
Пушкин согласился с этим замечанием и отвечал, что ему легче было изобразить
Загряжскую, чем Голицыну, у которой характер и привычки были сложнее.
В сентябре 1852 года я пробыл двое суток в Москве и два раза навещал
Нащокина. Как ни жалуется он на ослабление памяти, на трудность припоминать и
обращаться к драгоценным связям своим с Пушкиным, что всегда его расстроивает,
однако и этот раз кое-что удалось узнать. Нащокин повторяет, что покойник был не
только образованнейший, но и начитанный человек. Так, он очень хорошо помнит,
как он почти постоянно держал при себе в карманах одну или две книги и в
свободное время, затихнет ли разговор, разойдется ли общество, после обеда
принимался за чтение. Читая Шекспира, он пленился его драмой "Мера за меру",
хотел сперва перевести ее, но оставил это намерение, не надеясь, чтобы наши
актеры, которыми он не был вообще доволен, умели разыграть ее. Вместо перевода,
подобно своему "Фаусту", он передал Шекспирово создание в своем "Анджело". Он
именно говорил Нащокину: "Наши критики не обратили внимания на эту пьесу и
думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не
написал".
Стихи к пастырю церкви действительно написаны были к Филарету. Нащокин
полагал, не к Державину ли, обер-священнику, с которым, он помнит, Пушкин был в
каких-то сношениях; но в 1831 году Державина уже не было в живых. Шевырев
разрешил мое недоумение. Он спрашивал о том у самого высокопреосвященного,
который подтвердил дело и ласково улыбнулся, когда Шевырев ему стал говорить о
том.
Поэта Державина Пушкин не любил как человека, точно так, как он не уважал
нравственных достоинств в Крылове. Пушкин рассказывал, что знаменитый лирик в
пугачевщину сподличал, струсил и предал на жертву одного коменданта крепости,
изображенного в "Капитанской дочке" под именем Миронова. Разумеется, он ставил
высоко талант Державина и, как помнит Павел Войнович, восхищался особенно его
"Вельможею".
Нащокин беспрестанно повторяет, что на Пушкина много сочиняют и про него
выдумывают. Так, анекдот о 1-м апреле, рассказанный у Горчакова, сущая выдумка.
Нащокину раз предлагали нарисовать в альбом; он поручил это сделать своему
знакомому и, чтобы не присвоить себе чужого дола, подписался: "П. Нащокин. 1
апреля".
Горчаков слышал о том от него самого и по забывчивости или иначе какнибудь
приписал это Пушкину. "..."
Весною 1836 года. Пушкин приехал в Москву из деревни. Нащокина не было
дома. Дорогого гостя приняла жена его. Рассказывая ей о недавней потере своей,
Пушкин, между прочим, сказал, что, когда рыли могилу для его матери в
Святогорском монастыре, он смотрел на работу могильщиков и, любуясь песчаным,
сухим грунтом, вспомнил о Войниче (так он звал его иногда): "Если он умрет,
непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни
глины, как покойно ему будет здесь лежать". Жена Нащокина очень опечалилась этим
рассказом, так что сам Пушкин встревожился и всячески старался ее успокоить,
подавал воды и пр.
Пушкин несколько раз приглашал Нащокина к себе в Михайловское и имел
твердое намерение совсем его туда переманить и зажить с ним вместе и оседло.
Жженку называл Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет
полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок.
А. О. и К. О. РОССЕТЫ
ИЗ РАССКАЗОВ ПРО ПУШКИНА, ЗАПИСАННЫХ П. И. БАРТЕНЕВЫМ
Пушкин говаривал: "Если встречу Булгарина где-нибудь в переулке,
раскланяюсь и даже иной раз поговорю с ним; на большой улице у меня не хватает
храбрости".
Летом 1831 года в Царском Селе многие ходили нарочно смотреть на Пушкина,
как он гулял под руку с женою, обыкновенно около озера. Она бывала в белом
платье, в круглой шляпе, и на плечах свитая по-тогдашнему красная шаль.
Где-то на вечере, где были Жуковский, Вяземский и другие, зашла речь о
греческом восстании и об Ипсиланти, которого Пушкин защищал. Спорили, шумели, и
Пушкин говорил до того умно, что Жуковский ему сказал: "Ну, Пушкин, ты так умен,
что с тобою говорить невозможно; чувствуешь, что ты не прав, и, однако, с тобою
соглашаешься". Эти слова были неловкостью относительно других собеседников. Все
они это про себя почувствовали, по Пушкин тотчас же изгладил это впечатление,
отвечая на слова Жуковского самым громким и самым чистосердечным хохотом.
Когда появился "Полководец", Пушкин спрашивал молодого Россета (учившегося
в Пажеском корпусе), как находят эти стихи в его кругу, между военною молодежью,
и прибавил, что он не дорожит мнением знатного светского общества.
В Петербурге был некто Крюковской (хромой, служивший по кредитной части).
Он путешествовал, был у Шафарика и привез от него какую-то книгу для Пушкина, с
поручением просить у него "Современника". Через посредство Россета Крюковской
явился к Пушкину, провел у него два часа и получил в ответ, что Шафарику
совестно посылать "Современник", а если удастся издать что-нибудь поважнее,
тогда пошлет. Пушкин очаровал Крюковского.
В Петербурге жила некая княгиня Наталья Степановна и собирала у себя la
fine de la sociйtй [цвет общества]; но Пушкина не приглашала, находя его не
совсем приличным. Пушкин об ней говорил: "Ведь она только так прикидывается, в
сущности она русская труперда и толпега; но так как она все делает пофранцузски,
то мы будем ее звать: lа princesse-tolpege [княгиня толпеж (труперда
толстая, ленивая женщина; толпега бестолковая, неотесанная женщина)].
