Жанр: Классика
Полное собрание сочинений с критикой
...валы;
К решеткам хлынули каналы.
Перед Невою
Народ бежал. Навстречу ей
Каналы хлынули; из труб
Фонтаны брызнули.
В первоначальных вариантах описания воспроизвел Пушкин в стихах и ходивший
по городу анекдот о гр. В. В. Толстом, позднее рассказанный кн. П. А.
Вяземским/*См. в Истории текста. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ .
Во всяком случае, Пушкин вполне имел право сказать в одном из своих
примечаний, сравнивая свое описание наводнения с описанием Мицкевича (у которого
изображен вечер перед наводнением): "наше описание вернее "...
3
По числу стихов "Медный Всадник" - одна из наиболее коротких поэм Пушкина.
В нем в окончательной редакции всего 464 стиха, тогда как в "Цыганах" - 537, в
"Полтаве" - около 1500 и даже в "Бахчисарайском фонтане" - около 600. Между тем
замысел "Медного Всадника" чрезвычайно широк, едва ли не шире, чем во всех
других поэмах Пушкина. На протяжении менее чем 500 стихов Пушкин сумел уместить
и думы Петра "на берегу варяжских волн", и картину Петербурга в начале XIX века,
и описание наводнения 1824 года, и историю любви и безумия бедного Евгения, и
свои раздумья над делом Петра. Пушкин нашел возможным даже позволить себе, как
роскошь, несколько шуток, например, упоминание о графе Хвостове.
Язык повести крайне разнообразен. В тех частях, где изображается жизнь и
думы чиновника, он прост, почти прозаичен, охотно допускает разговорные
выражения ("жизнь куда легка", "препоручу хозяйство", "сам большой" и т.п.).
Напротив, там, где говорится о судьбах России, язык совершенно меняется,
предпочитает славянские формы слов, избегает выражений повседневных, как,
например:
Прошло сто лет - и юный град.
Полнощных стран краса и диво.
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво.
Однако усеченных прилагательных Пушкин явно избегает, и во всей повести их
всего три: "вешни дни", "минувши времена", "сонны очи".
Своеобразную особенность стиха "Медного Всадника" составляет обилие цезур.
Ни в одной из своих поэм, писанных четырехстопным ямбом, не позволял себе Пушкин
так часто, как в "Медном Всаднике", остановки по смыслу внутри стиха. Повидимому,
в "Медном Всаднике" он сознательно стремился к тому, чтобы логические
деления не совпадали с делениями метрическими, создав этим впечатление крайней
непринужденности речи. Особенно много таких примеров в стихах, рассказывающих о
Евгении, например:
Сидел недвижный, страшно бледный
Евгений. Он страшился бедный
Не за себя.
Евгений за своим добром
Не приходил. Он скоро свету
Стал чужд. Весь день бродил пешком,
А спал на пристани.
Раз он спал
У Невской пристани. Дни лета
Клонились к осени. Дышал
Ненастный ветер.
Замечательно, что почти все новые отделы повести (как бы ее отдельные
главы) начинаются с полустиха, В общем приблизительно в трети стихов "Медного
Всадника" в середине стиха стоит точка, и более чем в половине внутри стиха есть
логическая остановка речи.
В употреблении рифм в "Медном Всаднике" Пушкин остался верен своему
правилу, высказанному им в "Домике в Коломне":
Мне рифмы нужны, все готов сберечь я.
В "Медном Всаднике" множество рифм самых обыкновенных (ночи - очи, конь -
огонь и т.д.), еще больше глагольных (сел - глядел, злились - носились, узнал -
играл и т.д.), но есть и несколько "редких" (солнца - чухонца, режет - скрежет)
и целый ряд "богатых" (живые - сторожевые, пени - ступени, завывая - подмывая,
главой - роковой и т. д.). Как и в других стихотворениях, Пушкин по произношению
свободно рифмует прилагательные на ый с наречиями на о (беззаботный - охотно).
По звуковой изобразительности стих "Медного Всадника" знает мало
соперников. Кажется, ни в одном из своих созданий не пользовался Пушкин так
часто, как в "петербургской повести", всеми средствами аллитерации, игры
гласными и согласными и т. п. Примером их может служить четверостишие:
И блеск, и шум, и говор балов,
А в час пирушки холостой
Ши пенье пен истых бокалов
И п унша п ламень голубой.
Но верха изобразительности достигает стих "Медного Всадника" в сцене
преследования бедного Евгения. Повторением одних и тех же рифм, повторением
несколько раз начальной буквы в стоящих рядом словах и упорным повторением
звуков к, г и х - дает Пушкин живое впечатление "тяжело-звонкого скаканья",
эхо которого звучит по пустой площади, как грохотанье грома.
И он по площади пуст ой
Бежит и слышит за соб ой
Как будто грома грохотанье,
Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостов ой.
И, озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко скачущем коне;
И во всю ночь безумец бедный
Куда стопы ни обращал,
За ним повсюду Всадник Медный
С тяжелым топотом скакал.
Однако в повести заметны и следы некоторой торопливости в обработке формы.
Три стиха остались вовсе без рифмы, а именно:
На город кинулась. Пред нею...
И не нашел уже следов...
А спал на пристани. Питался...
В первоначальных редакциях первый и последний из этих стихов имеют свою
рифму:
Всей тяжкой силою своею
Пошла на приступ. Перед нею
Народ бежал и скрылся вдруг.
А спал на пристани. Питался
Из окон брошенным куском;
Уже почти не раздевался,
И платье ветхое на нем
Рвалось и тлело...
Как известно, в 1826 году государь выразил желание лично быть цензором
Пушкина. Все свои новые произведения, до их напечатания, Пушкин должен был
представлять, через Бенкендорфа, в эту "высочайшую цензуру".
6 декабря 1833 года, вскоре по возвращении из Болдина, Пушкин обратился с
письмом к Бенкендорфу, прося позволения представить его сиятельству
"стихотворение", которое желал бы напечатать. Надо полагать, что то был "Медный
Всадник". 12 декабря рукопись "Медного Всадника" была уже возвращена Пушкину.
"Высочайшая цензура" нашла в повести целый ряд предосудительных мест.
Мы не знаем, как отнесся к запрещению повести сам Пушкин. Последние годы
своей жизни он провел в строгом духовном одиночестве и, по-видимому, никого не
посвящал в свою внутреннюю жизнь. В своих письмах он сделался крайне сдержан и
уже не позволял себе той увлекательной болтовни обо всем, что его интересует,
которая составляет главную прелесть его писем из Михайловского. Даже в записях
своего дневника, который он вел последние годы жизни, Пушкин был очень осторожен
и не допускал ни одного лишнего слова.
В этом дневнике под 14 декабря записано: "11-го получено мною приглашение
от Бенкендорфа явиться к нему на другой день утром. Я приехал. Мне возвращают
Медный Всадник с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшей
цензурою; стихи:
И перед младшею столицей
Померкла старая Москва,
Как перед новою царицей
Порфироносная вдова -
вымараны. На многих местах поставлен - ? - . Все это делает мне большую разницу.
Я принужден был переменить условие со Смирдиным".
Ничего больше не узнаем мы и из писем Пушкина. В декабре 1833 года он
писал Нащокину: "Здесь имел я неприятности денежные: я сговорился было со
Смирдиным и принужден был уничтожить договор, потому что Медного Всадника
цензура не пропустила. Это мне убыток". Ему же Пушкин повторял в другом,
позднейшем письме: "Медный Всадник не пропущен, - убытки и неприятности".
Погодину, в ответ на его вопрос, Пушкин сообщил кратко: "Вы спрашиваете о Медном
Всаднике, о Пугачеве и о Петре. Первый не будет напечатан".
Из этих сухих сообщений можно заключить только то, что Пушкин хотел
напечатать "петербургскую повесть" (значит, считал ее законченной, обработанной)
и что он познакомил с ней своих друзей.
Сам Пушкин верил, что его рукописи рассматриваются непосредственно
государем. Он полагал, что и рукопись "Медного Всадника" возвращена ему "с
замечаниями государя". Но в настоящее время достаточно выяснено, что рукописи
Пушкина рассматривались в канцелярии Бенкендорфа и что государь только повторял,
иногда сохраняя все полемические выпады, критические замечания этой канцелярии.
Внутренний смысл "Медного Всадника", конечно, этой цензурой понят не был, но
целый ряд отдельных выражений показался ей недопустимым.