Княгиню Е. К. Воронцову Пушкин звал la princesse belvetrille [княгиня
Бельветрил]. Это оттого, что однажды в Одессе она, глядя на море, твердила
известные стихи:
Не белеют ли ветрила,
Не плывут ли корабли?
О подробностях своего одесского житья Пушкин не любил вспоминать, но
говорил иногда с сочувствием об Одессе, называя ее "летом песочница, зимой
чернильница" и повторяя какие-то стихи.
В июне 1836 года, когда Н. М. Смирнов уезжал за границу, Пушкин говаривал,
что ему тоже очень бы хотелось, да денег нет. Смирнов его убеждал засесть в
деревню, наработать побольше и приезжать к ним. Смирнов уверен был, что государь
пустил бы его. Тогда уже, летом 1836 года, шли толки, что у Пушкина в семье чтото
неладно: две сестры, сплетни, и уже замечали волокитство Дантеса. Гекерен
низенький старик, всегда улыбающийся, отпускающий шуточки, во все мешающийся.
Брюллов говорил про Пушкина: "Какой Пушкин счастливец! Так смеется, что
словно кишки видны".
Пушкин был на балу с женой-красавицею и, в ее присутствии, вздумал за кемто
ухаживать. Это заметили, заметила и жена. Она уехала с бала домой одна.
Пушкин хватился жены и тотчас поспешил домой. Застает ее в раздеванье. Она стоит
перед зеркалом и снимает с себя уборы. "Что с тобою? Отчего ты уехала?" Вместо
ответа Наталья Николаевна дала мужу полновесную пощечину. Тот как стоял, так и
покатился со смеху. Он забавлялся и радовался тому, что жена его ревнует, и сам
с своим прекрасным хохотом передавал эту сцену приятелям.
В воскресенье (перед поединком Пушкина) Россет пошел в гости к князю Петру
Ивановичу Мещерскому (зятю Карамзиной, они жили в д. Вельегорских) и из гостиной
прошел в кабинет, где Пушкин играл в шахматы с хозяином. "Ну что, обратился он
к Россету, вы были в гостиной; он уж там, возле моей жены?" Даже не назвал
Дантеса по имени. Этот вопрос смутил Россета, и он отвечал, запинаясь, что
Дантеса видел. Пушкин был большой наблюдатель физиономий; он стал глядеть на
Россета, наблюдал линии его лица и что-то сказал ему лестное. Тот весь
покраснел, и Пушкин стал громко хохотать над смущением двадцатилетнего офицера.
Осенью 1836 года Пушкин пришел к Клементию Осиповичу Россету и, сказав,
что вызвал на дуэль Дантеса, просил его быть секундантом. Тот отказывался,
говоря, что дело секундантов вначале стараться о примирении противников, а он
этого не может сделать, потому что не терпит Дантеса, и будет рад, если Пушкин
избавит от него петербургское общество; потом он недостаточно хорошо пишет пофранцузски,
чтобы вести переписку, которая в этом случае должна быть ведена
крайне осмотрительно; но быть секундантом на самом месте поединка, когда уже все
будет условлено, Россет был готов. После этого разговора Пушкин повел его прямо
к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо. Прочитав его, он обратился к
старшей своей свояченице Екатерине Николаевне: "Поздравляю, вы невеста; Дантес
просит вашей руки". Та бросила салфетку и побежала к себе. Наталья Николаевна за
нею. "Каков!" сказал Пушкин Россету про Дантеса.
Рассказывают, что Пушкин звал к себе в секунданты секретаря английского
посольства Мегенеса; он часто бывал у графини Фикельмон долгоносый англичанин
(потом был посол в Португалии), которого звали perrоquet malade [больной
попугай], очень порядочный человек, которого Пушкин уважал за честный нрав.
Пушкин говаривал Смирнову, что уже теперь нравственность в Петербурге
плоха, а посмотрите, что скоро будет un dйbacle complet [полный упадок].
Когда появились анонимные письма, посылать их было очень удобно: в это
время только что учреждена была городская почта. Князья Гагарин и Долгоруков
посещали иногда братьев Россет, живших вместе с Скалоном на Михайловской площади
в доме Занфтлебена. К. О. Россет получил анонимное письмо и по почерку стал
догадываться, что это от них. Он, по совету Скалона, не передал Пушкину ни
письма, ни своего подозрения; граф Соллогуб поехал к Пушкину для передачи
письма, но он тотчас изорвал его, сказав: " C'est une infamie, j'en ai rезu
dйjа aujourd'hui" [я знаю. Одно я уже получил сегодня].
Вяземские жили тут же, подле Мещерских, то есть близ дома Вельегорских, на
углу большой Итальянской и Михайловской площади (ныне Кочкурова).
А. О. Россет перекладывал тело Пушкина с дивана в гроб. "Я держал его за
икры, и мне припоминалось, какого крепкого, мускулистого был он сложения, как
развивал он свои силы ходьбою".
Граф Фикельмон явился на похороны в звездах; были Барант и другие. Но из
наших ни Орлов, ни Киселев не показались. Знать стала навещать умиравшего поэта,
только прослышав об участливом внимании царя. Стену в квартире Пушкина выломали
для посетителей.
В Вене старика Гекерна сухо приняли за эту историю, и русский посол Медем
не хотел быть на дипломатическом обеде у Меттерниха, куда приглашен был Гекерн.
Вас. Львович Давыдов в Сибири, услыхав от А. О. Россета подробности о
смерти Пушкина, плакал и
...Поділитися у соцмережах