До нас дошла, по-видимому, та самая рукопись, которая была представлена на
рассмотрение государю (Пушкин пишет: "Мне возвращен Медный Всадник..."). В
этой рукописи стихи о "померкшей Москве", о которых Пушкин говорит в дневнике,
зачеркнуты карандашом и сбоку отмечены знаком NB. Знак вопроса поставлен против
тех стихов, где впервые появляется Медный Всадник.
Над возмущенною Невою
Стоит с простертою рукою
Кумир на бронзовом коне.
Во второй части знак вопроса поставлен против повторения этих стихов:
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне.
Далее отмечены и подчеркнуты три последних стиха в четверостишии:
Кто неподвижно возвышалс
Во мраке медною главой,
Того, чьей волей роковой
Над морем город основался.
Еще далее отмечены стихи:
О, мощный властелин Судьбы,
Не так ли ты над самой бездной,
На высоте, уздой железной,
Россию поднял на дыбы?
Наконец, подчеркнуты выражения "горделивый истукан" и "строитель
чудотворный" и отчеркнуты все стихи, начиная со слов безумца, обращенных к
"кумиру", до конца страницы.
В другой рукописи, списке, сделанном писарской рукой, сохранились следы
поправок Пушкина, начатых, видимо, с целью смягчить указанные ему выражения.
Слово "кумир" Пушкин заменил словом "седок" и в четверостишии о "померкшей
Москве" восстановил первоначальный вариант второго стиха ("Главой склонилася
Москва"). Однако до конца Пушкин своих поправок не довел и предпочел отказаться
от печатания повести. "Поэма Пушкина о наводнении превосходна, но исчеркана
(т.е. исчеркана цензурою), и потому не печатается", - писал кн. П. Вяземский А.
И. Тургеневу.
При жизни Пушкина из "Медного Всадника" был напечатан только отрывок
"Вступления" под заглавием "Петербург". По смерти Пушкина повесть была
напечатана с поправками Жуковского, по-своему смягчившего все спорные места.
Долгое время Россия знала одно из значительнейших созданий Пушкина только в
искаженном виде. Исправление текста по подлинным рукописям Пушкина, начатое
Анненковым, продолжалось до последнего времени. Подлинное чтение стихов о
"кумире" восстановлено только в издании П. Морозова 1904 года. Однако некоторые
стихи только в настоящем издании впервые появляются в том виде, как их написал
Пушкин. 1909
Вл. Соловьев
СУДЬБА ПУШКИНА
I
Есть предметы, о которых можно иметь неверное или недостаточное понятие -
без прямого ущерба для жизни. Интерес истины относительно этих предметов есть
только умственный, научно-теоретический, хотя сами они могут иметь большое
реальное и практическое значение. До конца XVII столетия все люди, даже ученые,
имели неверное понятие о воде - ее считали простым телом, однородным элементом
или стихией, пока знаменитый Лавуазье не разложил ее состава на два элементарные
газа: кислород и водород. То, что сделал Лавуазье, имело большую теоретическую
важность, - недаром от него ведется начало настоящей научной химии; и этим его
открытие оказывало, конечно, косвенное влияние и на практическую жизнь со
стороны ее материальных интересов, которым хорошая химия может служить более
успешно, чем плохая. Но прямого воздействия на практическое житейское значение
собственно воды анализ Лавуазье не мог иметь. Чтобы умываться, или поить
животных, или вертеть мельничные колеса, или даже двигать паровоз, нужна только
сама вода, а не знание ее состава или ее химической формулы. Точно так же мы
пользуемся светом и теплотою совершенно независимо от наших правильных или
неправильных понятий, от нашего знания или незнания в области астрономии и
физики. Во всех подобных случаях для житейского употребления предмета достаточно
опытных житейских сведений о его внешних свойствах, совершенно независимо от
точного теоретического познания его природы, и самый великий ученый не имеет
здесь никакого преимущества пред дикарем и невеждою.
Но есть предметы порядка духовного, которых жизненное значение для нас
прямо определяется, кроме их собственных реальных свойств, еще и тем понятием,
которое мы о них имеем. Одного из таких предметов касается настоящий очерк.
Есть нечто, называемое судьбой, - предмет хотя не материальный, но тем
не менее вполне действительный. Я разумею пока под судьбою тот факт, что ход и
исход нашей жизни зависит от чего-то кроме нас самих, от какой-то превозмогающей
необходимости, которой мы волей-неволей должны подчиниться. Как факт, это
бесспорно: существование судьбы в этом смысле признается всеми мыслящими
людьми, независимо от различия взглядов и степеней образования. Слишком
очевидно, что власть человека, хотя бы самого упорного и энергичного, над ходом
и исходом его жизни имеет очень тесные пределы. Но вместе с тем легко усмотреть,
что власть судьбы над человеком при всей своей несокрушимой извне силе
обусловлена, однако, изнутри деятельным и личным соучастием самого человека.
Так как мы обладаем внутренними задерживающими деятелями, разумом и волей, то
определяющая наше существование сила, которую мы называем судьбою, хотя и
независима от нас по существу, однако может действовать в нашей жизни только
через нас, только под условием того или иного отношения к ней со стороны нашего
сознания и воли. В состав той необходимости, которою управляются наши
жизненные происшествия, необходимо заключается и наше собственное личное
отношение к этой необходимости; а это отношение, в свою очередь, необходимо
связано с тем, как мы понимаем господствующую в нашей жизни силу, так что
понятие наше о судьбе есть также одно из условий ее действия через нас. Вот
почему иметь верное понятие о судьбе важнее для нас, нежели знать химический
состав воды или физические законы тепла и света.
Столь важное для всех людей истинное понятие судьбы издревле дано и всем
доступно. Но при особом развитии если не ума, то умственных требований, каким
нынешнее время отличается от прежних эпох, самые верные понятия никем не
принимаются на веру; они должны вывести свою достоверность посредством
рассуждений из данного опыта.
Для полного и методического оправдания того верного понятия о судьбе,
которое мы находим в универсальной вере человечества, потребовалась бы целая
метафизическая система, подтвержденная сложными историческими и социологическими
исследованиями. В настоящем кратком очерке я хотел только ослабить некоторые
ложные ходячие мнения об этом важном предмете и с помощью одного яркого и
особенно для нас, русских, близкого исторического примера намекнуть на истинный
характер того, что называется судьбою.
II
В житейских разговорах и в текущей литературе слово судьба
сопровождается обыкновенно эпитетами более и менее порицательными: "враждебная"
судьба, "слепая", "беспощадная", "жестокая" и т. д. Менее резко, но все-таки с
некоторым неодобрением говорят о "насмешках" и об "иронии" судьбы. Все эти
выражения предполагают, что наша жизнь зависит от какой-то силы, иногда
равнодушной или безразличной, а иногда и прямо неприязненной и злобной. В первом
случае понятие судьбы сливается с ходячим понятием о природе, для которой
равнодушие служит обычным эпитетом:
И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
Когда в понятии судьбы подчеркивается это свойство - равнодушие, то под
судьбою разумеется собственно не более как закон физического мира.
Во втором случае, - когда говорится о судьбе как враждебной силе, -
понятие судьбы сближается с понятием демонического, адского начала в мире,
представляется ли оно в виде злого духа религиозных систем, или в виде безумной
мировой воли, как у Шопенгауэра.
Конечно, есть в действительности и то, и другое; есть и закон равнодушной
природы, есть и злое, сатаническое начало в мироздании, и нам приходится иметь
дело с тем, и с другим. Но от этих ли сил мы зависим окончательно, они ли
определяют общий ход нашей жизни и решают ее исход, - они ли образуют нашу
судьбу?
Сила, господствующая в жизни лиц и управляющая ходом событий, конечно,
действует с равною необходимостью везде и всегда; все мы одинаково подчинены
судьбе. Но есть люди и события, на которых действие судьбы особенно явно и
ощутительно; их прямо и называют роковыми, или фатальными, и, конечно, на них
нам всего легче рассмотреть настоящую сущность этой превозмогающей силы.
Хотя вообще мне давно было ясно, что решающая роль в нашем существовании
не принадлежит ни "равнодушной природе", ни духовной силе зла, хотя я был твердо
убежден в истинности третьего взгляда, но применить его к некоторым особым
роковым событиям я долго не умел. Я был уверен, что и они непременно как-нибудь
объясняются с истинной точки зрения, но я не видел этого объяснения, и не мог
примириться в душе с непонятными фактами. В них ощущалась какая-то смертельная
обида, как будто прямое действие какой-то враждебной, злобной и злорадной силы.
Острее всего такое впечатление производила смерть Пушкина. Я не помню
времени, когда бы культ его поэзии был мне чужд. Не умея читать, я уже много
знал из него наизусть, и с годами этот культ только возрастал. Немудрено потому,
что роковая смерть Пушкина, в расцвете его творческих сил, казалась мне вопиющей
неправдою, нестерпимою обидою, и что действовавший здесь рок не вязался с
представлением о доброй силе,
Между тем, постоянно возвращаясь мыслью к этому мучительному предмету,
останавливаясь на давно известных фактах и узнавая новые подробности, благодаря
обнародованным после 1880 и особенно после 1887 года документам, я должен был,
наконец, придти к печальному утешению;
Жизнь его не враг отъял, -
Он своею силой пал,
Жертва гибельного гнева,
своею силой или, лучше сказать, своим отказом от той нравственной силы,
которая была ему доступна и пользование которою было ему всячески облегчено.
Ни эстетический культ пушкинской поэзии, ни сердечное восхищение лучшими
чертами в образе самого поэта не уменьшаются от того, что мы признаем ту истину,
что он сообразно своей собственной воле окончил свое земное поприще. Ведь
противоположный взгляд, помимо своей исторической неосновательности, был бы
унизителен для самого Пушкина. Разве не унизительно для великого гения быть
пустою игрушкою чуждых внешних воздействий, и притом идущих от таких людей, для
которых у самого этого гения и у его поклонников не находится достаточно
презрительных выражений.
Главная ошибка здесь в том, что гений принимается только за какое-то чудо
природы, и забывается, что дело идет о гениальном человеке. Он по природе
своей выше обыкновенных людей, - это бесспорно, - но ведь и обыкновенные люди
также по природе выше многих других существ, например животных, и если эта
сравнительная высота обязывает всякого обыкновенного человека соблюдать свое
человеческое достоинство и тем оправдывать свое природное преимущество перед
животными, то высший дар гения тем более обязывает к охранению этого высшего,
если хотите - сверхчеловеческого достоинства. Но не настаивая слишком на этой
градации, которая осложняется обстоятельствами другого рода, во всяком случае
должно сказать, что гениальный человек обязан по крайней мере к сохранению
известной, хотя бы наименьшей, минимальной, степени нравственного человеческого
достоинства, подобно тому, как от самого обыкновенного человека мы требуем по
крайней мере тех добродетелей, к которым способны и животные, как, например,
родительская любовь, благодарность, верность.
Утверждать, что гениальность совсем ни к чему не обязывает, что гению все
позволено, что он может без вреда для своего высшего призвания всю жизнь
оставаться в болоте низменных страстей, это - грубое идолопоклонство, фетишизм,
который ничего не объясняет, и сам объясняется лишь духовною немощью своих
проповедников. Нет! если гений есть благородство по преимуществу, или высшая
степень благородства, то он по преимуществу, и в высшей степени обязывает. С
точки зрения этой нравственной аксиомы взглянем на жизнь и судьбу Пушкина.
III
Менее всего желал бы я, чтобы этот мой взгляд был понят в смысле прописной
морали, обвиняющей поэта за его нравственную распущенность и готовой утверждать,
что он погиб в наказание за свои грехи против "добродетели", в тесном значении
этого слова.
Сильная чувственность есть материал гения. Как механическое движение
переходит в теплоту, а теплота - в свет, так духовная энергия творчества в своем
действительном явлении (в порядке времени или процесса) есть превращение
низших энергий чувственной души. И как для произведения сильного света
необходимо сильное развитие теплоты, так и высокая степень духовного творчества
(по закону здешней, земной жизни) предполагает сильное развитие чувственных
страстей. Высшее проявление гения требует не всегдашнего бесстрастия, а
окончательного преодоления могучей страстности, торжества над нею в
решительные моменты.
Естественные условия для такого торжества были и у Пушкина. С необузданною
чувственною натурой у него соединялся ясный и прямой ум. Пушкин вовсе не был
мыслителем в области умозрения, как не был и практическим мудрецом; но здравым
пониманием насущных нравственных истин, смыслом правды он обладал в высокой
степени. Ум его был уравновешенный, чуждый всяких болезненных уклонений. Среди
самой пламенной страсти он мог сохранять ясность и отчетливость сознания, и если
его можно в чем упрекнуть с этой стороны, то разве только в излишней трезвости и
прямолинейности взгляда, в отсутствии всякого практического или житейского
идеализма. Вся высшая идейная энергия исчерпывалась у него поэтическими
образами и звуками, гениальным перерождением жизни в поэзию, а для самой
текущей жизни, для житейской практики, оставалась только проза, здравый смысл и
остроумие с веселым смехом.
Такое раздвоение между поэзией, т. е. жизнью творчески просветленною и
жизнью действительною или практическою, иногда бывает поразительно у Пушкина,
Люди, незнакомые прежде с биографическими подробностями о нем, нашли, конечно,
много неожиданного в новейших изданиях его переписки,
Одно из лучших и самых популярных стихотворений нашего поэта говорит о
женщине, которая в "чудное мгновение" первого знакомства поразила его "как
мимолетное виденье, как гений чистой красоты"; затем время разлуки с нею было
для него томительным рядом пустых и темных дней, и лишь с новым свиданием
воскресли для души "и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь".
Давно было известно лицо, к которому относилось это стихотворение, и читатель
Пушкина имел прежде полное основание представлять себе если не эту даму, то, во
всяком случае, отношение к ней поэта, в самом возвышенном, идеальном освещении.
Но теперь, после появления в печати некоторых писем о ней, оказывается, что ее
образ в стихотворении "Я помню чудное мгновенье" есть даже не то, что в
гегельянской эстетике называется Schein der Idee, а скорее подходит к тому, что
на юридическом языке обозначается как "сообщение заведомо неверных сведений". В
одном интимном письме, писанном приблизительно в то же время, как и
стихотворение, Пушкин откровенно говорит об этой самой даме, но тут уже вместо
гения чистой красоты, пробуждающего душу и воскрешающего в ней божество,
является "наша вавилонская блудница, Анна Петровна",
Спешу предупредить возможное недоразумение. Никому нет дела до того,
какова была в действительности дама, прославленная Пушкиным. Хотя я совершенно
уверен, что он сильно преувеличивал и что апокалиптический образ нисколько не
характеристичен для этой доброй женщины, но дело не в этом. Если бы оказалось,
что действительное чудовище безнравственности было искренно принято каким-нибудь
поэтом за гения чистой красоты и воспето в таком смысле, то от этого поэтическое
произведение ничего не потеряло бы не только с точки зрения поэзии, но и с точки
зрения личного и жизненного достоинства самого поэта. Ошибка в фальшь не
ставится. Но в настоящем случае нельзя не видеть именно некоторой фальши, хотя,
конечно, не в грубом смысле этого слова. Представляя обыкновенную женщину как
высшее неземное существо, Пушкин сейчас сам ясно замечал и резко высказывал, что
это неправда, и даже преувеличивал свою неправду. Знакомая поэта, конечно, не
была ни гением чистой красоты, ни вавилонскою блудницею, а была "просто приятною
дамою" или даже, может быть, "дамою приятною во всех отношениях". Но
замечательно, что в преувеличенном ее порицании у Пушкина не слышится никакой
горечи разочарования, которая говорила бы за жизненную искренность и цельность
предыдущего увлечения, - откровенный отзыв высказан в тоне веселого балагурства,
в полном контрасте с тоном стихотворения.
Более похоже на действительность другое стихотворение Пушкина, обращенное
к тому же лицу, но и оно находится в противоречии с тоном и выражениями его
писем.
Когда твои младые лета
Позорит шумная молва,
И ты, по приговору света,
На честь утратила права;
Один среди толпы холодной,
Твои страданья я делю
И за тебя мольбой бесплодной
Кумир бесчувственный молю.
Но свет... Жестоких осуждений
Не изменяет он своих;
Он не карает заблуждений,
Но тайны требует для них.
Достойны равного презрень
Его тщеславная любовь
И лицемерные гоненья -
К забвенью сердце приготовь;
Не пей мучительной отравы;
Оставь блестящий душный круг,
Оставь безумные забавы:
Тебе один остался друг.
Нельзя, в самом деле, не пожалеть о глубоком несчастий этой женщины: у нее
остался только один друг и заступник от "жестоких осуждений", - да и тот называл
ее вавилонскою блудницей! Каковы же были осуждения!
IV
Если не признавать вдохновения как самостоятельного источника поэзии, то,
сопоставляя стихотворение "Я помню чудное мгновенье" с прозаическим отзывом
Пушкина, можно сделать только одно заключение, что стихи просто выдуманы, что их
автор никогда не видел того образа и никогда не испытал тех чувств, которые там
выражены. Но, отрицая поэтическое вдохновение,
...Поділитися у соцмережах
